Международная яма

      Антон закрывает лицо руками, тяжело вздыхая. Последние две недели в роли настоящего преподавателя были для него тяжёлыми, но не настолько, чтобы его запросто можно было обвинить в том, что он заводится ни с чего. А Ира, стоящая сейчас напротив, делает именно это. Антон не переносит такие моменты: прекрасно знает, что отношений без ссор не существует, но всё равно не любит злиться, разговаривать и выяснять, кто прав, а кто виноват. Есть ссора, значит, есть проблема. Виноваты оба, и всё тут.       Нужно что-то менять, а не языком чесать. Вот какой толк от длинных разговоров ни о чём? Ира уже который месяц изводит Антона, но ничего не меняется. Тот всё ещё продолжает работать преподавателем в обычной русской гимназии, а она либо пропадает дома у матери и изливает ей душу под тихие вздохи, либо выпивает, одиноко сидя в кресле и вырезая разные картиночки из модных журналов.       Ира всю жизнь хотела быть дизайнером, раньше даже на курсы ходила от знаменитого американского художника, но потом встретила Антона и размечталась о семье. Она даже подзабила на друзей, которые вторили ей, что они не пара и Антон рушит её жизнь. Сама Ира так не считала: она знала, что у Антона другие планы, он не раз говорил ей об этом, но поначалу наивно полагала, что сможет изменить его.       Антон не семейный человек, но Ира не понимает этого и всё ещё надеется, что он ей кольцо на пальчик наденет — прямо как в глупой песенке, которую она услышала когда-то в подростковые годы. Весёлый мотивчик, но полностью пустой. Такой же как и их семейная жизнь после переезда. Ира по дому бегает: убирается, готовит, расставляет красивые фигурки, чтобы было уютно. А Антон даже не замечает этого, будто принимает как должное.       Последние две недели — особенно тяжёлые: Антон всё реже появляется дома раньше восьми вечера и приходит уставший, но такой счастливый, что Иру глубоко внутри трогает бессильная злоба. Антон вечно болтает про своих учеников, про уроки и кучу планов. Ира молча кивает, наливая себе ещё один бокал вина.       Своё душевное лекарство, обёрнутое в этикетку «Кастилия Леон. Испания», она принимает почти каждый день и изредка ходит с подружками по барам. От последних становится ещё более тошно. Сидят весёлые, сверкают кольцами на безымянных пальцах. Хочется повеситься или напиться. Ира не хочет умирать. Она хочет замуж выйти и родить красивую кудрявую дочку, чтобы волосы вились прямо как у её папы.       — Я не вижу смысла в свадьбе, ты же знаешь, — Антон отнимает ладони от лица и устало смотрит на Иру.       — What's even the true sense of your life? — она складывает руки на груди и просто смотрит. Всегда так делает: не кричит, не плачет, посуду не бьёт. Только смотрит разочарованно. — Антон, мы четыре года вместе, это тебе не пара месяцев, это уже срок.       — Если только тюремный, — шутит Антон, но тут же сникает, как только чувствует на себе свирепый взгляд. Хоть что-то: вывести Иру на эмоции почти нереально. — Прости, пожалуйста. Если ты хочешь, то давай распишемся, а летом свадьбу устроим. Красивую, пышную, в какой-нибудь старинной церкви. Позовём родных и друзей, запустим в небо белых поганцев, а маленькие гномики в платьях будут разбрасывать лепестки нам под ноги. Сделаем всё, как ты хочешь.       — Ты так говоришь, будто сам против, — Ира залпом опустошает бокал и ставит его на серый кухонный островок с бирюзовыми шкафчиками по кругу. Ей эта квартира только из-за кухни и нравится. Да, от центра недалеко и рядом парк, где она могла бы по утрам выгуливать собаку, о которой так сильно мечтает Антон, но это всё мелочи, ведь главное — душа квартиры.       Не считайте этот потайной смысл сложным, на деле всё прозаично. Ира горит украшением всего, что попадается ей под руку. В детстве она плела колечки из бисера, вязала милые мягкие игрушки, рисовала, а потом вся её творческая натура раскрылась в составлении небольших блокнотов с кучей вырезок из журналов. Девочки в её возрасте украшали личные дневники, даря им свои тайны. У Иры тайн не было, у неё было желание и деньги на обед, которые она тратила в ближайших киосках.       Ира всегда во всё душу вносила, но как ни старалась, не могла сделать этого сейчас. Квартира серела с каждым днём, а кусочек жизни существовал лишь в мягком красном кресле в виде дремлющей хозяйки и свернувшегося на её коленях Люка. Всё постепенно уничтожалось, и она не знала, как это остановить.       — Я хочу быть с тобой, а где и в каком статусе, мне не важно, — Антон примирительно улыбается, пытаясь хоть как-то спасти этот тонущий корабль. Их жизнь последние несколько месяцев — Титаник, и вопреки наставлениям Лолиты где-то глубоко в душе поселяется паника. — Скажи, что мне сделать, чтобы тебе стало проще.       — You noticed to my surprise, — Ира фыркает, облокачиваясь о барный стул, одиноко стоящий у островка. Символично.       — Я серьёзно.       — Поехали обратно, — Ира говорит прямо в лоб, ничего не утаивая. Это Антону в ней очень нравится. В их жизни нет каких-то тайн, интриг, расследований и неразрешимых конфликтов, только огромное количество разговоров.       — Я же тебе говорил, что я не планирую возвращаться в Штаты, пожалуйста, перестань напоминать об этом каждый божий день. Мы вместе приняли это решение, вместе переехали в твой родной город. Я не понимаю тебя. Почему ты недовольна?       — Ты решил всё сам, — Ира крутит головой: почему всё так сложно. — Тебе не кажется, что ты думаешь только о себе?       — I offered you to stay.       — Ты хочешь, чтобы мы расстались? — Ира грустно вздыхает и присаживается рядом, а Антон смотрит и не может понять, почему она не кричит: он бы на её месте давно кричал. Кричал так, чтобы голос сорвался, не желая больше подчиняться, а растерзанное горло ныло. Иногда это кажется ему единственным способом достучаться до кого-то. Он глушит это желание в себе, хоть и понимает, что всем иногда нужно хорошенько прокричаться, чтобы прийти в себя.       — Я не это имел в виду, просто, если тебе там нравилось… — слова даются тяжело: Антон не может разобраться, как сделать так, чтобы всем было хорошо.       — Тогда как бы мы остались вместе? Я не выдержу отношений на расстоянии, мне и так без тебя сложно, — Ира берёт его руку, сильно сжимая, и пытается заглянуть в глаза. Антон уводит взгляд, не в силах смотреть на неё. Ему очень стыдно за то, что он взял всё в свои руки, но не доделал до конца. Он подвёл её, всё сломал и обратно построить не может.       — Ир, я не знаю.       — Ты это придумал, ты и неси ответственность, — Ира снова встаёт и идёт на кухонную зону за стаканом воды, по пути убирая свой пустой бокал.       У них всё всегда заканчивается одинаково: она уходит, а Антон остаётся наедине со своими мыслями. И где же то самое заветное желание прижать и не отпускать никогда? Исчезло после того, как они отпраздновали четвёртый год отношений, наверное. Или взяло бессрочный отпуск.       Антон всё ещё надеется, что Ира когда-то поймёт его. У них будто всё начало разрушаться после переезда на родину. Их семейная жизнь как Помпеи, а все разговоры — лишь оттягивание момента до наступления извержения Везувия. Но погибнуть под гнётом проблем не хочется. Зачем рушить то, что прекрасно стоит уже четвёртый год, цветёт и благоухает? Ира с Антоном не согласна: по её мнению, он этим и занимается — по кирпичикам разбирает всё то, что они так тщательно выстраивали.       Ира не хотела уезжать и как-то изменять свой быт. Антон сваливал всё на её нежелание жить в стране, из которой она когда-то с трудом вырвалась. Он знал, что ей было тяжело, но сейчас многое изменилось. Они вместе чем-то пожертвовали и перестроили свои жизни под нечто общее, что завещали бережно хранить. Но Антон не мог отказаться от своей мечты, у него сердце скрипело и скучало по родине. Они долго спорили, решали что с этим делать. В конце концов, Ира опустила руки и велела делать так, как он хочет. Так они и переехали. Антон был рад, только почему-то упустил тот момент, когда его девушка перестала радоваться вместе с ним.       Сначала всё было хорошо. Казалось, что Ира была рада встрече со старыми подругами и одноклассницами. У неё вся семья на родине, так что первый месяц полностью ушёл на то, чтобы встретиться со всеми близкими, средними и дальними. Ира была родом из Питера, но вместе с Антоном поехала к его маме на новогодние праздники в Москву. Этот город нравился ей даже больше, чем болотная северная столица, но она промолчала. Для Иры с милым рай и в шалаше, хотя их новую съёмную квартиру трудно было таковым назвать.       Следующие пару недель Ира всё обставляла, превращая их дом в уютное гнёздышко. Антон не предвещал беды до того момента, когда заметил, что Ира потухает. Всё чаще в квартире стали слышны разговоры Иры с её американскими подругами под бокал вина, а русская речь в доме потихоньку затихла. Лишь изредка её можно было услышать, когда Ира что-то раздражённо вещала матери или когда говорила с Антоном в той же манере.       Но пиком стал именно тот момент, когда Антон, возомнив себя самым настоящим преподавателем, стал поздно ложиться спать и почти не разговаривал со своей девушкой, полностью погрузившись в изучение материала. Ире стало совсем скучно, Ира стала ругаться и просить Антона уехать, а тот так и не смог внятно объяснить, что же его тут так держит. На самом деле сам себе боялся признаться и вслух произнести настоящую причину, вот и отнекивался, как мог. Как долго это будет продолжаться — никто не знает, но думать об этом Антон может до бесконечности.       — Ты заснул? — Арсений окликивает Антона и щёлкает пару раз пальцами прямо перед его лицом. Тот вздрагивает, будто просыпаясь, и отводит взгляд от окна, в которое пялится уже минут десять. Он завис, вспоминая утреннюю ссору.       — Я просто задумался, — Антон откидывается на спинку дивана и отправляет в рот последний кусочек своего кекса, что до этого лежал одиноко на тарелке как бедный родственник. — Слушай, а у вас всегда так?       — Как? — Арсений смотрит в окно, за которым поднимается страшная метель. Буквально час назад, когда они с Антоном выходили из школы, светило солнце и ничего не предвещало беды, теперь же они буквально заперты в этой снежной мартовской клетке.       — Вот весна началась, а снег, похоже, об этом не знает, — Антон с грустью присасывается к уже вовсю искусанной трубочке, через которую он медленно потягивает кофе. Его Антон проклинает вместе с Арсением. Знал же, что надо брать имбирный чай, так нет же, решил довериться Арсению с его этим лавандовым айс латте. Ну и чушь. Ещё бариста улыбнулась так, будто знает всех скелетов в шкафу Антона.       На самом деле их там не было, кроме, наверное, Купера, которого по пьяни они с Ирой домой притащили. Утром было уже не так весело, зато визгу было много. Спустя пару лет он как родной стал, поэтому было решено забрать его с собой. В отдельном чемоданчике решили не везти — девушка из САБ, которая просматривала их багаж, юмор бы не оценила — поэтому попросили друзей отправить его по почте. Не развалился, но кости по сей день иногда хрустят по ночам, ну, или же это Люк дожёвывает остатки своего корма, смачно чавкая.       — Да у нас в последние пару лет вообще зима странная: то снега нет, то засыпает так, что не отроешься в этой каше, — Арсений вздыхает, зарываясь рукой в волосы. Антон показательно смотрит под стол, оценивая состояние блестящих берцев Арсения, которым скоро придётся пережить холодную войну. Потом он придирчиво смотрит на свои кроссовки и морщится — бзик на чистоту у Арсения, но ему тоже не поздоровится. — А я тебе говорил не надевать весенние.       — Да ты прям Ванга, — язвит Антон, прекрасно понимая, что в этом ему ещё до метро идти, а потом от него до дома через парк. В квартире начнётся затопление грязью, но радует то, что хоть без песка и химии. Всё натурально.       — Да, обладаю способностью иногда заглядывать в прогноз погоды.       — Ты просто параноишь постоянно, а я надеюсь на лучшее и не люблю зимнюю обувь, — Антон отодвигает свой стаканчик с кубиками льда на дне и остатками шота. Сам по себе кофе необычный, запах — бомба, но вот допивать эспрессо на дне приравнивается к остановке сердца.       — А ты вообще что-нибудь кроме своего английского любишь? Например, не болеть? — Арсений кидает в него зубочисткой, но Антон даже не отворачивается. А смысл? Она в упаковке, так что даже не уколет. Максимум заденет его эго, но оно, к счастью, не воздушный шарик — не лопнет.       — Как там с Александром Владимировичем? — он переводит тему, видя как Арсений уже начинает распыляться. Скажи «нет» нежелательным ссорам!       — С Гудковым-то? — Арсений отмахивается от этой мысли как от надоевшей мухи, чуть не опрокидывая пустые стаканчики из-под кофе. Его кофе. Этот человек — кофеиновый наркоман в такой же мере, как Антон никотиновый. — Успокоил его пыл. Не понимаю, с какого перепугу он возомнил, что может воспитывать моих детей. Он географию ведёт, так пусть сидит на месте ровно и учит детей определять границы стран, регионов, или что он там вообще делает?       — Так, а с чего всё началось? — Антон подпирает голову рукой и смотрит на мельтешащих туда-сюда людей за окном. Может, вообще такси взять? Хотя с такой погодой проще вообще никуда не выходить. Можно и здесь заночевать. А что? Кафе очень даже уютное, с целым ассортиментом ярко пахнущей выпечки и многообразием десертов. Здесь тепло и людей мало. Отличная жизнь, а с Арсением под боком никогда скучно не будет.       Тот раздражённо фырчит и всё-таки сбивает трубочкой пустой стаканчик. Спешно поставив его, он начинает свою повесть временных лет с того, насколько сильно его всё это время раздражал Гудков. Казалось, тому просто достаточно сделать лишний вдох, как Арсений начнёт заводиться. Такая история вполне обычна для него, — случай с Антоном чего стоит — но при этом небезосновательна.       Сам по себе Александр та ещё крыса, да и выглядит соответственно со своими этими усиками. Никто его за внешность не осуждает, но волею лёгкой руки преподавателя музыки Юрия Юрьевича, сравнивающего абсолютно всех людей с животными, весь коллектив начал за глаза называть Гудкова крысой.       — Ты был бы лисом, — Антон задумчиво грызёт зубочистку и поглядывает на Арсения, который продолжает ломать ни в чём не виновную пластиковую крышку. — Сам Юра — собака. А я кто?       — Ты кот, — пожимает плечами Арсений, даже не задумываясь.       — Так что там с Гудковым?       Ученики не знали про кличку Александра Владимировича, но точно согласились бы с ней. Вот есть хорошие учителя, которые интересно преподносят материал, не орут по поводу и без, всегда на одной волне с учениками, а если и случается что-то из ряда вон выходящее, то по веской причине. Есть плохие учителя, которым на свой собственный предмет плевать со всей высоты Исаакиевского, то есть очень сильно. А есть такие, у кого жизнь настолько скучная и жалкая, что им остаётся только поднимать самомнение за счёт детей, не знающих их предмета. Вот Гудков был как раз из последних и, честно, десятый «А» терпел до последнего.       До этого у класса Арсения была очень хорошая преподавательница — Марина Леонидовна. Она всегда вкрадчивым голосом доносила информацию, держа детей на довольно хорошем уровне. Показатели по её предмету были стабильно высоки, но брать к себе взрослые классы она наотрез отказалась, поэтому и досталось всему старшему звену то, что осталось. А остался только Гудков. Он сначала показался довольно адекватным, но дети быстро поняли: географ, как то самое синее платье из интернета, — сплошной оптический обман.       Всё началось с ежедневных контрольных, а закончилось тем, что Гудков пришёл на урок с пятном на рубашке и очень злыми намерениями. Стало ясно, что вместе с ним явилась огромная непомерная пизда. После расспросов тех, кто был в тот день в столовой, стало понятно, что она относилась к ним косвенно. Ученики стали лишь инструментом для мщения их классному руководителю. Подростки посовещались и решили игнорировать жалкие попытки Гудкова отыграться на них: они были выше этого и не хотели создавать дополнительных проблем.       Но надо отдать географу должное, хоть он и начал измываться над учениками, но оценки им не портил. Не из-за вдруг появившейся совести, а чтобы к нему не прикопались и не мешали устраивать аутодафе. Так прошли первые полгода, а потом класс не выдержал: ученики начали бунтовать, грубить и срывать уроки. Гудков будто только этого и ждал, поэтому начал вызывать каждого к доске и напоминать, что все они лишь жалкие глупые дети, которые ни на что не способны.       Он знал, что те не пожалуются и свято верил в свою безнаказанность. Дети шумели — он вызывал к доске. Пререкались — выгонял из кабинета и грозился вызовом к директору. Всяческие измывания повлияли на десятый «А», ученики были всегда раздражены, срывались и покрывали географа сплошным потоком нецензурной лексики между собой.       За этим занятием Арсений и застал их. Он сначала хотел как всегда начать читать лекции о том, что мат в школе — то же самое, что сатанинские символы на стенах заброшенной церкви, но воздержался от нравоучений, продолжая слушать красочный рассказ. Искал медь, а нашёл золото и того, на кого сегодня будет обращён весь гнев. Дети, обнаружив, что Арсений их подслушал и всё узнал, начали всячески отговаривать его, но судный день перенести нельзя. Он настал, так что прячься, Санёк, и молись.       — Так, а о чём они шептались? — Антон прерывает поток злобного смеха Арсения, от которого становится жутковато. Вот вы представьте, что ваш друг смеётся как самый отбитый маньяк в хоррорах расцвета девяностых. После такого с ним один на один оставаться больше не хочется.       — Он Павлушу до истерики довёл. Тот и так дёрганый весь ходит, таблеточки пьёт, его все берегут, а тут заявляется Гудков, вызывает его к доске показывать какие-то точки на карте, а потом унижает и осыпает угрозами, что тот, видите ли, не сдаст его предмет и пойдёт служить отечеству. Настя кинулась его защищать, так он обоих и выгнал за дверь. Паша начал тяжело дышать, а Настёна паниковать и кричать. В итоге отвели его к медсестре и устроили там балаган. Она ко мне после уроков пришла и всё рассказала, но я к тому времени уже сам узнал обо всём и поговорил с Гудковым.       Арсений устало откидывается на спинку дивана, нервно постукивая пальцами по столу. Детей он своих в обиду никогда не давал, но для него было шоком, что кто-то, прекрасно об этом зная, мог вот так за его спиной издеваться над учениками. Хотя те тоже хороши: им надо было сразу всё рассказать, тогда не было бы никаких концертов и жалких возгласов, отдалённо похожих на мольбу о помощи.       Но Гудкова ничего не спасло бы от гнева Арсения, что потоком обрушился на него, как только тот зашёл в кабинет. Спасайтесь все, на кого упал его взор! Арсений превратился из овечки, кидающейся безобидными саркастичными фразочками, в самого настоящего льва, который сейчас тряхнёт гривой, и с неё посыплются угрозы в стиле русской литературы. Гудков тут же вскочил, расплываясь в показательной улыбке, всем видом говоря, что он очень рад видеть Арсения здесь.       Он, безусловно, очень хороший актёр: единственное, что его выдало — трясущиеся коленки, но этого хватило, чтобы Арсений оскалился в ответ, уже предвещая новый сезон «Голодных игр». Сам фильм ему не понравился, но то, что он творил с Гудковым, было отдалённо похоже на самые изощрённые пытки.       — Я ещё раз спрашиваю, какого хрена ты возомнил себя богом, Наполеон ты чёртов из палаты номер шесть? Кто тебе позволил издеваться над моими детьми? — Арсений сделал пару вдохов и выдохов. Дыхательная гимнастика никогда не помогала ему, но надо было немного успокоиться, а то на крики в кабинет географии сбежалась бы вся школа.       — Это недоразумение, Арсений Сергеевич, вы же знаете детей: они всё всегда преувеличивают, — Александр вытянул руки вперёд и мило улыбнулся. Жалкие попытки исправить своё положение. Красная надпись «потеряно» на весь экран — единственное, что ему тогда светило.       — Ты на детей всё не сваливай и в уши мне не заливай.       — Чистой воды недопонимание, такое бывает. Может, я и правда слишком сильно прикрикнул на Добрынова, а он ведь у вас мальчик нервный, всё слишком близко к сердцу принимает, — Гудков протянул дрожащую руку, на что Арсений лишь хмыкнул и покачал головой. — Недоразумение, Арсений Сергеевич, сплошное недоразумение. Извините, такого правда больше не повторится!       Арсений посмотрел на бледного Гудкова, решив, что вопрос действительно исчерпан. Предвзятое отношение к ученикам никогда не было чем-то новым. В их гимназии коллектив был довольно сплочённый и душевный, но даже в нём не обходилось без таких случаев. Об этом Арсений и говорил Серёже ещё около двух месяцев назад, когда боялся, что сильно переборщил с Антоном, и тот решит отыгрываться на его детях.       Но Арсению повезло, что Антон оказался адекватным и терпеливым человеком. Хотя судя по его недовольному бухтению напротив, последнее он истратил в их мелких ссорах, продолжающихся до сих пор. Справедливости ради, сейчас они переросли во что-то более дружеское, даже можно сказать, стали сродни обычным подкалываниям.       — Боже, Гудков такой клоун. Ты с Добровольским говорил об этом? Может, он помог бы как-нибудь, — Антон зарывается рукой в волосы и не может поверить, что этот цирк в школе до сих пор продолжается. Гнобление учителями учеников — кайфовая старая тема, непонятно откуда появившаяся.       — Нет, я решил сначала сам его припугнуть, а потом уже пойти прямо к директору под аплодисменты и радостный визг. Но он как кленовый лист там трясся, такой невинный весь, что я решил его пожалеть и проявить благосклонность. Мне его даже жалко стало: взрослый мужик, а такую херь творит. Вероятнее всего, он зуб на меня точит, а на учениках отыгрывается для повышения уровня самомнения, — осколок от пластиковой вилки улетает за столик, вперёд, чуть не попав Антону прямо в лоб. Понятно, что Арсений злится, но зачем по своим огонь вести? — Прости, — бросает он и извинения и остатки столового прибора на стол. Да уж, дети для Арсения — святое. Только посягни: руку по локоть откусит.

***

      Для многих старшеклассников уроки русского языка являются настоящей невыносимой мукой. Мало того, что всю школьную программу проходят за девять лет, так потом её начинают повторять и мусолить. Если добавить к этому учебники с огромнейшими упражнениями и несусветным количеством разборов, то можно получить такую комбинацию, что впору чувствовать себя не носителем великого русского языка, а тем, кто изучает его с нуля. Серьезно, зачем в старших классах фонетический разбор или объяснение значения слова «тополь»?       Главное, что за всеми этими будничными проблемами скрывается самая настоящая беда, которая стремительно нарастает и, пародируя лёгкую волну, превращается в цунами, желающее снести всё на своём пути. Ученики могут каждый раз списывать друг у друга и не прекращать бесполезных попыток прогуглить ответы, но это не убережёт их от Арсения Сергеевича Попова — преподавателя русского языка в двадцать седьмой гимназии, который на своих уроках каждый раз превращается в эту самую вышеупомянутую длинную волну, разбивающуюся о берег Литуйя.       У доски дети всегда должны убедительно изъясняться, где и зачем они поставили запятую, и не дай бог вам нарисовать лишнюю чёрточку из-за слегка дрогнувшей руки или наоборот забыть про её существование. Никому не советуем оказаться в данной безвыходной ситуации, иначе вам несдобровать. Последствия такой катастрофы ощущают на себе все, даже любимый десятый «А», у которого стоит пара русского языка этим прекрасным мартовским утром, когда моральное состояние прямо пропорционально происходящему за окном. В начале первого урока Арсений, не изменяя своим традициям, интересуется, как у его детей дела, даже делает пару скромных комплиментов девушкам, но те лишь хихикают и отворачиваются, ища убежища в лицах подруг.       — Итак, начнём наше сегодняшнее занятие. Предлагаю провести небольшое закрепление пройденного. Кто мне скажет, что мы разбирали на прошлом уроке?       Арсений пару раз щёлкает пальцами и указывает на Карину, которая в это время сладко дремлет, устроив лицо в сгибе локтя. Сидящая рядом с ней Даша начинает яростно тормошить подругу. Та вздрагивает и наконец поднимает чуть покрасневшее заспанное лицо.       — Карина, нам всем хочется спать. Ты лучше не провоцируй других, а то весь класс решит улечься прямо на полу и проспать сдвоенный русский, — Арсений усмехается, а сонная девушка лишь кивает, открывая тетрадку. Надо хоть тему урока записать — ради приличия. — Даш, выручай свою ненаглядную.       — Мы повторяли обособление обстоятельств и определений в сложных и простых предложениях, — говорит Даша, отрывая взгляд от учебника. Эти махины располагаются на каждой парте в количестве двух штук, а потом с помощью мальчиков дружно сгружаются обратно в большие тёмные стеллажи в конце кабинета.       — Именно. Поэтому сегодня мы разомнём ручки и попишем, а то вы так и не проснётесь к математике. Чтоб вы знали: я больше не хочу выслушивать претензии от преподавательницы по поводу ваших сонных мордашек, так что пободрее! Иначе будем как в начальной школе с вами зарядку проводить под бодрую детскую песенку, — весь кабинет тут же тонет в протестующем гудении, изредко прерываемом криками «Мы же не маленькие, Арсень Сергеич!» — Так, всё, я вас понял. Никакой зарядки — только закрепление материала. Кстати, сразу говорю: на следующем уроке у нас контрольная работа смешанного формата: несколько тестовых заданий и одна развернутая часть.       — Арсений Сергеевич, а мы на литературе уже начали проходить «Войну и мир»? — спрашивает Никита, чуть поднимая руку вверх.       — Уроки надо посещать и домашнее задание выполнять, а не по соревнованиям своим разъезжать, — Арсений шуточно грозит пальцем и ухмыляется. — Начали, чтобы текст завтра у тебя был на столе. Я лично проверю. И не смей снова строить из себя нахлебника, выпрашивая у Павлика книгу.       — Угу, — мычит невнятно парень, утыкаясь взглядом в парту. Что он там выискивает — непонятно, потому что просто водит пальцем по столу, где даже тетрадь не открыта. Рисунков там тоже быть не может, потому что Арсений всегда следит за чистотой своего кабинета, поддерживая её на уровне безусловной. Вот такие бзики у человека, но все уже привыкли к этому.       — Закончили с ерундой. Итак, пришло время пыток: к доске пойдёт у нас… — поглядывая на список класса в открытом электронном журнале, Арсений заостряет свой взгляд на фамилии, напротив которой вперемешку с четвёрками постоянно следуют трояки. — О! Я нашёл претендента. Максимушка, прошу к доске, мел тебе в руки. Исправишь свою осень в журнале, а то вон, всё пестрит рыжим. У нас нынче весна, скоро всё цвести начнёт, а у тебя сплошное увядание в середине четверти.       — Это просто тихо в чаще можжевеля по обрыву осень, рыжая кобыла, чешет гриву, — скандирует Максим, поднимая палец вверх.       — Хорошая попытка. За знание Есенина — пять, но это не освобождает тебя от похода к доске, так что давай, мой хороший, живо, — Арсений усмехается, покачивая головой. Задобрить его знанием не матерного стишка — отличная идея, но у него язв как у Христа нет, так что Максимка остаётся в пролёте.       С очень недовольным взглядом Максим тяжело вздыхает и в прямом смысле этого слова плетётся к своей собственной плахе, ведь понимает: молитвы на хорошую учёбу не сработали, а свечка, поставленная бабушкой в церкви, оказалась бесполезной, так что придётся как-то объяснять поставленные наугад знаки препинания. С русским у него абьюзивные отношения, лишённые всякой любви, — правила вылетают из головы сами по себе, а спустя время так и вовсе выветриваются, оставляя за собой шлейф очередного поражения в словесной перепалке между ним и Арсением, которому нужны объяснения постановки запятых в предложениях.       Максим ходит к репетитору, много занимается, но никак не может осилить родной язык. Вот английский — пожалуйста: Макс всегда идеально подбирает слова из своего богатого лексикона и никогда не путается во временах. Но Арсению Сергеевичу такого не скажешь. Точнее скажешь, а потом отхватишь за то, что ставишь басурманский превыше великого русского языка. Как говорится, во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины, — ты один мне поддержка и опора! Было бы прекрасно, окажись это правдой. Может, тогда хоть что-то спасло бы Максима сейчас.       — Давай порасторопнее, Максим, не на казнь же идёшь, честное слово. А вы, ребят, не сидите, записывайте в тетрадях число и тему урока — Арсений ищет «хорошенькое предложеньице» — как он обычно говорит — пока парень, взявший в руки кусочек мела, переминается с ноги на ногу, сильно волнуясь. — Нашёл. Парящий над полем орёл камнем устремился вниз, расправляя у самой земли крылья и вновь поднимаясь ввысь с добычей в цепких когтях.       Слышится скрип мела и шуршание листов бумаги с периодическим щёлканьем авторучек. Ученики начинают записывать предложения, лишь изредка прерываясь на то, чтобы сравнить, кто, как, что и где поставил или написал. Все по парам сидят — один только Максим, чуть высунув язык, пытается ровно вывести буквы.       Да, с почерком у него тоже проблемы. И нет, на английском он пишет не лучше. Антон Андреевич недавно ему так и сказал, пока пытался понять, что за иероглифы находятся в чужой тетрадке. Затем последовала шутка про глоссарий эльфийского, до сих пор висящего на стене в кабинете английского, а после неё долгие мучительные попытки продолжились.       — Вниз… — Максим оборачивается, чтобы ещё раз прослушать предложение, которое ему надо воспроизвести на доске. Арсений смотрит на него в ответ и кивает. Намёк понят. Телепатическое общение прошло успешно.       — Расправляя у самой земли крылья и вновь поднимаясь ввысь с добычей в цепких когтях, — додиктовывает Арсений, читая со страницы одного из своих пособий. У него их в кабинете штук десять разных видов, и это только на один десятый класс.       Всё-таки не зря большую часть его кабинета занимают высокие стеллажи. Он не все, конечно, заполнить успел, но однозначно находится в процессе поиска всё новых и новых способов заставить детей думать, а не просто тупо списывать с интернета. Ограничить что-то — значит, решить проблему. Звучит довольно сомнительно, правда? Но Арсений всегда так жил, так что не осуждайте его.       — Мгм, — дописав предложение, Максим ставит жирную точку, — слава богу, пока не в своей безграмотной жизни — отступает на шаг и словно мысленно сверяется с чем-то. Арсений, отодвинув стул, встаёт, поправляет пиджак и берёт с подставки под доской ещё один кусочек мела, только розового цвета, продолжая оглядывать написанное.       — Комментируй знаки препинания: что, где и почему. Сову ты явно не получишь, но попробовать стоит, — Арсений указывает рукой на предложение, тяжело вздыхая: опять ошибки, опять в тех же местах, что и на прошлом тесте. Казалось, что Максим ничего не учит. Арсений так и думал бы, если бы не знал и не видел, что тот правда старается. За это ему плюсик, но минусы рядом с четвёрками в дневнике он не перекроет.       — Это простое предложение, — начинает Максим, зарываясь ладонью в кудрявый затылок. Да уж, простое предложение он не в состоянии разобрать. Докатились. Хотя в сложном предложении с огромным количеством причастий и деепричастий он бы точно утонул. И поминай как звали. Мама плакала бы, в то время как его одинокое тельце барахталось в потоке этих ваших вводных-водных слов.       — Да хоть трижды сложное, обосновывай, почему, Максим, что ты как в первый раз, — недовольно машет головой Арсений. Постоянно ведь требует от учеников объяснений, если вызывает их к доске. Метод раздражающий, но действенный — на экзамене в голове всегда всплывает точная формулировка и не возникает сомнений при выполнении заданий. Одной зубрёжки теории недостаточно, а вот уже с практикой — ядерная смесь.       — Здесь одна грамматическая основа: орёл устремился, — немного растерянно отвечает Максим, скрипя то ли мелом, то ли зубами. — В этом предложении несколько оборотов, с какого начинать?       — С какого вздумается, с того и начинай. Хозяин — барин, — разводит руками Арсений. Ему уж точно не принципиально, в каком порядке понукать: во всех трёх местах, где можно было споткнуться, Максим споткнулся. Хорошо, что основательно не упал и не наделал грамматических ошибок. Такой удар ножом в спину Арсений бы не пережил.       — Парящий над полем. Это причастный оборот, он обособляется, поэтому здесь я поставил запятую, — неуверенно говорит Максим, обозначая границы и подчёркивая волнистой линией несколько слов. Из класса слышится шёпот: добрые одноклассники пытаются подсказать Максиму, видя, что он себя закапывает живьём. Ещё немного потерпят и побегут отбирать у него лопату, а точнее мел выхватывать из чуть запачканных пальцев.       — А ну цыц, — оглядев первые парты, Арсений дает понять, что не одобряет такой поддержки. — Максим, выдели, пожалуйста, определяемое слово… Ага, а теперь скажи мне, головушка садовая, когда причастный оборот обособляется?       — Ну-у… Он обособляется, когда зависит от существительного.       — Всегда? — Арсений смотрит на Максима, который в нерешительности переводит взгляд сначала на преподавателя, а потом на доску. Затем снова и снова. Ещё чуть-чуть, и у него заскрипит шея, сигнализируя о недостатке машинного масла.       — Да-а, — робко тянет парень, чувствуя подвох. Тут к гадалке не ходи, и так понятно, что где-то рядом внушительный косяк.       — Второй шанс. Ещё как минимум одно условие мне нужно от тебя услышать. Итак, причастный оборот обособляется, если… — Арсений складывает руки на груди и терпеливо ждёт ответа. За все годы, что они провели вот так вдвоём у доски, он понял, что Максима подгонять не нужно. Он мальчик умный, яростно борющийся с глобальными проблемами человечества и русского языка. В отличие от первого, второе хотя бы поправимо.       — Если он стоит в начале предложения? — больше вопросительно, чем утвердительно произносит Максим, косясь на Арсения, который подходит к его рукописи и безжалостно зачёркивает первую же запятую.       — Правила ты когда выучишь? Повторяем-повторяем, всё никак не запомним, — Арсений пару раз стучит пальцем по чужой бедовой головушке. — Причастный оборот это что такое?       — Причастие с зависимыми словами.       — Верно. Если он зависит от местоимения, то обособляется? — пытается намекнуть Арсений, прежде чем окончательно нагнать тоску. Утро и так не из весёлых, а тут ещё драма у доски в трёх актах.       — Наверное.       — Ты на экзамене тоже будешь на кофейной гуще гадать или карты Таро одолжишь у девчонок и разложишь прямо перед камерами? Ну, а что? Это же не телефон: их можно пронести через металлодетектор, — посмотрев в глаза Максиму, который даже поник, Арсений хочет упрекнуть его в безответственности, но понимает: это ни к чему не приведёт, сейчас любые язвительные комментарии только усилят давление и стресс. За пять лет он так и не придумал, что им делать. Нет, Максим правда старается, и результат налицо, но этого недостаточно.       — Я выучу всё к следующему уроку, честно, Арсений Сергеевич, — оправдывается Максим, звуча неубедительно, конечно, зато чувственно. МХАТ плачет по тебе, дружок.       — Ты мне сейчас рассказывай, зачем запятую ляпнул? Учить надо было дома, и за тобой, кстати, должок теперь, ловлю на слове. А сейчас скажи мне: почему запятая, а не двоеточие, скажем? — Арсений поправляет очки и всё смотрит на Максима, который под таким взглядом расслабиться не может.       — Потому что причастный оборот обособляется, — Максим буквально готов сдаться, только чтобы не повторять одно и тоже. В голове каша, но он пытается сделать с этим хоть что-то.       — Он будет обособляться, если зависит от личного местоимения, и тогда его положение в предложении роли не играет. У тебя определяемое слово — личное местоимение? — Арсений продолжает подводить ученика к нужной мысли.       — Нет, это существительное.       — Значит, оборот обособляется только тогда, когда стоит… — приподняв подбородок, Арсений ждёт ответа, перебирая кусочек мела между пальцев.       — После определяемого слова, — заканчивает фразу Максим, когда в его голове, кажется, брезжит полоска света с заветным правилом. Что-то замыкается, позволяя электронам свободно путешествовать и функционировать. И они счастливы!       — Тогда в нашем случае…       — Причастный оборот стоит перед определяемым словом и не выделяется запятыми, — уже более радостно говорит Максим, оглушительно хлопая в ладоши. Одноклассники в шаге от взрыва аплодисментами, но это ещё не конец.       — Молодец, — Арсений пару раз хлопает Максима по плечу, — Неужели так сложно было запомнить два основных пункта, а? — интересуется он, оглядывая доску. Что же, треть предложения разобрана. И сейчас явно не стоит говорить про другие случаи обособления…       — Ну… Нет, — мнётся парень, водя носком кроссовка по блестящему ламинату под ногами. После грандиозной ссоры с Арсением по поводу чистоты в кабинете русского языка и литературы, уборщица стала тщательнее всё намывать и заодно обходить Арсения стороной, шарахаясь от него как от прокажённого.       — Давай дальше, глаголь, почему нарисовал ещё три штуки? — энтузиазм Максима немного пропадает после этих слов, но отступать он не намерен. Его мама учила никогда не сдаваться. Арсений Сергеевич учил тому же. Вообще, если подумать, то они и впрямь похожи…       — Здесь деепричастный оборот, — говорит Максим, чуть встряхивая головой, и отчерчивает линии и точки.       — Один?       — Нет, ещё один есть, он тоже обособляется, поэтому я закрыл первый, эм, потом союз «и», а следом открыл второй оборот, но он замыкает предложение, поэтому там точка, — подросток взмахивает рукой, объясняя, и чуть не выкидывает мел.       — Это всё замечательно, но с оговоркой. Какой? — интересуется Арсений, хотя прекрасно знает. Извините, но у него работа такая… Максим лишь растерянно смотрит на текст, ища ошибку, но, так ничего не вычислив, сдаётся под наблюдающим взглядом Арсения.       — Не знаю, вроде правильно написал.       — Да без проблем, с другой стороны зайду. Какие есть условия обособления деепричастного оборота?       — Всегда обособляется.       — Это одиночный. А если два и более?       — То не обособляется, значит, — паникуя, отвечает Максим и останавливает порыв стереть запятую, а с ней и половину предложения, чтобы наверняка.       — Как ты быстро мнение меняешь. Я вот думаю, что обособляется, потому что правила не учу, как ты мне свою точку зрения объяснишь? — Арсений упирает руку в бок, но тут же, опомнившись, быстро опускает её, чтобы не испачкать мелом тёмный пиджак, и ждёт.       — Не знаю, ну, здесь точно будет запятая, — указывая на слово «вниз» говорит Максим. — Это начало оборота, надо поставить запятую.       — Зачтено. Дальше что?       — А дальше не знаю.       — Хорошо, — Арсений перечёркивает запятую перед союзом, случайно скрипя мелом, отчего сам же хмурится. — А если так?       — Очень помогли, — тихо, почти одними губами произносит Макс, снова зарываясь рукой в густые волосы.       — Думай давай, помог я ему, логику включай.       — Ну, раз вы зачеркнули первую запятую, то и после союза её не будет.       — Кстати, союз «и» какой? — развернувшись к классу, задаёт вопрос Арсений.       — Сочинительный, — в один голос отвечают несколько смельчаков, затем подтягиваются и другие, вторя им.       — Слава тебе, Господи, — возвращаясь взглядом обратно к доске, одобрительно кивает Арсений. — Ну что, придумал обоснование?       — Э-э-э, они могут быть однородными. Отвечают на один вопрос, зависят от одного слова, один и тот же признак действия, поэтому по правилу не разделяются запятыми, — Максим загибает пальцы на руке, перечисляя, а затем резко зачёркивает вторую запятую, избавляясь от излишков пунктуации.       — Это как?       — Они соединены союзом «и». Неповторяющимся, — уловив вопросительный взгляд Арсения, добавляет Максим. — И в этой ситуации запятая не ставится.       — Доехали наконец. Ответишь на дополнительный вопрос — поставлю четвёрку, — чуть поколебавшись, парень кивает, склоняясь к тому, чтобы рискнуть. — Назови мне семь любых чередующихся корней, — положив мел и отряхнув руки, Арсений садится за свой стол и вооружается красной ручкой, чтобы пометить в своем ежедневнике оценку за урок.       — Гар-гор, раст-рос, лаг-лож… Ещё зар-зор, тер-тир… — Максим, усердно вспоминая, поднимает взгляд вверх, будто пытается прочесть что-то на потолке.       — Это пять, — говорит Арсений, просматривая план на этот урок. Да уж, застопорились они сильно на одном только предложении. Но это ничего.       — Кас-кос и… Мер-мир. Семь?       — Заслуженная четвёрка, садись, великомученик, но за тобой повисли причастные обороты. В контрольной работе персонально тебе сделаю вариант с заданиями про них, посмотрим, действительно ли выучишь, — Макс кивает, радостно направляясь к своей парте. Ещё бы!       А вот про индивидуальный вариант Арсений точно не шутит, поэтому весь вечер перед следующим уроком русского стоит провести над справочником. Хотя для Максима такой день считается очень даже привычным. Он иногда ненадолго засыпает прямо так: лицом на толстой книжке, переданной лично ему в руки Арсением. И после спонтанной дрёмы среди ночи, и на утро видок у него не из лучших, но он, знаете, и не стодолларовая купюра, чтобы всем нравиться.

***

      Несколько вопросов на засыпку. У вас в школе или университете создавалось когда-то ощущение, что вы на своём месте? В своей тарелке, на нужной стороне, там, где вам уютно? Бывало ли такое, что определенное место покрывалось целой паутиной связанных с ним воспоминаний, моментов и приобретало особый смысл? Если нет, то вам точно нужно заглянуть в кабинет, на дверь которого с недавних пор добавлена табличка «Шастун А. А. Преподаватель английского языка».       Только, если встретите там самого многоуважаемого А. А., то не говорите, что вы знаете про то, как он визжал, когда впервые увидел эту чуть переливающуюся на свету мечту, воплощённую в жизнь. А ещё не проговоритесь Арсению, что он слишком неудачно пытался подавить улыбку, наблюдая за представшей перед ним картиной. Это всё секрет. Не мешайте настоящим состоявшимся мужчинам радоваться мелочам жизни.       Антон на самом деле уже давно знал, что у него будет такая табличка, и ожидал её увидеть не раньше следующего года, но её, не оповещая никого, повесили в конце февраля, чем удачно скрасили сурковые будни Антона, пытающегося разнообразить не только детскую жизнь, но и свою. Получалось довольно неплохо. Все его ученики ходили довольные, но сам Антон очень сильно выматывался. Арсений говорил, что у молодняка — он продолжал так называть Антона, хотя они уже прошли этап взаимного неуважения — всегда так, но к этому быстро привыкаешь.       Несмотря на букетик самодовольства, Антон очень сильно прикипел к Арсению. Они виделись почти каждую перемену: по непонятным причинам Арсений оказывался там, где был его коллега. В столовой они всегда сидели рядышком. Антон с нескрываемым удовольствием жевал свою порцию, пару раз прерываясь на то, чтобы ещё раз сообщить Арсению, что здесь готовят очень даже сносно. А сам Арсений чаще всего болтал о чём-то своём, изредка прикрикивая на детей, решивших, что война столовскими котлетами — очень увлекательная затея. Антон был с ними не согласен, поэтому оказывал молчаливую поддержку и засовывал в рот очередной кусок.       Все его дни проходили за болтовнёй, уроками и подготовкой к ним, редкими вылазками в кафе — на улице гулять в такую биполярную погоду он бы не решился — и мелкими ссорами дома, которые омрачали его состояние. Теперь всё почему-то не решалось простыми объятиями и совместным просмотром любимого фильма, но постепенно Ира перестала в непрекращающемся режиме давить на Антона, занимаясь своими делами и пытаясь ловить редкие моменты совместного времяпрепровождения. Антон же пытался справляться с этой картиной жизни, вовсю расшитой канителью, и у него это отлично получалось.       Для него комфорт — это про людей, про чувства, про места, про внутренний мир, про песни, про слова и про увлечения. Это то, что создаёт смысл, когда на улице беспроглядные тучи, сквозь которые изредка струится свет, рассеиваясь в туманной дымке, или та самая бесполезная звёздочка, про имя которой кто-то додумался песни складывать. За окном грязные дороги, обочины, покрытые тёмным спрессованным снегом с коркой наверху, и постоянно бегущие куда-то в такой же тёмной одежде люди. Город, который нас не знает и забудет, когда мы покинем его.       Всё это — ядрёная смесь под названием жизнь, которую ещё предстоит узнать недовольным детям, входящим именно в эту секунду в кабинет Антона. Он сбрасывает ноги со стола и думает, что всё-таки добился того, о чём так сильно мечтал. Было даже жаль, что у него отберут часть этого хаоса, как только Оксана наконец выпишется со своего больничного. Но это уже было не важно. Ему дали почувствовать вкус свободы и власти, и он не забудет его до следующего года.       — Ladies and gents, welcome to the habitation of gallant pastime, — Антон закрывает книгу и откладывает её на стол, приветствуя десятиклассников, заходящих в кабинет.       — Hi, — безрадостный ответ, больше похожий на стон боли и отчаяния, доносится от Насти, со вздохом ставящей портфель на парту. Остальные же просто проходят и садятся.       — I see you're not in the mood to talk right now. Fully got that, but still need an explanation from somebody. Ain't gonna be cross 'bout it, — Антон покачивается на носках, сконфуженно оглядывая учеников, по виду уже отпахавших своё на лет десять вперёд. Да, к такому его жизнь не готовила. Обычно на уроки английского дети влетали с радостью, всё же профильный предмет, ради которого они и поступали в гимназию с уклоном на иностранные языки.       — Doesn't matter. A bit tired after Russian classes, — отвечает Максим, вспоминая сегодняшнюю пару русского языка. Он очень любит Арсения Сергеевича, но тот не на шутку разыгрался, устраивая каждому свой личный уголок блуждания в куче правил и попытках запутать.       — Better than nothing. Wait, classes? — удивляется Антон, даже переспрашивая про множественное число. Арсения терпеть — нервы железные иметь. Он сам не понаслышке это знает.       Получив от класса синхронный общий кивок, Антон убирает обратно в стол листы с подготовленным материалом. Он, конечно, ценит свой труд и то, что всегда старается сделать немногочисленные уроки разнообразными, но не в ущерб неокрепшему ментальному здоровью же.       — Then I bet we'll watch a couple of episodes today with no homework and no complicated activities, m? — дети повеселели, переглядываясь: понимающие преподаватели это что за существа непознанные? Так можно было, что ли? Просто сказать, что всё не очень, и получить в ответ не броскую фразу о том, как ему плевать на остальных учителей и детскую усталость, а шаг, хотя, наверное, целых два навстречу. Только и остаётся любить, ценить, уважать таких людей в знак неизмеримой благодарности.       — Храни вас Господь, — декларирует Никита, поднимая обе руки вверх и сшибая со своей парты пенал, из которого с грохотом высыпаются все ручки. Спящий рядом Даня вздрагивает и тут же крестится. Как вовремя ты, дружок, а вы и дальше твердите, что не существует отца, сына и святого англичанина.       — I beg your pardon? — Антон пару раз наигранно покашливает и указывает пальцем на дверь, с которой так и не сорвали бумажку с предупреждением и двумя обнимающимися капибарами. За последних он боялся больше всего, честное слово.       — Thanks for being understanding, — дополняет Макс вслед за возгласом одноклассника, громко хлопая в ладоши. Для него английский — причина жить, особенно после того, как его пару раз у доски заживо похоронили. Прямо как Гоголя! Хотя, Арсений Сергеевич говорил, что это всё бред, и людям стоит поменьше верить во всякую чепуху.       — I’m not here to inflict, — расслабленно говорит Антон, садясь на стол и подгибая согнутую в колене ногу под себя, потому что та затекла, а за ней вслед начало ныть больное колено. Вот она — старость и последствия перелома. — Be so kind as to remind me of the serie we stopped on last time?       — Not exact, but we finished the second season, — неуверенно отзывается Карина, приподняв голову от сложенных на парте рук. А что, её свитер очень даже мягкий и может сойти за подушку.       Уже на первых минутах серии десятиклассники начинают если не клевать носом, то усиленно делать вид, что они бодры и веселы. Пара человек явно где-то не здесь. Им, на самом деле, очень хорошо: кто-то сейчас скачет на розовых поняшках, а кто-то пытается истребить всех зомби или киборгов-убийц. У всех разные вкусы, но ученики схожи в том, что могут за десять минут дрёмы увидеть сон длиною в жизнь.       Антон постоянно отвлекается от экрана и смотрит на детей, всё больше волнуясь. Что-то тут нечисто, что-то с ними не так. Он им не мать, в отличие от Арсения, но тоже склонен к излишней паранойе и наделён желанием помочь всем и спасти всех.       — А знаете что, идите домой, мои дорогие, поспите лучше, — внезапно предлагает Антон, потому что понимает: ни сил, ни желания разбирать что-то сейчас у учеников нет, а без этих двух составляющих хоть об стенку убейся — ничего не получишь взамен.       — But… — Настя вскидывает руку, тут же открывая свой ежедневник, который Антон недавно всё-таки выпросил у неё на просмотр. Знаете, такую гору систематизации всего на свете и всяких вырезок он ещё нигде не видел. Удивительное творение.       — Никаких «but». No class today, take some rest for the sake of common sense, — Антон слегка хлопает по столу, и школьники, уже полуживые к седьмому уроку, будто по сигналу начинают быстро собирать все свои пожитки, пока он не передумал. Они спешно покидают кабинет, прощаясь. Задерживается лишь Максим, отчего Антон даже удивляется. Какое рвение к знанием у ребёнка, вы поглядите.       — Антон Андреевич, а что мы должны были делать сегодня? Ну-у, до того, как… — Максим мнётся и кивает на дверь, за которой уже скрылись одноклассники.       — А почему ты интересуешься? — беззлобно спрашивает в ответ Антон, убирая в свою сумку древний переплёт «The Suicide Club» и заодно цепляя со стола планшет и какие-то листы бумаги.       — Да так… Вы не ответили, кстати, — Макс перекидывает портфель с одного плеча на другое и поправляет манжет рубашки, пока Антон открывает скреплённые степлером материалы, бегло проглядывая, что он там в ночи подобрал.       Очень волшебное для него время, кстати. Иногда он может придумать что-то настолько фантастически безумное, что на утро сонная Ира застаёт его в порыве истерики, всего задыхающегося от смеха, а Люк обходит мимо и одаряет взглядом, говорящим, что он всё ещё не рад тому, что этот человек-идиот живёт с ними. Но это скорее уже выдумки Антона, потому что единственное, о чём думает каждый уважающий себя кот по утрам, так это об очередной порции корма. Блуждание в ночи пожирает очень много энергии, но кожаным этого не понять.       — Вообще, хотел с вами рассмотреть немного углублённой лексики для эссе и дать примеры, тут даже карточки есть, чтобы вырезать, но так сложилось, что это подождёт до следующей недели, — Антон раскладывает на столе материалы, демонстрируя Максиму свою богатую, постоянно пополняющуюся коллекцию всяких интересных примочек для уроков.       — А можно взять?       — Да, бери, конечно, — чуть опешив, Антон протягивает Максиму несколько листов, отмечая, что не просто удивлён, а приятно удивлён. Даже с привкусом искреннего счастья. Инициативность лишней никогда не бывает, а Максима он отметил уже давно и сейчас радовался тому, что между ними установился почти дружеский контакт.       — Thanks a lot. See you soon, — помахав рукой, десятиклассник складывает лист вдвое и тоже уходит, оставляя в груди тёплую надежду. Кто-то разделяет энтузиазм Антона на счёт английского, и это просто не может не греть душу. Вот ради чего он все эти годы пахал. Знаете, как спокойно становится, когда понимаешь, что всё сделанное тобой было не зря.       — See you!       Антон, напевая очередную ритмичную песню, найденную на просторах интернета, аккуратно раскладывает все оставшиеся вещи и закрывает кабинет, перед этим выключив свет. В отличие от некоторых учителей он не спешит оставаться на работе, когда в этом нет необходимости. Если так подумать, то иногда в своём кабинете проверять домашние задания учеников и разбираться с бумажками намного проще, потому что по приходе домой единственное, что тебе хочется — улечься на диван и включить очередное глупое видео с котятами, чтобы расслабить мозги.       Но у Антона таких повадок не наблюдается, да и с бумагами он возится крайне редко, хоть и понимает, что со вступлением на новую должность к нему придут и новые обязанности. Но до этого ещё далеко, а Антон привык решать проблемы по мере их поступления. Поэтому он, перехватывая пуховик из одной руки в другую: на улице, конечно, весна, но тем не менее, всё ещё промозгло и мерзко, особенно вечерами — преодолевает один лестничный пролёт и сворачивает направо по узкому коридору.       Итак, проблема номер один, пришёл твой черёд. Тихо постучав, он приоткрывает дверь кабинета русского языка и литературы, надеясь, что не прерывает чужой урок, но Арсений сидит за столом, склонившись над тетрадью. Он покачивает красной ручкой меж пальцев, а Антон намеренно пару раз покашливает, чтобы на него обратили внимание, и шагает в глубь кабинета.       — Антон, что-то нужно? — спрашивает Арсений, даже не поворачивая головы.       — Да так… Спросить хотел, became a bit interested in some kind of moral condition десятиклассников, которые пришли ко мне на занятия, — Антон подходит ближе и легонько толкает Арсения в плечо, чтобы тот наконец-то оторвался от чужого домашнего задания, в котором пока, к счастью, не видно ни одного следа красных чернил.       — Я напоминаю, что не понимаю твоего басурманского, так что говори нормально, что там с ними случилось, — обеспокоенно спрашивает Арсений, отодвигаясь от стола и аккуратно опуская ручку на разворот книги с заданиями, лежащей рядом.       — Я их отпустил, — категорично заявляет Антон, скидывая куртку на одну из первых парт.       — Зачем? У них же по расписанию стоит с тобой урок, — Арсений, недоумённо смотрит на Антона скрещивая пальцы рук в замок. Что тот опять удумал? Иногда он настолько непредсказуемый, что это кружит голову.       — У них был настолько замученный вид, что они сами на себя не похожи. Пусть отдохнут, седьмой урок всё-таки, — Антон пожимает плечами, будто совсем не понимает всей серьёзности ситуации. Арсений на это заявление тяжело вздыхает, покачивая головой.       — Ты со своей безалаберностью поощряешь их безделье!       — Нашёлся тут педагог, они, вообще-то, от тебя такие развесёлые пришли. Целый один человек со мной вступил в разговор, остальные молчком сели на места и подпёрли свои умные головы. Их хватило на пять минут, после чего человек семь буквально заснуло, я не шучу, — Антон даже не намекает, а прямо обвиняет Арсения в терроризировании собственных детей. Какая наглость!       — К вашему сведению, у меня с ними было всего два урока. А твой, напоминаю, у них седьмой.       — Только почему-то упоминают они «классы русского», — цитируя одного из учеников, Антон поднимает руку вверх, крутя кистью, отчего его браслеты тихо звенят, соприкасаясь друг с другом.       — Видишь, как я людям запоминаюсь, — самодовольно улыбнувшись, Арсений делает ровный круг на своем стуле, чиркнув подошвой туфель о ламинат.       — Я очень тебя прошу: ребята в десятом классе, немного поубавь напор, успеешь ты всё пройти, не гони, они пришли такие безэмоциональные впервые за два месяца, что мы с ними знакомы. Я даже порядком испугался, когда их увидел.       — Не тебе меня учить, — Арсений закидывает ногу на ногу и смотрит уже более серьёзно. Нашлось тут яйцо, возомнившее себя пупом земли.       — Арс, я не хочу, чтобы у меня на уроках была психотерапия после твоих занятий. Это, конечно, никому не помешает, но ты же прекрасно видишь, что твои дети, — выделив предпоследнее слово, Антон поправляет чёлку, откинув её со лба, — очень устают.       — С этим я разберусь сам, — захлопнув лежащую на столе книгу, Арсений вытаскивает ручку из сгиба, чтобы не портить корешок, и надевает колпачок.       — Никогда не думал, что в учебное время ты оцениваешь своих учеников только по успеваемости? Однако в обычной жизни для тебя они важны, и я своими вот этими глазами видел, что ты с ними «в ладах», если так можно говорить вообще, — Антон присаживается на край стола, но его тут же быстро сгоняет недовольная рука, хлопая по бедру.       — А как я должен оценивать их? — словно с неприязнью бросает Арсений. Видно, ему этот разговор не нравится, но сбежать было бы глупо и достаточно трусливо.       — Чаще смотри на их состояние. Знаешь, очень сложно учиться, будучи медузкой с постоянной усталостью и десятками источников стресса.       — Шаст, пожалуйста, оставь этот разговор для худшей версии меня, потому что я ничего сверхъестественного не делаю и не задаю. В программе написано — я исполняю. Или жалуйся в Министерство Просвещения, мне-то зачем? — раздражённо восклицает Арсений, тянущийся за стопкой тетрадей, удобно лежавшей на подоконнике. У него там вообще свой отдельный мирок, дополненный парой красивых цветков, что ему притащили его же девочки. Растения своего хозяина любили, поэтому раскинулись широко в стороны и постепенно начинали цвести нежными розовыми бутонами.       — Я не хочу знать, what does the «худшая версия» means, but definitely want to ask a favour. Пожалуйста, сбавь обороты. Может, ты не видишь, но вижу я. У меня тоже есть планы, тоже материал, — загибая поочерёдно пальцы, Антон склоняет голову, ожидая одобрения во взгляде напротив, — и я тоже не хочу, чтобы мои занятия проходили впустую.       — И поэтому отпускаешь их домой?       — Они бы всё равно ничего не смогли выучить или усвоить. Мозг не воспринимает новой информации в состоянии такой перегруженности. Я уже по одному виду могу понять, что это так, потому что не так давно был и школьником, и студентом тоже. А изучение английского важно, нужно, сложно и требует концентрации.       — Ты же у нас гениальный преподаватель, так сделай с этим что-то, — шутливо пародирует Арсений, пока в его взгляде сияют искорки сарказма и злости.       — Арс, я серьёзно, — Антон устало проводит рукой по затылку, не понимая, почему до Арсения, восседающего на своём личном троне напротив, не доходит вся суть проблемы.       — Я тоже серьёзно, — Арсений встаёт и складывает руки на груди, чуть приподнимая голову. — Ты мне что обещал? Учить их, а не отпускать в любой момент, когда твоя жалостливая душенька захочет их поощрить за то, что они должны делать. Послушай, я прекрасно знаю своих детей: они прогуливают уроки, курят за школой на перемене, пытаясь прийти в себя, не делают половину домашнего задания, понимая, что их аттестат — не главное в жизни. Им бы только сдать экзамены да выпорхнуть во взрослую жизнь, о которой они так грезят, даже не задумываясь, насколько сильно спешат вырасти. У меня лучшие показатели по обоим предметам, и не тебе меня учить, как распределять нагрузку. Они будут делать ровно столько, сколько я им скажу. Эти дети, опороченные великой ленью, доверяют мне свои головы. Я буду вбивать в них всю нужную информацию, чтобы они не завалили русский и не стыдились баллов при поступлении на свой любимый ин.яз. Ты должен будешь сделать то же самое с английским, ты обещал мне.       — Я не собираюсь делать им что-либо во вред, — Антон крутит головой, слепо игнорируя чужой длинный монолог. Они в этом оба преуспевают. Не в обучении детей, а в игнорировании чужих мнений и мыслей.       — Тогда что ты тут забыл?       — Я пришёл как раз для того, чтобы показать таким как ты, что можно обучить учеников предмету без вреда для их психики.       — Сними же розовые очки, Антон, — Арсений устало потирает переносицу и немного грустно улыбается. — Мы все мечтали об этом, но усталость учеников — обычное явление.       — Ты просто даже не пытался что-то исправить. Ты выматываешь детей у доски и считаешь это отличным воспитанием их силы духа. Себя вспомни в их возрасте.       — Прекрасно помню, поэтому они меня и любят, а ты забываешься, — Арсений делает шаг ближе, тыкая указательным пальцем в чужую грудь. Антон склоняет голову и просто смотрит в глаза напротив. — Подумай на досуге о том, что ты в первую очередь для них учитель, а не друг со двора, смотрящий с ними свои американские сериалы. Я не против твоего метода, ты знаешь, но угробить своих детей я тебе не дам.       — Из нас двоих этим занимаешься именно ты, — тихо говорит Антон, отходя чуть дальше, потому что чужой палец уж слишком сильно и яростно пытается продавить в нём дырку.       — Ступай отсюда, Шаст, для тебя всё на этом свете вздор, — Арсений указывает рукой на дверь и смотрит так, будто советует поскорее сбежать отсюда куда подальше, пока он не разозлился и не закопал останки Антона по многочисленным цветочным горшкам в своём кабинете.       Антон раздражённо выдыхает и хватает свой пуховик, всё же удаляясь, чувствуя чужой раздосадованный взгляд на себе. Он понимает, что почти довёл Арсения до такого состояния, когда его жгучая злость ко всему, что движется, засияет ледяным огнём в глазах. Он не слишком хорошо его знает, но что-то ему подсказывает, что тема с учениками является более трепетной и личной, чем он думал раньше.       Только придя домой и сбросив сумку на тумбу в коридоре, Антон понимает, что они оба на самом деле хороши. Всю дорогу он проклинал Арсения, даже не вспоминая о том, что каждый из них не слышит, не понимает, не видит, но внутренне кричит, пытаясь достучаться до другого. И снова ты — ненавистная яма разговоров… Не надо Антону свешивать лесенку вниз, он лучше стороной обойдёт, чем будет лежать в этой самолично вырытой могиле, наблюдая за небом Аустерлица, пока не звякнет тяжёлая матовая крышка.       Антон избегает сложных и длинных разговоров просто потому, что не понимает, как правильно выразить свои мысли. Он человек — действие, он — поступок в самом прямом его воплощении. За все свои двадцать шесть лет не научился общепринятой серьёзности. Слова Арсения бьют по нему, но он слишком упрям, чтобы внимать им.       Может, и правда всю жизнь до этого он шагал под ручку с мыслями о счастье и благополучии, но только вот до недавнего времени целиком и полностью заботился о себе и о своём обучении, а не о том, что творится в головах у шестнадцатилетних подростков. Сам был им не так уж давно, но этот этап жизни нужно либо не вспоминать совсем, либо вспоминать отрывками счастливых моментов. Как карусель в галерее телефона, наша память подкидывает нам лучшие отрывки жизни, и они надолго оседают где-то в голове, заставляя возвращаться к ним раз за разом.       Такой и была жизнь для Антона. Она сияла радостными моментами и потухала как свечки на любимом вишнёвом праздничном торте. По мере взросления все приоритеты сменились, и даже некогда бунтарский дух не смог их остановить. В раннем детстве он мечтал покорять высокие горы, а теперь пытается установить в каждом детском сердечке свой флажок доверия и заботы. Поэтому неудивительно, что для него есть единственная верная тактика, идущая бок о бок с мыслями о том, что дети с их неуравновешенной психикой — самое главное.       Для Арсения же, уже не грезящего избавлением от симптоматики, существовала чёткая рамка, которой нужно соответствовать. Пользуясь опытом, он почти перестал накручивать себя, когда ставит в журнал плохие оценки, и игнорировать учителей, которые строят козни против детей, сразу выводя на разговор, если дело доходит до критической ситуации. Он больше не стыдится своей нелюбви к новым людям, потому что горькая жизнь подарила ему постоянное недоверие, время от времени выливающееся в оправданные конфликты.       Арсений уже осознал в большей степени то, что этот мир никогда не будет лучше, и тут не то что год от года — час от часу не легче. Чувства уходят на второй план, когда на смену им приходит осознание того, что нельзя ко всем быть хорошим. Рано или поздно жизнь наступит на годами строившуюся личность, придавив широким каблуком остатки миролюбивости к каждому, и вот тогда надо будет по крупицам собрать то, что осталось от этого хлипкого карточного домика. Осталось для друзей, для близких, для любимых. Осталось для тех, кому это нужно. Другие же познакомятся с холодной стороной человека, которую годами прятали под толстым слоем предрассудков и эталонной педантичности в стремлении прослыть добряком. И нам, честно говоря, в этот раз его не жаль.