***
«…Позорище…»
Именно это слово Шинджуро — бывший Столп Пламени, а ныне опустившийся до низов человек с пустым, выжженным от алкоголя взглядом — бросил в спину своему старшему сыну, когда они случайно пересеклись на кухне. Редкость. Обычно он либо лежал пластом в своей комнате с бутылкой, либо спал беспробудным сном, либо растворялся в ближайшем баре — среди таких же затхлых призраков прошлого, как и он сам. За всё время, что Кёджуро провёл дома, это был первый и, похоже, последний их разговор.И этот разговор оказался роковым
…
— Говорил же я тебе... не лезь туда!,– с раздражением рявкнул Шинджуро, и перегар с его губ ударил хуже пощёчины, – А ты полез вопреки моим словам, посмел ослушаться меня, как последний идиот! ВИДИШЬ К ЧЕМУ ВСЁ ПРИВЕЛО?! Посмотри, во что ты превратился… позорище, лучше бы тебя не было вообще, – проговорил свои высказывания грубым голосом, указывая пальцем на своего старшего сына, как бы подтверждая собственные слова. Кеджуро промолчал. Не потому что не было слов — они не имели смысла. И не потому что боялся — страха не осталось. Только усталость. Как будто это не он, а его оболочка, марионетка без нити! Обед прошёл под гнётом тишины. Даже ложки не звякали — настолько все были напряжены. Сёнджуро также молчал, прижав плечи. Если бы он заговорил, отец тут же бы нашёл, за что задеть и его. Кёджуро украдкой смотрел на брата, и увидел в его ответном взгляде безмолвную мольбу: «Не слушай. Не верь ему. Я с тобой».…
Позорище… позорище… позорище… Это слово теперь звенело в голове Кёджуро, будто оно вытесняло всё остальное. Он знал, что прежде нашёл бы способ справиться. Улыбнулся бы, встал, пошёл дальше. Поднял бы плечи. Проговорил бы что-нибудь весёлое! Ободрил бы брата, отца, даже соседского пса, если надо! Но… не сейчас. С той самой ночи шесть месяцев назад — с того боя, с того дерева, в которое он врезался с треском разбитых рёбер и мечты — всё в нём будто треснуло изнутри. Его не сломали — его откололи от самого себя. Теперь это был совсем не тот Кёджуро, что до битвы с Высшей Луной. Теперь больше не столп. Не защитник. А… осколок. Разбили ту самую искреннюю улыбку. Лучше и правда было умереть тогда, чтобы его запомнили, как сильного борца за жизни людей.
***
«Позже. Ночь»
Позже, когда дом затих, Кёджуро попросил у младшего брата ночную вылазку во двор. Объяснил всё просто: — Хочу выйти во двор. Подышать свежим воздухом. Ночью звёзды… греют лучше, чем унылый потолок в комнате. Поможешь? Он, как всегда, изобразил свою лучшую улыбку — почти правдивую, почти живую. Из последних сил поддерживал образ прежнего себя. Он не мог позволить брату видеть то, что творится внутри. Сёнджуро нахмурился: — Зима скоро. Там холодно. Не простудись. Надень что-нибудь потеплее. — Спасибо, что заботишься. Можешь даже пледом накрыть, — усмехнулся Кёджуро, — но давай сойдёмся хотя бы на тёплой куртке. — Договорились!, — ответил Сёнджуро и обнял его. Крепко. Словно хотел передать всё, что не мог сказать словами.Кёджуро не шевельнулся.
Просто закрыл глаза.
Чтобы не заплакать.