Другие взгляды

***

      Сёнджуро, поджав губы до побелевших полосок, натянул на Кёджуро штаны и тёплую юкату — аккуратно, словно одевал фарфоровую куклу. Лишь после этого позволил себе короткий, уставший выдох. — Так-то лучше!, – пробормотал он, отступая назад и оценивая результат.       Он давно действовал автоматически. Встал — поднял брата, усадил в кресло, подоткнул плед. Всё — до мелочей. Будто Кёджуро был не человеком, а драгоценным сосудом, тонкостенным, хрупким. Один неверный шаг — и трещина.       Пусть Кёджуро и был в прошлом Пламенным столпом с телом, закалённым в горах и битвах, — теперь он человек, прикованный к креслу. А значит, забота о нём полностью легла на плечи младшего брата.       Братец спас и помог стольким людям! Теперь очередь за ним — получать заботу и тепло.       И Сёнджуро справлялся. Не потому что должен, а потому что любил.       Сёнджуро вырос. Незаметно для себя. И всё ещё боялся признаться, как тяжело ему видеть Кёджуро вот таким. Но он продолжал — день за днём. Молча. Упорно. С любовью.       С недавних пор они каждый вечер выходили на улицу. Это стало ритуалом. Свежий воздух очищал мысли. Звёзды светили ближе. Мысли становились громче. И холоднее. Потому что, когда все голоса стихают, остаётся только один — внутри.

…

      Усевшись поудобнее в кресле-коляске, он аккуратно подправил хаори на спинке — чтобы его алый подол не тащился по земле… Склонив голову назад, Кёджуро посмотрел в небо, в котором уже зажглись звёзды. Улыбка его была мягкой. Усталой. Почти прозрачной.       Это хаори было не просто тканью. Это было знамя прошлого. Память о боях. Победах. Потерях. Пламя, сшитое в каждый шов.

— «Звёзды… какие же они красивые. Каждый раз удивляюсь, будто вижу их впервые», – Первое, что пронеслось в мыслях Кёджуро, как только он уже в восьмой раз остался один.

На фоне

чёрного неба луна возносилась, словно царица. Светила вокруг неё — спутники, подданные, меньшие по размеру, но важные по-своему. Иерархия… как у демонов.

      Кёджуро тяжело выдохнул. Мысли ходили по кругу, зацикливаясь на одном и том же: он станет демоном. Рано или поздно. Это уже почти не решение — скорее, неизбежность.       Совесть сжимала его изнутри. Но разве он не отдал всего себя там, у Поезда Бесконечности? Он защитил пассажиров, сдержал врага, получил почти смертельное ранение! И вот — остался жить, но не по-настоящему!       Он был оболочкой того, кем был раньше. Больше не пламя — лишь тлеющий уголёк.       Нет лекарства. Нет надежды. Лишь коляска, в которой и суждено до конца своих дней созерцать чужие жизни..       Разве здравый человек захочет провести остаток жизни в кровати, наблюдая, как другие живут, любят, смеются, спасают, дышат? Неужели это зависть? Откуда её в таких огромных количествах в столь светлом человеке?..

      Но он завидовал. Завидовал до боли. До стыда. До злости.

             К Ренгоку не раз приходили его друзья-столпы в гости, чтобы проведать и поговорить:       Мицури приносила гостинцы и болтала без умолку — про Игуро, про цветы, про жизнь. Светилась, как весна. Теперь она, похоже, видела ответную симпатию от Обаная — Кёджуро радовался за неё от души;       Узуй заявлялся чаще других, смеялся, как всегда, громко, и каждый раз сокрушался: — Вот ведь, не затащил я тебя в тот дом в квартале Красных фонарей! Говорил же, в двадцать лет нужно попробовать всё!, – хохотал он;       Молодой Камадо со своей сестрой-демоном тоже приходили. Расспрашивали, делились новостями, просто были рядом.       Но всё это было вспышками. Мигами. Вспоминаешь — и будто всплываешь из долгого сна, чтобы снова уйти в одиночество.       Мысли не отпускали. Они были рядом всегда. Куда бы он ни смотрел! Даже в небо…

***

…Аказа тем временем шёл…

      По пути он съел ещё несколько молодых мужчин. Аказа смог, наконец, узнать нужный адрес...       Выяснить его было проще простого. Пара съеденных деревенских мужчин — и вот он, результат! Сельчане — болтливы. Особенно перед смертью.       Так что… нет ничего непостижимого для Аказы!       Где-то сбоку раздался сварливый голос и Аказа тут же притаился. Его не заметили.       Старушки на лавке шептались, перемывая кости: — Мда уж… Слыхала про Ренгоку? Отец у них, говорят, спился. Видела — вышел из трактира, шумел, жуть какая! А старший-то сын… инвалид! Бедняга. Младший, говорят, на себе весь дом тащит. А мама-то давно померла… эх, беда!…       Старший сын… инвалид? Ха. Прелесть. Это упрощает задачу.       Перед внутренним взором демона уже всплывал образ: Кёджуро — демон. Сильный, гибкий, красивый. По-настоящему красивый. Рыжие волосы в ночи — как пламя, которое теперь будет гореть вечно.       Их бои, их кровь, их вечность. Убивать вместе. Сражаться. Жить. Кёджуро станет его личным произведением искусства. Аказа уже горел этим желанием во всю.       Его идеальный, горящий, ломающийся герой.       Сделать свет тьмой — разве есть что-то вкуснее? На горизонте — нужный дом. Всё внутри Аказы кипело в предвкушении.       Аказа был уверен, что бывший Пламенный столп согласится в этот раз на такое великодушное предложение. А если нет — шантаж ещё никто не отменял. Всем же людишкам дорога семья, вот только… этим всегда можно воспользоваться.       Аказа не спешил. Он смаковал этот момент. Охота — всегда самое интересное в любом деле       И тут — запах. Сладкий, родной, особенный. Кёджуро… — «Кёджуро-о-о!..», – пронеслось в голове Аказы, и он почти заурчал от предвкушения.       Аказа перестал двигаться. Глаза сузились, зрачки вытянулись. Как охотник, учуявший дичь, он шагнул вперёд, бесшумно, растворяясь в воздухе.       Бабки не соврали! Он действительно там. Во дворе. Один. В коляске. Не двигается. Только голова повернута вверх, к звёздам.       Неужели ждал? — «Сейчас, пожалуй, и узнаю!»       Демон надвигался со спины тихо, с хищной грацией, постепенно давя своей сильной аурой. Кёджуро чувствовал. Конечно, чувствовал. Но не шевельнулся. — Ну здравствуй, Кёджуро, – раздался его голос: ласковый, как шёлк, но с колючим послевкусием, словно лезвие скользит по горлу, – Скучал?