Международная яма

      Метроном постукивает, сильно отвлекая. В теории он должен производить обратный эффект, но это лишь предположение Иды, что сидит напротив Арсения в кресле, закинув ногу на ногу. Раздражающий звук не успокаивает, а лишь заставляет вспомнить о том, как Попов, будучи шестилетним неусидчивым ребёнком, силился над нотной грамотой в полупустом классе. Всё оказалось зря, потому что спустя пару месяцев он нашёл в себе силы и бросил скрипку. Мать была в отчаянии, но зато отец наконец назвал его «настоящим мужчиной». Странно, что все музыканты в его представлении не подходили под это узкое и расплывчатое определение.       Актёры, кстати, одним из которых маленький Арсений так мечтал стать, вообще были ни рыба ни мясо. Арса вполне устраивала скучная судьба вегетарианца: ему бы только от варёной трески, всегда преподносимой на обед, избавиться, и всё у него в жизни хорошо будет. Но вскоре его настигло понимание, что в актёрский он не поступит, поэтому Арсений пошёл на филологический и, наверное, даже не жалел сейчас об этом. Поначалу было трудно смириться с тем, что он отступил, даже не попытавшись, но его быстро поглотила учёба, нередко прерываемая студенческими вечеринками. Будущие преподаватели — самые весёлые люди в этом мире, так что поверьте, ваша ненаглядная вредная преподавательница математики в свои годы отжигала пуще всех, поднимая руки вверх.       — Ида, я не вижу смысла в кропотливых попытках откопать что-то в моём детстве, — Арсений не был скептиком, но одарил Галич взглядом, говорящим, что он устал. Женщина на это мило улыбнулась: она была настоящим ангелом и эталоном терпения — всё, что нужно, для работы психотерапевта. — Мы занимаемся этим каждый третий сеанс, но я всё ещё не понял тенденцию. Иногда мне кажется, что о моей жизни ты знаешь больше, чем я сам.       — Ваша болезнь имеет, как правило, травматическое начало из детства. Чаще всего это какое-то шокирующее событие, которое нужно проработать для последующего лечения. Вы уже взрослый человек, так что ваша психика вполне сформирована — это плюс, но в то же время мозг в уже зрелом возрасте намного чаще замыливает воспоминания, не желая вновь причинять вам боль, что мешает полностью разобраться в основной причине сложившейся ситуации.       Ида аккуратно встаёт, будто кошка, вышагивающая по тонкой оконной раме на балконе: казалось бы, уважая все законы физики, она должна полететь вниз, но грация и жуткое высокомерие помогают ей держаться на плаву. Ида отключает метроном, на котором раз через раз заострялось внимание Арсения, и кивает, будто подмечая что-то в голове. Арсений уже не уверен, что он на сеансе психотерапии, а не сидит в узкой колбочке, поджимая от страха свой мышиный хвост. Хотя сейчас же вроде на кроликах эксперименты проводят?       — Великолепная сосредоточенность на мешающем факторе. На прошлом сеансе я упоминала, что вас, на удивление, легко сбить с мысли, — Ида присаживается обратно на бежевое кресло и откидывается на спинку. Весь интерьер у её кабинета примерно такой: успокаивает, заставляет абстрагироваться и смотреть только на Галич с её привычной ярко-красной помадой. Арсений так и не разобрался, к чему эта игра цветов и на что она должна влиять.       — Я просто внимательный, — отвечает он, переводя взгляд на окно, полностью зашторенное — ещё одно правило в её кабинете, подчиняющемся сотне лампочек. Арс бы не назвал искусственный свет уютным. Может, что-то в этом есть, но он не сторонник конспирологических теорий, так что ему всё равно.       — Гиперфиксация — самая проблемная часть болезни. Обычно она затрагивает лишь ритуалы и мрачные мысли, но это не ваш случай. Вы боитесь навредить себе или близким, и болезнь пользуется этим, чтобы загнать вас в тупик собственных страхов. Мы с вами прорабатываем это и видим результаты, но то, что скрывается от наших глаз, гораздо глубже засело внутри, чем все ваши опасения. Брезгливость — скорее сама суть вас, а не система. Она рычаг давления, а не главная причина.       Ида переплетает пальцы, слегка наклоняя голову и поддерживающе улыбается. Арсений не может понять, к чему она клонит.       — На прошлых сеансах мы уже говорили про вашу зацикленность на собственном классе. Сегодня вы хотели обсудить её истоки, но упорно отказываетесь предполагать то, что ими являются именно страхи вашего детства и травматическое прошлое. На это есть причины?       — Нет, просто, я хотел поговорить про то, как моя зацикленность проявляется сейчас, когда я уже вырос и избавился от посредственных детских страхов, — Попов чуть оттягивает галстук и понимает, что пойти на сеанс после напряжённого учебного дня — плохая затея. Он прекрасно знал, что ассистентка Галич может записать его на субботу, но не решился на это.       Обычно после таких заумных речей и советов Иды ему приходится ещё несколько часов лежать на диване в попытках разобраться в себе. Это занятие, порождающее лень, и хотя с каждым разом Арсений понимает себя всё лучше и лучше, он всё равно разочарован в том, что психотерапия не является панацеей. Порой Арс даже слишком сильно устаёт от мыслей, выплясывающих чечётку в его голове. Пол трясётся как при двенадцати баллах, ведь соседи снизу мало кого волнуют.       — Вы начали лечиться в девятнадцать, но прервали лечение на пять лет, из-за чего ваше состояние ухудшилось. После этого вы сменили с десяток психотерапевтов и попытались вновь возобновить терапию. Мы работаем вместе уже второй год, и не раз говорили о том, что ваши скрытность и увиливание от важных тем не являются верными друзьями в лечении.       Ещё пара преимуществ Иды — прекрасная память о каждом из своих пациентов и твёрдость характера. Первое Арсений, конечно, сам не проверял, ведь женщина не могла рассказать ему наизусть историю болезни всех своих многочисленных клиентов, — врачебная тайна и этика для неё были превыше всего — но на слово ей поверил.       — Арсений, о чём вы хотите поговорить на самом деле? — Галич наклоняется чуть вперёд, будто пытаясь разглядеть Попова получше. Мужчина не верил, что она, будучи психотерапевтом, может прочитать его как открытую книгу, так что его, наверное, всё же что-то выдавало. — Вы боитесь, что ваша зацикленность на людях — не единоразовая акция, и это всё повторится? Или уже повторяется? Послушайте, я прекрасно понимаю, что о новых людях в нашей жизни сложно говорить, но я вижу: вас это очень сильно волнует. Вы думаете, что у вас гиперфиксация на этом человеке?       Ида всегда моментально угадывала то, о чём Арсений хочет ей сказать, хотя потом вечно напоминала, что её работа состоит не в этом, а в том, чтобы помочь разложить все мысли и чувства по полочкам. С этим у Арсения были особенные проблемы: рефлексия — совсем не его удел. Он обычно избегал самокопания и деструктивных мыслей в пользу собственного эмоционального состояния. Галич не осуждала его за это, но продолжала мягко подталкивать к самоосмыслению. Арсу нравилось это в ней.       Он понимал, что должен сам говорить, но каждый раз становилось легче, когда она докапывалась до сути его проблемы, хотя это, надо признать, было вполне очевидно. Не то, что ему становилось легче, а то, что появился кто-то новый в жизни мужчины. Ида всегда говорила, что влияние человека со стороны очень сильно бьёт по болезни, особенно когда наш мозг начинает вторить сердцу, считая его очень важной частью нашей жизни.        Обычно они ведут войну, но в случае Арсения совершили позорное перемирие и договорились о том, что нужно встряхнуть слишком уж скучную поповскую жизнь. Самого Арса даже не спросили о том, надо ли ему это. Он просто в один момент решил нырнуть в заглушающую всё бездну океана. И для этого даже причина нашлась. Он, похоже, нашёл себе новую зависимость. И вот это уже самый настоящий повод побеспокоиться, потому что тягучая одержимость чревата тяжёлыми последствиями.       У него уже были подобные отношения, которые закончились отказом от лечения. Конечно, не стоило сваливать всю вину на бывшего партнёра, ведь болезнь Арсения касается только его самого. С этим Ида, к слову, была не согласна, из раза в раз повторяя, что Попов не виноват в ней и не должен полностью нести ответственность на себе, к тому же любые отношения с человеком, имеющим психологические расстройства, подразумевают под собой совместное решение проблем — этот фактор в перспективе помогает справиться со всеми нападками болезни.       Арсений на это лишь сухо согласился, не желая спорить. Он не считал, что Галич заблуждается, скорее не видел смысла в обсуждении того, что уже прошло. Да, оно оставило след, но Арс воспринимал это как жизненный опыт, а не очередным болезненным фактором, разрушающим его. Он понял, что нужно подходить более внимательно к выбору партнёра, к тому же в его тридцать пять пора уже задуматься о чём-то более долгосрочном, чем его привычные свидания с мужчинами из тиндера. Но как бы Арсений не уверял себя в том, что прошлое никак не повлияло на него, было видно, что оно оставило серьёзный след и мерцало, будто отпечаток испачкавшейся в чёрной краске ладони на белой стене. Сущий вандализм!       — Вы уже рассказывали о том, что прошлые ваши отношения разрушались из-за вашей болезни и слишком сильной зацикленности на партнёре. Я хочу заметить, что это немного схоже с гиперопекой, но всё равно представляет совсем другой вид нарушения межличностного взаимодействия. В нашем случае зацикленность больше влияет на вас, нежели на партнёра, поэтому я не думаю, что вам следует волноваться по этому поводу.       Ида хрустит пальцами, приподнимаясь, и доливает воды в стакан Арсения. Это единственная вещь здесь, принадлежащая только ему. Её никто не трогает, и он благодарен Галич за это.       — Это, конечно, всё ещё является проблемой, но не делает всякие отношения с вами нездоровыми. Я не люблю эти нормы общества, а ещё знаю, что вы считаете абсолютно также. Так что вас волнует? Появление нового объекта возможных чувств или то, кем именно является этот человек?       Арсения волновало и то, и другое. Хотя, надо признать, он ожидал своей скорой влюблённости. Арс слишком романтичная натура, чтобы так долго оставаться одному. А ещё с незапамятных времён живёт с диагнозом в больничной карточке и всё ещё не умеет разоблачать намерения своего мозга. Даже в перерывах между серьёзными длительными отношениями у него были другие возлюбленные. Сейчас Арсения волновало то, что его чувства совсем отличаются от тех, что он испытывал ранее, а также то, что этим самым объектом его влюблённости стал Антон.       Увы, за те несколько месяцев что он вообще его знает, Антон как-то случайно вошёл в одинокую жизнь Арсения так ярко, что своей броскостью породил весь спектр чувств: от необоснованной ненависти и недоверия до сформировавшейся дружбы. Арсений сам додумался до этого и, поверьте, лучше бы он даже не начинал думать о таком. Лучше бы он не позволил себе и мысли допустить о медленно, но верно переходящих дружескую черту взаимоотношениях, потому что быстро пришедшее понимание всего происходящего огрело его чем-то тяжёлым по голове. Может, там живёт Раскольников, норовящий проверить, тварь Арсений дрожащая или…       После осознания своей симпатии Арсений не мог понять, почему именно Антон стал причиной его эмоциональной встряски, но через пару дней, слившихся в один длинный поток мыслей, нашёл ответ и на этот вопрос: потому что Шаст слишком идеально подходит ему. Какой-то человек из Китая уже наверняка сказал что-то эдакое лаконичное и безумно мудрое на этот счёт.       Но если серьёзно, в Антоне до невозможного быстро нашлось то, чего в обычной жизни Арсению лишь изредка подкидывала судьба: странные шутки, с которых всё равно смешно, прямолинейность и искренняя доброта, которая перетекала из улыбки в душу собеседника. И нет, это не очередной литературный поворот в сюжете его жизни, а чистая правда. Ида это подтвердила.       Всё началось с того, что Шаст слишком быстро и удачно охмурил десятый «А» класс — основную зацикленность Арсения и то, чем он дорожил до скрежета зубов, готовясь защищать их от всех обидчиков в этом мире. В душе ещё теплилась игривая зависть, а голова так и не могла в себе уложить алгоритмы завоевания детского внимания. Галич сравнивала это с горячей любовью Арсения к собственному предмету и непосредственно к самим книгам.       — Ученики для вас, будто главные герои романа. Позвольте мне использовать такую вольную метафору ради лучшего понимания. Мы читаем книги, чтобы прочувствовать эмоции, которые не можем себе позволить в реальности. Для вас дети являются подобием этих самых эмоций: всё, что чувствуют они, рано или поздно почувствуете вы. Мы уже говорили об этом, но вы впервые столкнулись с тем, что симпатизируете человеку, с которого, судя по вашим рассказам, ученики сходят с ума.       К этому Арсений тоже пришёл сам, но ему стало немного легче после подтверждения его мыслей. Хотя какое здесь облегчение, если его чувства в итоге оказались совсем не подражанием, как он сначала подумал, а чем-то реальным и новым. Последнее было именно тем, что смущало Попова больше всего: иногда он слишком консервативен.       Ида сказала, что это лишь отправная точка, рагнарёк в безбожном людском мире. Арсений не знал, как на это реагировать. Это означало, что он позволил себе упустить момент, когда влияние общей любви к Антону переросло во что-то более серьёзное. Он не заметил, когда перемены, которые он обычно проводил в попытках подчинить себе слишком быстро утекающее время и распределить все дела на неделю, превратились в быстрые забеги в кабинет английского языка только ради того, чтобы усесться на парту рядом с Антоном и, чуть облокачиваясь на него, громко смеяться с нелепых шуток.       Особенно сильно Арсению нравились английские каламбуры, постоянно вылетающие из чужого рта. Он ничего не понимал, но само построение слов приводило его — филолога — в восторг. А разговоры перекликались с неловкими взглядами и цоканьем, потому что Антон не всегда понимал, что, пожалуй, с него спросят перевод. Конечно, не обошлось и без кучи мемов, которые Шаст полюбил присылать в телеграмм безо всякого повода, спонтанно скидывая их по ночам. Они были слишком нелепыми и несмешными, но каждый раз Арс давился воздухом. И это даже не из приличия, какой же удивительный всё-таки мир!       Следующим открытием в собственном поведении, за которым Ида приказала ему следить, оказались прикосновения. К своему ужасу Арс отметил, что их слишком много. Он постоянно хватал Антона за руки, заглядывал в его искрящиеся глаза, даже иногда обнимал при встрече, прижимая к себе уж слишком тесно.       Но самое плохое в этом то, что Шаст никогда не был против. Антон вечно был рядом с Арсением, любил наблюдать за тем, как он пытается уложить отросшие волосы, и нередко ради шутки подлавливал момент, чтобы заново растрепать их, а также буквально заваливался на него в приступах слишком уж сильного смеха. Арсений всё стоически терпел, — даже очень тяжёлого, постоянно облокачивавшегося на него Антона — но стерпеть свои мысли о возможной взаимности не мог.       Он долго спрашивал у Иды, что ему делать, и есть ли вообще какой-то шанс, что он не сошёл с ума, но психотерапевт лишь мило улыбалась, повторяя, что может натолкнуть своего пациента на понимание собственных чувств, а всё остальное — уже либо его работа, либо чужие мысли, о которых знает лишь их хозяин. Арсений не понимал, зачем он пьёт кучу таблеток в течение дня и каждые две недели ходит к Галич, если его мозг выкидывает такие вот сюрпризы. В чём смысл его лечения, если он в итоге взял и позорно начал влюбляться в кудрявого англичанина с неизлечимым синдромом большого ребёнка?       — Вы не можете контролировать свои чувства, когда дело касается гиперфиксации, но так ли это плохо для вас? Люди и без психических расстройств считают, что их чувства им не подвластны, — Ида заправила волосы за уши и предложила ещё один стакан воды.       Арсений не понимал, чем он думал, когда попросил провести сеанс на час больше обычного. Сдвиг приёма точно не сыграл ему на руку, но зато сегодня он не напрягался по поводу времени, что было очень редким явлением, играющем в салки с его тревожностью. Иногда приятно уставиться на мягко покачивающийся маятник настенных часов и подумать о том, что действительно чувствуешь. Ида никогда не торопила его в такие моменты.       — Я не считаю, что Антон плохой, — вот так банально и совершенно не литературно выражает мысль Попов, пару раз кивнув, будто желая убедить в этом Галич, которая взяла его стакан в руки и не долила ровно четверть, как всегда раньше делал сам Арсений. Всё-таки у неё прекрасная память.       — Вы считаете, что это вы плохи для него? — Ида всегда била в цель, как и, наверное, все остальные психотерапевты вроде неё.       Удивительная способность понимать принцип поведения людей с психическими расстройствами и болезнями. Быстро и без промедления кидать острые предположения, раз за разом выбивая десятку — этому сейчас обучают в университетах специалистов? Арсений не мог сказать: плохо это или нет — но внутри всегда смешивались чувства облегчения, непонимания и излишней тревожности, от которой даже успокоительное на пару с антидепрессантами не помогало.       — Да, — ответил Арс. Его самооценке и тщеславию можно было позавидовать, так что они были в шоке от такого заявления и пристыженно покраснели. Но он правда так думал.       Арсений не считал себя плохим человеком, но ему нечего предложить Антону, кроме горы проблем, страхов и таблеток в шелестящих упаковках. Он не был уверен, что в этот раз детская жилка Шаста сыграет ему на руку. Согласится ли тот, надев корону, разгребать всё это дерьмо вместе с Арсением — вот главный вопрос. Царём горы хочет стать каждый, но только если она из золота. В этой ситуации единственным шансом — как иронично — для Арсения была взаимность, что лилась озорным ручейком в зелёных глазах. Она же и мучала его, иногда казавшись лишь глупой, неудавшейся шуткой.       Принимая во внимание все-все обстоятельства, Арсений смело заключил, что его шансы оказаться понятым в чувствах с каждым днём лишь сокращаются. Количество брошенной невзначай информации в диалогах уже накапливало энциклопедическую статью, но сведений о личных взаимоотношениях там было не так уж много. Арс был прославлен в коллективе своей скрытностью, но Антон даже тут обыграл его, лишь намекая на то, что у него кто-то есть. Попову оставалось вслепую переводить тему и надеяться, что там всё несерьёзно. Он надеялся, убеждал себя в том, что все взгляды и прикосновения не являются его глюком из-за таблеток или обычным преувеличением. Сердце лелеяло эту мысль, и Попов позорно поддался ему.

***

      Люди привыкли задумываться о сложных вещах и спорить друг с другом, с пеной у рта пытаясь доказать, кто прав, а кто виноват. Один только смысл жизни чего стоит. Мы постоянно ищем его, ищем ответы на миллиарды вопросов, зарождающихся в голове, не понимая, что истина всегда оказывается самым простым ответом из всего списка, насчитывающего с сотню бесполезных пунктов. Мы нагружаем свой мозг день изо дня, а потом возвращаемся в полупустые квартиры, надеясь на отдых.       Повезло тем, у кого в это время оказывается рядом любимый человек, борющийся с теми же мыслями, заставляющими нашу голову весить под сотню унций. После этого в ней остаётся только одно желание: поскорей улечься в кровать и стереть всё, что гложет, предстоящим сном. И знаете что? Это и правда помогает. Наверное, предки, сочинившие присказку о том, что утро вечера мудренее, глупцами не были. Под тёплым боком так уютно и спокойно. Запах чужого тела обволакивает, заставляя выбросить все мысли и наконец забыться. Именно тогда вы понимаете, что вы по-настоящему дома.       Но что это вообще такое? Лишь ещё один вопрос без ответа или место, значащееся в регистре жилья квартирой? Может, люди, которые разделяют с вами квадратные метры, добавляя бездушным стенам эмоциональности и наполняя их жизнью в виде деревянных фоторамок с небольшой, иногда улыбающейся не слишком искренне семьей? Или сама атмосфера, что повисает в воздухе, обладает не значащими для других ничего комбинациями ароматов и не покидающего вас ни на секунду фонового шума?       Каждый дом, который вам рано или поздно придётся посетить, наполнен своим смыслом, своими особенными эмоциями, будто дарящими ему небольшие искорки еле заметной жизни, что потихоньку начинает теплиться в самом центре, порождая уют. У всего в этом месте есть своё непередаваемое состояние, когда в полной мере чувствуешь, что ты дома.       Отличие лишь в том, что у некоторых людей милая обитель создаёт ощущение комфорта, а у других словно окутана мглой и загадочностью из-за того, что там некому перемешивать папины носки между собою ради веселья, потому что он этого даже не заметит. И некому расставлять на стойках в ванной баночки чуть ли не в шахматном — ради удобства использования — порядке, в надежде, что таким способом получится вместить несколько десятков флаконов на маленькую прозрачную полочку: занимать чужие нельзя, если вы не хотите услышать упрёки в свою сторону или устроить мировое свержение домашней власти.       Для Антона дом постоянно пах ванилью из-за множества свечей, которые жгла Ира, валялся под ногами в виде небольших клубков шерсти Люка и витал в воздухе тихими недопониманиями. По требованиям Иры они переехали в другую квартиру в соседнем районе. Перемещения незначительные, но позволяющие превратить появившуюся свободную комнату в небольшой кабинет.       Творческий потенциал Иры рос не по дням, а по миллисекундам, которые даже невозможно отметить на аккуратных наручных часиках, неизменно располагавшихся на её правой руке, но девушке это никак не мешало. Она вихрем проносилась по комнатам, меняя всё под себя. Они забрали некоторую мебель из прошлой квартиры, не желая оставлять удобные красные кресла, идеально вписавшиеся в гостиную. Именно так говорила Ира, заставляя Антона таскать их из угла в угол.       Сам Антон вообще не понимал, зачем к новому синему дивану потрёпанные — если не жизнью, то Люком — кресла, но спорить не стал. Ему было совсем несложно потаскать пару раз мебель: он занимался этим не в первый раз, потому что Ира была королевой перестановок и частенько настаивала на том, чтобы передвинуть столик или поменять местами какой-то декор. Девушка называла себя интуитом, считая, что самый настоящий фэн-шуй меняется каждый месяц, а вместе с ним происходит очередной этап перестановки. Только после неё Кузнецова может спокойно вздохнуть, зажечь свои палочки-вонючки и наслаждаться остатком дня с кружкой горячего кофе в руке. Жаль, что её настроение постоянно и очень быстро портят визжащие за окном дети.       Кряхтение стало главным звуком, олицетворяющим Антона во время переезда. Начиная от категорического возражения против слишком ярких оттенков в их спальне, заканчивая реакцией на ужасный матрас, который имел на разных сторонах неравную жёсткость — Ира сказала, что так и задумано, но Антон ей не поверил. Если второе не было большой проблемой и вскоре исправлено одним походом в магазин, то первое лишь подогрело очередную волну споров, которые в последнюю неделю не утихали.       Ни Иру, ни Антона такие внезапные перемены в их мирной жизни не испугали, ведь переезд всегда и для всех был слишком стрессовой ситуацией. Именно так каждый из них оправдывал злость, бьющуюся ледяным потоком где-то внутри у самого сердца. Перемирие длилось недолго и совсем не страстно, как раньше. Спальню окутала тишина, обычно всегда нарушаемая перешёптываниями — секретов никто не раскрывал, но говорить громко в тёплом полумраке комнаты казалось кощунством.       Они перестали вместе завтракать по утрам, обедала Ира в одиночестве, а на ужин Антон перестал спешить, нередко то пропуская его, то молчаливо ворочая вилкой еду в тарелке, склонив голову. Перемены не вносили красок, а только усугубляли вырвавшиеся на свет проблемы. Апрель однозначно стал самым напряжённым месяцем и начинался с непрекращающейся ни на секунду суеты, преследующей по пятам Шастуна, который пытался от неё скрыться, перекладывая ответственность.       День, на который было назначено новоселье, пока только мерцал вдалеке огоньком, а Антону уже было поручено разослать приглашения всем тем, кто должен был присутствовать, а кому-то ещё и вручить лично в руки, потому что: «Дорогой, не ленись и не делай вид, будто мне одной это надо». Шаст был скорее дешёвым и сердитым, но старался лишний раз не возникать, потому что Ира занималась всей организацией и лишь изредка привлекала его, чтобы он помог с выбором салфеток и разных мелочей.       Антон на это постоянно пожимал плечами, глупо улыбаясь, поэтому вскоре был выгнан с позором и обвинён в простодушии. Кузнецова взмахивала блондинистыми волосами и бегала по магазинам в попытках найти достаточное количество безделушек, чтобы завалить ими дом полностью. У неё это отлично получалось, потому что их квартира больше походила на склад, чем на уютное гнёздышко двух возлюбленных, но Антон этично решил не говорить ей об этом, дабы избежать очередного скандала.       Он не был поклонником минимализма, просто расставленные повсюду фигурки и свечи раздражали его и перекрывали доступ к личным сборникам и книгам, трепетно расставленным на книжном стеллаже. Постепенно Ира успокоилась, а вместе с ней грандиозная вечеринка превратилась в уютные посиделки с коллегами и друзьями, которые с огромной вероятностью не раздразнят слишком уж нежных соседей сбоку.       Погода вторила Ириным попыткам поселить в их дом достаточное количество тепла, поэтому перестала вредничать и окутывала спокойным весенним ветерком. Наконец-то Антон отмёл желание закрыться от всего мира в гостиной с коробкой пиццы, большим телевизором и игровой приставкой. Наоборот, на улицу ему хотелось всё сильнее: солнце регулярно устраивало целую заячью ферму на стенах, снег таял быстрее и активнее, а в некоторых районах уже полностью просох асфальт, и можно было ходить в кроссовках, не боясь замочить их.       Словом, последнее сильнее всего обрадовало Антона, ненавидящего всем сердцем слякотную погоду в Петербурге, который, кстати, перестал подражать чёрно-белому кино и расцвёл яркими красками. Пару раз на улице Антон успел запечатлеть радугу, чем радовал своих подписчиков в инстаграме: ученики начали шутить про какое-то мороженое, но англичанин решил не уточнять, боясь потерять своё звание короля мемов, коими закидывал все свои истории в этой же соцсети, а также лички немногочисленных друзей.       Он подозревал, что некоторые перестали ему отвечать именно из-за дурацкого юмора, но делал вид, что это никак не задело его хрупкое эго. Шаст не сильно беспокоился из-за этого, ведь стабильное повышение на столбике термометра и прогноз погоды без предупреждений об осадках поднимали ему настроение.       Вместе с живучей растительностью в палисадниках проснулись многие: в школе наблюдалось значительное приободрение; на первых уроках уже было светло, поэтому всё меньше людей жмурились и пытались доспать заветные полчаса. С уходом зимы с трона понизился и уровень токсичности, так что даже самые заядлые любители красноречивого общения выключили в голове режим анаконд, переходя на более гуманные способы донесения информации. Варнава уже не так агрессивно смотрела на Шаста в коридорах, а Арсений и вовсе отключил свой токсицизм в его сторону настолько, что стал сам на себя не похож.       Антон надеялся, что у обоих эта стадия просветления продлится подольше, хотя за Попова ему явно переживать не стоило, ведь в их маленьком международном мирке царила идиллия. Всё как в старых добрых клишированных фильмах — максимальная синхронизация мыслей и настроения подарила долгожданный покой.       Спасибо, что хоть где-то в этом мире прекратились споры: Арсений на это сказал, что сезон грибов начинается ближе к августу, а Антон отпустил нелепую шутку про грибное размножение. Оба сошлись во мнении, что каламбуры — явно не самая сильная из их сторон, но останавливаться никто не спешил, потому что настал этап придумывания новых слов. Ученики смотрели на своих преподавателей с подозрением: они ещё не отошли после первоапрельских шуток Шастуна, а тут нате, распишитесь, учителя медленно начали сходить с ума.       — Арс, стой, — именно в момент очередного дозорного наблюдения или точнее обычного прогуливания по коридорам Карина с Дашей засекли странную активность Антона Андреевича, окликнувшего Арсения Сергеевича, поэтому решили спрятаться за угол интереса ради. Попов же в это время шёл с парой цветастых папок в руках и, повернувшись, остановился, показывая, что он весь внимание. — Подожди чуть-чуть.       Догнав Арсения, Антон, положив руку ему на плечо, пару раз вдохнул и выдохнул, восстанавливаясь после быстрого шага. Колено привычно ныло, напоминая ему, что он пожизненный инвалид на ножках с парой тюбиков мази в руках, а тут ещё и одышка началась. Но это, Антош, надо поменьше курить перед уроками с учениками на пару.       — На, это тебе.       — Что это? — Арсений берёт в руки протянутый ему конверт, подозрительно оглядывая его. — Это что письмо из Хогвартса? Прости, но я уже слишком стар.       — Открывай давай, звезда ты наша, — Антон, облизнув губу от того, что она пересохла и начала неприятно тянуть, молча ждёт, пока Арсений ознакомится с содержимым. — Я решил лично передать, — добавляет он, гукая на манер совы.       — Я приду, — улыбнувшись, отвечает Арсений, предвещая вопрос по виду Шастуна, который изнутри кусает щёку, ожидая ответа. Нерешительность по нему читается даже невооружённым взглядом. — Дел никаких нет, поэтому обязательно буду.       — That's lit! Жду. Адрес на обратной стороне, там же телефон и код для консьержа. Сразу говорю: она у нас тётка смешная, так что ты её не пугайся, — расплывшись в улыбке, Антон, поправляет кольца и кратко сообщает важную информацию.       Зная Арсения, он отдельно для него на приглашение поместил всё: от станций метро до консьержского кода, который и вовсе иногда не нужен, если сказать имя хозяина, потому что о подобных событиях заранее предупреждают, и Ира уже сделала список гостей, планируя его отдать для полного счастья сидящей за столом бабуле по имени Алевтина.       — Ты переехал?       — Можно и так сказать. Теперь живу, вот, в соседнем районе. Уехал недалеко, меня Московская не отпускает, но зато из окна сейчас вид красивый на парк и кучу кричащих детей, — Шаст морщится, тут же получая щелчок по носу. — И чего ты опять дерёшься?       — Мне принести что-нибудь? — спрашивает Арсений, переводя тему, потому что не хочет объяснять Антону, что у того слишком милый вид, когда он чем-то недоволен. Да, Арсень Сергеевич, что-то вы медленно плыть начинаете.       — Себя принеси. Больше ничего не надо: стол и так весь ломиться будет, — Антон взглянул на часы, тут же разворачиваясь. — Так, я буду ждать тебя в субботу вечером, не опаздывай, — Шаст взмахнул рукой, тут же понимая, какую глупость сморозил. — Хотя ты даже раньше придёшь, зная тебя и твоих тараканов, — усмехнулся он, поглядывая на недовольно качающего головой литератора. — Ладно, мне надо ещё успеть в кабинет химии, извиняйте, Арсень Сергеич, — попрощавшись с Арсением, начавшим заново разглядывать карточку с золотистым текстом, Антон быстрым шагом направляется на другой этаж: до конца перемены пять минут, а он не хочет отнимать замечательную возможность изучать какие-то невыговариваемые соединения у юных умов.       Антон в своё время на уроках лишь переписывался с друзьями, используя таблицу Менделеева, и громко смеялся с исковерканных слов, за что его постоянно выгоняли. Но от этого становилось радостно, потому что — да простит его Дима — слушать этот бред долгое время он никогда не мог.       — Слушайте, Антон Андреевич, — Шаст вздрагивает, когда его руку, держащуюся за перила — он, вообще-то, не молодеет — перехватывает Карина и пролезает под ней, чуть отталкивая в сторону. С другого бока к нему подстраивается Даша, мило улыбаясь.       — Девочки, пять минут до звонка. Лучше идите на урок, а не пугайте бедных и пожилых, — Антон останавливается на пролёте третьего этажа, тут же осматривая учениц самым строгим из своих взглядов. С Поповским он не сравнится, но Шаст даже не пытается.       — А вы нам расскажите, о чём говорили с Арсением Сергеевичем, и мы тут же испаримся, будто нас и не было. Договорились? — Карина, заискивающе подвигала бровями, тут же переходя на шёпот. На лестнице уже почти никого не было, так что это либо надежда на какой-то секрет, либо просто очередная сцена драматичности. И то, и то в угоду их классного руководителя.       — А подслушивать плохо, — Антон погрозил пальцем, даже не пытаясь отнекиваться: он сразу понял, что это бесполезно. К этим девушкам Шаст уже привык и знал, что они не отстанут, пока им всё подробно не расскажешь.       — Мы просто мимо проходили, — оправдывается Даша и тоже подходит чуть ближе. И что это у них за маленький секретный клуб? Пожалуйста, давайте обойдёмся без клишированного сравнения с бойцовским.       — Так, девушки, мимо ходящие, что вы задумали? — Шаст сверкнул глазами, оглядывая сначала одну, а затем другую. Ломать чужие планы — не в его стиле, но он в любом случае должен будет обо всём доложить Арсению — из чувства долга.       — Мы просто в поиске хороших новостей. Так что? Это про нас или просто преподавательские сплетни? — спустя минуту переглядок спросила Иванова, отбрасывая свой длинный хвост назад. Какие же наглые у вас дети, Арсений Сергеевич!       — Нет, Карина, никаких сплетен вы не получите. Если так хотите, то идите к Виктории Павловне, она в этом спец, — усмехнулся англичанин, кивая головой на лестницу.       Территория Складчиковой и всех остальных математиков находилась на пятом этаже в отдалении от класса химии. Не слишком хорошее расположение, учитывая, что дети в этой гимназии и так сильно не спешат получать знания в области точных наук, а тут ещё решили подкормить собственную лень огромным нежеланием подниматься по лестнице. Хоть бы лифт установили, хотя в таком здании сделать это, увы, невозможно. Так что мучайтесь, детки, от постоянной одышки. Может даже скинете пару кило. Последнее уже к вам и к вашему животику относится, Антон Андреич.       — То есть вы не расскажете, о чём говорили с Арсением Сергеевичем? — Даша цокнула, облокачиваясь на закрытую дверь, расположившуюся прямо рядом с лестницей. Это было не входом в Нарнию, — да и шкафа тут нигде не видно — а всего-лишь маленькой комнаткой с кучей инвентаря для уборки.       — Не-а, — протянул Антон, которого это явно забавляло. Детей Арсения дразнить было так же приятно как и самого Попова. За последние несколько недель это даже вошло в привычку.       — А что это у вас за приглашение, — Карина резко вытянула руку, но Шастун, быстро среагировав, поднял свою вместе с приглашением вверх.       — Не достанешь, — засмеялся он, глядя на тщетные попытки девушки схватить пригласительный конверт, предназначенный для Позова и его жены.       — А говорите, что ничего интересного, — Иванова ещё раз подпрыгнула, но вскоре отступила, недовольно пыхтя. Она девушка высокая, но точно не достанет до заветной вещицы в вытянутой руке преподавателя. Он сам очень длинный, а руки так вообще непропорционально свисают по бокам колбасками. Англичанин — тот самый оживший человечек, которого рисуешь только ради развлечения или в попытках не уснуть на скучных уроках истории. — Вы женитесь, что ли?       — Чего? — Антон от удивления даже руку опустил, но, опомнившись, быстро спрятал конверт за спиной. — Никого я в жёны не беру, у меня просто новоселье намечается. Кот есть, новая квартира есть, а гостей нет, вот и приглашаю коллег, чтобы всем вместе отпраздновать.       — А, так бы и сказали, что это просто очередная вписка для тех, кому за сорок, — разочарованно протянула чуть покрасневшая девушка и, поправив волосы, вышла из их маленького кружка секретов.       — Мне, вообще-то, всего двадцать семь, and I vehemently disagree!       — А зачем вы Арсения Сергеевича пригласили? — вдруг спросила Даша, чуть хмурясь. Её картинка мира явно дала сбой, сравнимый с синим экраном смерти.       — А почему я не должен? — вопросом на вопрос отвечает Шастун, вновь оглядывая девушек. Так, если те не заметили, — что странно — то у них с Арсением сейчас мир, дружба и жвачка на одного: только потому что литератор считает жевательную резинку пустой тратой желудочного сока, каждый раз напоминая Шасту, что он сам виноват в своём гастрите.       — Ну, он же не пьёт, ему там скучно будет.       — А почему он не пьёт? — Даша слегка подвисает от этого вопроса, в отличие от своей подруги, которая сразу понимает, в чём дело, и начинает подавать необъяснимые знаки. Антон понять их не может, отчего ещё больше пугается. Он не знает, почему Арсений может не пить: пропустить за компанию по паре рюмок его здоровому образу жизни никак не помешает. Мы же в России всё-таки…       — До свидания, — Карина мило улыбается, тут же перехватывая подругу, и быстро убегает на четвёртый этаж. Звенит спасительный звонок, прерывая недовольный возглас Антона им вдогонку.       Вот что за дети? Отвлекли от важного дела, заинтриговали и быстро смылись. Сразу видно, чьи это воспитанники: Арсений тоже имел привычку постоянно скакать с темы на тему, пытаясь избежать неудобных вопросов. Антон так один раз схватил его за руку и спросил про кольцо на безымянном пальце правой руки, мол, женат ли он? Арсений встрепенулся, но руку не отдёрнул. Сказал, что носит просто смеха ради, да и от назойливых коллег раньше помогало.       Что и отчего, Шаст так и не понял, потому что только спустя минут десять заметил, как ловко Арсений перевёл неудобную для него тему. Причину, по которой она была неудобна, англичанин выяснить не смог, но понял, что Арсений, похоже, свободная пташка. Он даже забыл, каково это, ведь четыре года с Ирой казались ему вечностью, хотя пролетели и незаметно.       С ней ему было хорошо, правда, раньше чуть лучше, чем сейчас. У них всё очень быстро разгорелось и долго не шло на спад: даже спустя пару лет они всё равно с безумно искрящимися глазами смотрели друг на друга. Антон любил её за свободу, а Ира любила его за небольшой творческий мирок в голове. Не нужно говорить о том, что влюбилась она сильнее, как только застала его за написанием музыки.       Для Антона это так, развлечения ради, но для Кузнецовой любое проявление искусства — шедевр. Она постоянно таскала его по музеям и галереям: Ира была именно из тех, кто мог подолгу стоять около какой-то картины, рассматривая каждый мазок, а потом часами обсуждать смысл. Антон всегда терпеливо слушал монологи своей девушки, кивая как болванчик. Он не хотел признаваться ей, что считает всё это абсолютной чушью.       Для него картины делятся на красивые и некрасивые, да и то лишь на его субъективный вкус. Как он может столько разглагольствовать, если не разбирается в технике, не имеет образования, близкого к художественному, или сам не является художником. Он простой обыватель с открытым взглядом, горящий преподаванием и пишущий музыку, так, на досуге. Антон умеет играть разве что на гитаре, но упорно пытается разобраться в том, как же люди пишут современную музыку, складывая несколько нот в мелодию. Ира гордится им и постоянно прикрывает дверь спальни, чтобы его ничего не отвлекало. Антон считает, что она переоценивает его.       Во всяком случае мысли Антона не спасают его в субботу, которая начинается довольно суматошно, но это даже неудивительно. Пока Ира семенит по дому в халате и пушистых тапочках, за которыми постоянно гоняется Люк, Антону поручают заняться расстановкой еды: проклиная всё на свете и пару раз порезав один и тот же палец, он сегодня помогал Ире, но вскоре был отправлен с глаз долой, потому что постоянно подъедал и только мешался. Но что он мог сделать, если постоянно голоден и готовить толком не умеет?       Гордо удалившись с прозвищем неэкономного дегустатора, Антон занялся отправкой предупреждений всем гостям, а потом, получив от них ответные «ок, помню», которые значили лишь то, что ему надо успокоиться, прямо в домашней одежде и не зашнуровав кроссовки, спустился вниз, отдавая консьержке лист и говоря ей о том, что сегодня ждёт в гости вот этих людей. На это Алевтина, кажется, Васильевна, свела руки, поблагодарила за предусмотрительность и нажелала «воспитанному молодому человеку» всего и побольше, как это обычно случается. Да, тот самый случай, когда неловко говоришь бабушке поздравление с её юбилеем в качестве тоста, стоя с бокалом сока в руке, а она в ответ засыпает тебя обратными пожеланиями, и ты уже не понимаешь: она тебя в гости позвала, или ты теперь хозяин торжества.       После небольших приготовлений, пары перекуров на общем балконе и финальной уборки начинается веселье квестового формата, и Антон, забирая с кухни посуду и тарелки, думает, как же всё это расположить, чтобы всем хватило места и чтобы ненароком кто-то не задел стоящие на краю фужеры. У них тут и тамада хороший, и конкурсы интересные, только Антон ещё в детстве тетрис невзлюбил. В итоге, не определившись, он зовёт Иру, и та приходит из ванной, держа в руке расчёску: либо марафет наводит, либо убить грозится.       Антон выдыхает только после того, как она откладывает своё орудие в сторону и начинает заботливо помогать. Девушка в два счёта определяет места для главных блюд, Антон же стоит в немом удивлении и мысленно отмечает, что ему пора пересмотреть свои приоритеты и всё-таки опять попробовать поперемещать эти ваши странно собранные фигуры из квадратиков, чтобы в следующий раз с успехом заполнять праздничные столы. Спустя час пищит таймер духовки, а Антон, немного поменяв образ и зачесав волосы, — по наставлению Иры, вновь напомнившей о том, что её раздражает его отросшая чёлка, — хватает две прихватки со столешницы, вытаскивая форму с аппетитно пахнущим горячим.       — Антош, давай как-то это порционно оформь и под фольгой обратно, чтобы не остывало, — командует появившаяся в дверном проеме Ира. Все её хитрые приспособления, очевидно, волшебны, потому что Кузнецова предстаёт перед ним уже в платье и даже с блестящим макияжем.       Она вносит последние штрихи — надевает серьги — и просит Антона застегнуть подвеску в тон мероприятия. У него это не особо получается, потому что маленькие карабинчики — задача со звездочкой, а с его руками, из которых всё валится, — вообще враг третьей категории, на прохождение которого даётся несколько попыток. В итоге Ира отгоняет Антона подальше и велит дальше заниматься едой, пока она сама, прижав подбородок к шее, ловко застёгивает цепочку. И даже длинные ногти ей не помеха.       Обжигаясь и случайно, и не очень англичанин заканчивает с мясом и отправляет его обратно в тёплую страну — Шаст ему не завидует, нет. Ира просит отнести закуски на блюдах на общий стол, потом ещё что-то и ещё. Забавно смотреть, как она в платье пытается ничего случайно не опрокинуть на себя, хотя Шаст до сих пор не понимает, как окружающие его люди это делают. Сам он неуклюжий до жути, поэтому ухитряется обрызгаться соком из формы, который мало того, что жирный, так ещё и горячий.       С горем пополам закончив со всеми предподготовительными и подготовительными вещами, он убирает в холодильник напитки и понимает, что его миссия наконец-то выполнена, а ещё осталось целых полчаса времени, которое можно бессовестно провести, сидя на диване. Но всё блаженство прерывает Ира, которая умудряется заметить маленькое пятнышко на его футболке и отправить переодеваться.       Перемерив пару цветных рубашек, Антон останавливается, конечно же, на той, которая не подходит к чужому голубому платью. Шаст не понимает, зачем такие хлопоты ради простого новоселья, но Ира быстро убеждает его в том, что это очень важное мероприятие, никак не сравнимое с мелочным поводом напиться, поэтому выглядеть нужно соответственно. Переодевшись, Антон наконец-то берётся за недавно начатую книгу, но его прерывает звонок в дверь. Кузнецова поднимает взгляд от телефона и, встретившись с таким же от своего парня, кивает головой в сторону коридора.       Антон, сдавшись под чужим убедительным взором, — в гляделках он всегда проигрывал — откладывает книгу и направляется к двери. Посмотрев на часы, Антон понимает, что пришёл кто-то чересчур предусмотрительный, раз до назначенного времени ещё пятнадцать минут. И этот самый кто-то стоит перед ним в распахнутом пальто и чёрных джинсах с рваными коленками, зажав в одной руке корзинку с цветами, а в другой — шуршащую коробочку.       — Арс, я же просил ничего не приносить, — Антон выхватывает из чужих рук коробку — самое интересное и вкусное из того, что Арсений сегодня ему решил преподнести. — Привет, — мягко говорит он, похлопывая Арсения по плечу. — Ира, забирай букет и открывай шампанское, наша тусня официально начинается!       — Я не первый? — немного удивляясь, спрашивает Арсений, оглядывая небольшую прихожую.       — Нет, первый. Кто, если не ты, придёт пораньше? — Антон усмехается, вновь зовя Иру, которая быстро выныривает из гостиной, неловко поправляя волосы.       — Ир, это Арсений — многоуважаемый преподаватель русского языка и литературы, в своих кругах прекрасный граф и скромный гений, — Антон тут же представляет своего друга, делая нелепый поклон. — Я титулы какие-нибудь не забыл?       — Нет, — Арсений оглядывает девушку, стоящую напротив, и не может понять, кто она. Мозг начинает обвинять его в величайшей мировой тупости, но он предпочитает игнорировать это.       — Отлично. Арс, это Ира — моя девушка, — представляет Антон Кузнецову, которая тут же обхватывает его, мягко приобнимая. Тот притягивает её в ответ, помещая руку на талию, обтянутую тонкой голубой тканью.       — Приятно познакомиться, милая дама, шикарно выглядите. Позвольте мне преподнести вам скромный цветущий подарок, — Арсений натянуто улыбается, но руки начинают мелко подрагивать. Они всегда являются главными предателями, оповещающими всех внимательных о том, что кто-то тут явно очень сильно волнуется.       — Спасибо, они такие чудесные, — Ира принимает цветы из чужих рук, тут же поднимая большие карие глаза на Арсения, странно оглядывая того. Он продолжает улыбаться и списывает всё на то, что девушка лишь пытается запомнить его.       И это отчасти правда, потому что Ира из всех приглашённых знает только своих подруг и теперь, вот, Арсения. Ей надо будет быстро запомнить, кто есть кто, и случайно не перепутать имена. Хотя с визуальной памятью у Иры точно проблем нет, в отличие от её парня, которому что Марго Робби, что Эмма Маккей. Антон постоянно бурчит, что они одинаковые. Ну, пусть и дальше так думает.       — Пойду переставлю цветы в вазу, пока есть время. Не хочу чтобы они быстро потеряли свою красоту, — Ира направляется в свой кабинет, в котором хранит кучу стеклянных ваз. Пока она подбирает нужную, чтобы поместить часть цветов на небольшой столик в гостиной, решает сама для себя, что Арсений ей понравился: он выглядит довольно интеллигентным, хоть и немного странным. Девушка сама не поняла, почему он показался ей таким, но решила не заморачиваться: раз Антон считает его другом, то он точно хороший человек.       — Антон, а где ванная? — дождавшись, пока Ира отойдет, почти шёпотом спрашивает литератор, будто это что-то запретное. Шаст на это тихо смеётся, попутно бурча что-то про чужих тараканов, отплясывающих ламбаду с маракасами.       — По коридору слева вторая дверь. Туалет — первая. Полотенце для рук коричневое, — Шаст успокаивается и указывает рукой в нужном направлении. Арсений кивает, быстро удаляясь.       Как только он заходит в просторную ванную, то тут же включает воду, чтобы помыть руки ровно пять раз, а затем ополоснуть лицо трижды. Второе — не ритуал, просто Арс заметил, что слегка покраснел, и это явно не жара на него так повлияла. Он не знает, из-за чего так завёлся, потому что прекрасно понимал, что у Антона точно кто-то есть. Однако столкнувшись с тем, что он живёт со своей девушкой, — это сразу бросалось в глаза, стоило только взглянуть на полочки рядом, полностью уставленные разноцветными баночками — Арсений захотел выйти на воздух, а потом сразу же в окно. Он не из ряда суицидников, просто сам же себя вынести не может.       Арсений не контролирует поток мыслей в голове, напоминающих о том, что ему понравился уже занятый мужчина. Сейчас бы в тридцать пять запасть на натурала с девушкой в придачу. От этого было стыдно и очень неловко, а главное — безумно неприятно, ведь Арсений начал на что-то надеяться. Он каждый раз говорил себе, что не надо было этого делать, но при виде Антона абсолютно всё забывал. Оставалось надеяться, что литератор всё же решит включить мозг и перестанет залипать на чужую шею, украшенную голубым воротом цветастой рубашки.       Пока Арсений в порыве грусти от разбитых надежд заперся в ванной, кто-то очень настойчиво позвонил в дверь, так что Антону пришлось вновь оторваться от книги. Он ожидал, что у гостей хватит совести опоздать, — потому что сам постоянно задерживался минут на двадцать, считая, что это признак мастерства, а не нахальное поведение — но те пришли вовремя, будто поджидали за дверью, чтобы ровно в пять нажать на дверной звонок.       Тот, кстати, очень сильно не нравился Антону, потому что не мелодично позвякивал, а очень громко пищал, словно маленькая плаксивая девочка, у которой куклу отобрали. Правда, потом она собралась с силами и, всё также вереща, пару раз больно ударила Антона по голове. Но это так: очередные воспоминания, навеянные абсолютно случайным звуком. Ира обгоняет Шаста, который застопорился у входа в гостиную, явно задумавшись, и открывает дверь, за которой стоит чета Позовых с десятком воздушных шариков причудливых форм.       — И вот все с подарками, мамочки, — Антон протягивает руку Диме, который тут же пожимает её, начиная рассказывать что-то про детей, которых они уволокли к бабушкам, потому что родителям раз в сто лет надо напиться и отдохнуть.       — Катя, приятно познакомиться. Вот я и встретилась с кудрявым одуванчиком! Дим, ну, в точности же похож на описание Савины, — Катя отвлекает мужа от очередной шутки и откидывает волосы назад, снимая куртку. Антон, исполняя роль джентльмена, в этом ей помогает, попутно задаваясь кучей вопросов, на которые ответа у него пока нет. Откуда их дочь знает про него? Почему он её не знает? Вокруг одни загадки, из-за которых Шаст скоро поверит в эти ваши параллельные миры.       — Я Антон, а это моя девушка — Ира. Ира, это Дима и его великолепная жена, — Кузнецова мило улыбается, запоминая чужие имена.       Гостей у них будет немного, но она всё равно волнуется, так что не исключено, что ещё несколько раз будет шёпотом спрашивать у своего парня, кто тот или иной человек, чтобы точно удостовериться в отсутствии путаницы. Главное делать это очень тихо, а то будет неловко, если кто-нибудь услышит. Кузнецова не хочет вот так просто опозориться перед коллегами Антона, да и вероятность прослыть негостеприимной или, не дай бог, глупой очень её пугает.       — Вы посмотрите на него! На моих же глазах жену мою обворожить пытается, — Дима наиграно недовольно вздыхает, снимая шапку, — неизменный аксессуар даже в апреле — пока Антон цепляет их куртки на плечики и убирает в шкаф.       — Ни стыда, ни совести, — Арсений подходит с тыла, огибая Антона с Ирой, чтобы пожать руку Диме и заключить Катю в крепкие объятия.       — Да куда я от него денусь, — смеётся та, звонко целуя своего мужа в щёку, отчего он лишь довольно улыбается. Позова поправляет воротник его рубашки и смотрит на Иру, которая тут же приглашает их пройти в гостиную, чью половину занимает большой стол.       Постепенно дом наполняется гостями, разными, но доброжелательными и будто сговорившимися принести различные подарки. Следом за Позовыми приходит Оксана, которая тут же обнимает всех собравшихся, и неважно, кого она сколько знает. Её тепло заставляет Иру немного расслабиться, а пришедшая вслед за Фроловой Дарина уже не представляется в мыслях спасательным кругом, но Кузнецова всё-таки очень сильно рада подруге.       Антон наконец здоровается с Серёжей, который тут же утягивает Арсения в сторону, отчего Шасту немного неловко: литератор резко перестаёт подходить к нему, вечно находясь рядом с другом, а потом и с Мягковой. Но долго Антон не скучает, потому что Андрей приходит последним, и Ира решает усадить всех за стол. За ним собирается почти десять человек, в числе которых, в основном, коллеги Антона с работы, но и со стороны Иры есть пара лучших подружек. Перезнакомившись, посетители скромной вечеринки, больше подходящей на семейную, поднимают бокалы первого тоста, поздравляя пару с новосельем. Громкий звук столкновения хрусталя и стекла бодрит, и у кого-то даже через край переливается коктейль.       — Хочу сказать, что я очень удивилась, когда узнала, что у Антона есть такая замечательная девушка, — завелась Оксана, которой Серёжа успел наполнить бокал во второй раз. — Не в обиду, Тош, — тут же запричитала она, улыбнувшись. — Я хотела сказать, что вы такая прекрасная пара, и мне очень интересно узнать о том, как же вы познакомились.       — А это, кстати, очень интересная история, — вмешалась Дарина, сидящая по правую руку от Иры.       — Да не то чтобы, — от интереса рассказать об их знакомстве Кузнецова заискрилась и, немного помявшись для приличия, взяла Антона за руку. — Ты расскажешь или я?       — Ну, мы познакомились пять лет назад, — начал Антон, переплетая их пальцы.       — Пять с половиной, — поправила Ира, недовольно покачивая головой.       — А вот и первые семейные ссоры, — усмехнулся Серёжа, и его тут же одёрнула Оксана, чтобы не мешал.       — А сколько лет вы вместе? — спросила та, проявляя слишком сильный интерес. Но никого это не удивило, потому что Фролова с первого взгляда казалась слишком мягкой и романтичной натурой.       — Четыре года и семь месяцев, — гордо сказала Ира, продолжая свой рассказ. — Если кратко, то так случилось, что мы попали на стажировку в одну и ту же компанию. Долгая история, но тестировали образовательную платформу, и поэтому, видимо, им нужен был учитель, и даже не один.       — Да не так было. Им нужны были люди, на которых они протестировали бы платформу для преподавателей. Поэтому они позвали студентов, которые ими станут. А самой платформой занимались те, кто на computer science учился, — вмешался Шаст, затем тут же недовольно цокая из-за ноги Кузнецовой, ударившей его по лодыжке.       — Сейчас это не столь важно, и вообще, я пиарила этот проект, не надо мне рассказывать, чем он занимался! — негодующе подметила девушка. От этого сидящий напротив неё Сережа начал посмеиваться, а Оксана немного смутилась такого резкого тона, правда, вскоре тоже засмеялась.       Арсений же, вздохнув, подпёр подбородок, открывая для себя нового Антона, потому что время не ждёт, а о стажировках Шастуна он даже не расспрашивал, смирившись с тем, что «эта ваша западная система» слишком ему чужда. Разговоров, даже шутливых или вскользь, больше не заходило. Этот вечер войдёт в историю, наполненный интересом и разочарованием с трясущимися руками.       — Во время предучебного перерыва мы прилетели в их главный офис на знакомство с кураторами. Собственно, в Нью-Йорке и познакомились, разговорились, потом виделись ещё на каникулах, переписывались, а перед своим выпуском Антон предложил встречаться, мы съездили на неделю в Калифорнию к океану, и понеслось, завертелось. Я работала на фрилансе, Антон учился ещё.       — Да, я как раз тогда ездил три семестра в NYU, а один учился онлайн. И Ира мне каждый день присылала кучу фотографий себя, а в ответ получала мое заспанное лицо и постоянные фотки с классов. Но это всё, что я мог поделать, — с улыбкой на лице Антон вспоминает те времена, когда их отношения были в разгаре и дарили тепло, повседневные радости и постоянные совместные фотографии везде, даже через экран телефона во время разговоров по видеосвязи вечерами.       — А потом мы съехались, сняли квартиру и вышли работать: я в рекламную компанию у одних русских ребят, а он преподавать сначала по стажировке, а затем в колледже. Всё в этом мире непостоянно, поэтому мы вернулись в Питер. Вернее, вернулась только я, Антон-то из Москвы, — как на духу выдала девушка, в конце делая пару глотков вина и поправляя волосы.       Антон, сжимающий её руку, лишь кивал. Он уловил грусть девушки и её интонацию к концу речи, хоть та старательно маскировала их. Не всё так гладко, не всё так чисто. В глазах гостей они — отпетые романтики, но их история медленно покрывается паутиной недоверия и отторжения. А прошлое счастье трещит как некрепкий первый лёд под чёрной подошвой тяжёлых ботинок.       — Да, у моей Москвы и у её Невы стало кое-что общее, — Антон улыбнулся, смотря на свою девушку. Ира проигнорировала его, прося подругу налить ей ещё немного вина. Зря эта тема вообще сейчас поднялась. Если бы не Шаст, то Ира бы в жизни не уехала из страны, где всё дарило ей свободу. — И я подумал, что стоит попробовать пожить в Питере. Условились, что если не понравится, уедем в Москву, потому что Ире там нравится. А мне уже стало фиолетово, главное, чтобы было светло, тепло и сытно. Как говорится, там и будет home, sweet home.       — Ира прямо как жена декабриста, — натянуто улыбнулся Арсений, оглядывая чужие сцепленные руки. Он прекрасно понимал, почему злится, но пытался не показывать этого остальным. Матвиенко, конечно, быстро заметил, начиная делать свои призрачные, понятные только ему намёки, но Арсений стоически игнорировал его, каждый раз отодвигая чужую руку от своего стакана, мешая тому туда подлить коньяк. С соком лучше водку, Серёж, но Арсению даже этого сегодня нельзя.       — Точно, — Антон кивнул и оглядел Попова, замечая, что тот спокойно попивает, но не алкоголь, как все остальные, а мультифруктовый сок. Он хотел было спросить о причине, но посчитал это невежливым. Тихо поинтересоваться не получилось бы, потому что Арсений продолжал его избегать, отсев подальше. Это начинало волновать.       Все снова заобщались, не обращая внимания на то, что некоторые полчаса назад не были даже знакомы. Из угла в угол летали шутки, и всё это благодаря уже подвыпившему Серёже и Оксане, которой он же несколько раз удачно подлил, пока та не взбунтовалась, начиная комично ругать его. У Фроловой это получалось плохо, поэтому она, надув губы, сменила тему, снова переключаясь на Иру. Та явно была не против внимания к своей персоне и начала рассказывать про свою работу, о которой она могла говорить часами без перерыва. Мягкова и Шеминова быстро подключились к разговору, потому что обе горели искусством. Вот и получился кружок очумелых ручек, шумевший в своём отдельном мирке.       В параллельном ему Бебуришвили вещал о какой-то технической чуши. Никто не понимал, о чём он, но все сыпались с шуток Серёжи, вновь начавшем свою миссию по спаиванию стоящих вокруг. Арсений оставался единственным трезвым человеком здесь и был рад этому, потому что с таким другом, как Матвиенко, он бы уже давно напился. А пьяный Арс — страшное зрелище. Как говорится, у него что на уме, то и на языке. Сейчас много болтать просто опасно, достаточно того, что литератор ловил на себе вопросительный взгляд Шастуна, почуявшего неладное.       На предложение включить музыку от Оксаны слышатся одобрительные голоса, и уже через несколько минут заранее собранный на такой случай плейлист разносится по всей квартире эхом, а комнаты погружаются в приятную полутьму с блеском ярких светодиодов. Многие вышли из-за стола, кто-то танцевал, кто-то просто общался, а вот Антон уже хотел, чтобы всё закончилось. Он слишком сильно устал и постоянно метался от одной кучки к другой, чтобы со всеми всё обсудить.       Иногда Антон ловил взгляд голубых глаз на себе и порывался подойти к Арсению, но тот, замечая это, отворачивался, делая вид, что обсуждает что-то очень интересное с Позовыми. Может, это и было так, ведь Катя светилась и бурно жестикулировала, но Антон был уверен, что Арсений не сильно вовлечён в разговор. Он выглядел каким-то слишком нервным. На самом деле, Арс всегда был отчасти таким, учитывая то, что у него иногда подрагивали руки, но сейчас явно что-то произошло, и Шаст злился, не понимая, что именно.       На фоне усталости он почувствовал дуновение раздражения и не сразу заметил Иру, активно привлекающую его внимание. Антон подошёл ближе, и та попросила его отойти с ней на кухню, чтобы налить каждому по чашке чая. Он не слышит с первого раза, поэтому сильно наклоняется из-за разницы в росте. Это очень неудобно, да и всё ещё не отошедшая от собственной злости Ира повышает голос.       Та после ухода своих подруг примкнула к Оксане и даже перебросилась с ней парой фраз на английском, попутно наливая им обеим по бокалу вина, но добрая и любящая весь мир Фролова быстро чем-то ей не угодила, из-за чего Ира поспешила отвлечься и заняться каким-то монотонным действием, а именно уборкой остатков еды и заменой праздничного стола на что-то более подходящее к настроению душевного чаепития. Видимо, настал черед обсуждения глобальных проблем после тусовки за кухонным столом. Жаль, что сейчас не четыре утра, иначе эта ситуация приобрела бы обыденный характер.       — Господи, я так устала, — Ира переступает порог кухни и тут же перебрасывает свои кудри назад. Вообще, она не любит убирать волосы и постоянно оставляет пару прядей у лица, но сейчас они слишком мешают и висят будто мёртвым грузом. — Ещё и Оксана твоя эта.       — А что не так? — Антон подходит ближе к девушке и огибает её, чтобы набрать воды в чайник. — Сколько у нас человек осталось?       — Пятеро, не считая нас. Катя с Димой сказали, что они скоро уйдут и не останутся на чай. Им детей надо от бабушки забирать, — Кузнецова, достающая кружки с полки на миг посветлела, заговорив о детях. Шаст поёжился, делая вид, что он не заметил перемен в чужом голосе. Девушка уже год с лишним намекает ему, что они достаточно подготовлены для того, чтобы обеспечить ребёнка. Антона её настойчивость пугает. — Она просто меня раздражает. Сначала Оксана спросила нас про то, как мы познакомились, а потом начала расспрашивать меня про Штаты. Боже, будто она не видит, что мне неприятно.       — Успокойся, Окс не читает твои мысли, — Шаст забирает из чужих рук кружку, опуская в неё чайный пакетик: он долго расспрашивал, кому какой чай больше нравится, гости удивлялись тому, что у них есть выбор больше, чем между зелёным и чёрным.       — Ты на её стороне? — Ира с удивлением чуть приоткрывает рот и напускает на себя вид глубоко оскорблённой особы.       — Я на стороне спокойствия, а не твоего излишнего драматизма.       — Знаешь, а ты прав, — девушка резко разрывает упаковку фруктового чая. — Не она во всём виновата, а ты.       — Я тут причём?       — Мы из-за тебя перебрались в это серое болото. Оно что раньше мне не нравилось, что сейчас, — Кузнецова тяжело вздохнула в попытках постигнуть свой дзен, благодаря которому она ещё не разбила пару чашек и не повысила голос.       — Я бы предложил тебе уехать в Москву, но ты согласилась переехать сюда, и я подумал, что тебе здесь будет лучше: тут твои родные, подруги, мать с отцом, — Антон очень устал от этих ничем не отличающихся друг от друга разговоров о вечном. А он ведь догадывался, что прекращение споров по этому поводу — лишь затишье перед бурей. Стоило Кузнецовой напомнить о том, от чего она уехала, так та сразу взорвалась. Хотя это слишком сильное слово для её тихих истерик: они меньше по масштабу, но, наверное, даже более выматывающие. Ирин, лучше покричи, легче же станет.       — Если бы ты меня слушал, то переезда не было бы, — гневно прошептала девушка, не желая, чтобы из гостиной её было слышно. Она не хотела ругаться перед гостями: родители постоянно так делали, отчего смущали дочь и её подруг. Но всё это бесполезно.       — Ребят, у вас всё в порядке? — Арсений, вооружившись парой грязных бокалов, зашёл на кухню и застал эту маленькую ссору. — Я хотел помочь с уборкой, там ещё Ира тарелки собирает.       — Очень мило с твоей стороны, — Кузнецова тут же ослепительно улыбается и быстро уходит в гостиную, чтобы помочь Мягковой с грязной посудой и избавиться от этой неловкой атмосферы. То, что кто-то увидел, что у них с Антоном не всё идеально, напугало её.       — Я помешал вам? — Арсений ставит бокалы около раковины, даже не поднимая на Шаста глаз.       — Нет, мы просто спорили из-за чая. Пустяки, — Шастун облокотился о небольшой кухонный островок, с гранитной стойкой, чуть холодящей поясницу даже через ткань рубашки. — Арс, слушай, а можно вопрос?       Кто-то повышает громкость музыки, и так отчётливо слышной из других комнат, но это не перекрывает его слов, даже не вставая в один ряд с клубной, где приходится кричать, чтобы тебя услышали. Делать это сейчас не нужно, да и не хочется. Антон усмехается и, дёрнув за рукав, проводит по руке Арсения вниз, чтобы внимание привлечь. Тот, пару раз кивнув головой, ждёт вопроса, пока внутри что-то дёргается. Касание. Отчётливое и не фантазийное. Значит, он не наркоман — хоть какое-то облегчение списка его грехов, в котором первым же и самым важным значится пункт о влюблённости в натурала, встречающегося четыре года с красивой девушкой. Он через пару лет женится на ней, а Арсению из-за этого приходится уже сейчас по две таблетки успокоительного в день глотать. Ещё чуть-чуть, и передоз.       — Почему ты не пьёшь?       — С чего ты это решил? — Арсений не вырывает руки, а наоборот подходит чуть ближе, наконец позволяя установить с собой зрительный контакт, которого Шаст так долго добивался и всё время вертел головой.       — Мне Карина с Дашей сказали, — потупив взгляд, Антон ловит приподнятую бровь и поджатую верхнюю губу. Нет, вроде здесь детей не зацепил, чтобы провоцировать такую реакцию, но вновь тупик. Он будто пытается вставить деталь пазла, которая и вовсе кажется лишней. — А ещё я не совсем слепой, и за весь вечер ты, конечно, зарядился обещанными витаминами, но кроме сока не прикоснулся ни к чему. Все либо навеселе, либо уже в отрыве, а от тебя даже прославленными, смешанными непонятно из чего коктейлями Серёжи не пахнет.       — Я просто за рулём, — пожимает плечами Арс, обхватывая чужую кисть в ответ. Антон тут же отпускает его, и чуть отталкивается руками от стойки, оказываясь совсем близко, будто это и впрямь поможет ему что-то понять.       — Кто на новоселье приезжает на своей машине? — Шаст всё смотрит и пытается догадаться сам или хотя бы развести Арсения на разговор, чтобы он признался, в чём проблема. — Ты не собирался пить?       — Нет.       — Почему? Ты вообще не пьёшь? — Антон продолжает атаковать, заставляя Попова сделать шаг назад. Ему не нравится это. Он прекрасно понимает, чего добивается англичанин, но рассказывать всё не планирует, боясь оттолкнуть или ещё что похуже. Обычно с признанием в собственной болезни у Арсения нет проблем: все рано или поздно догадываются и начинают задавать вопросы — но ситуация с Шастом совсем другая, и это даже не преувеличение, а просто факт.       — Не совсем, — увиливает Арс, качая головой. — Ты всё не так понял. Тебе вообще пора перестать слушать этих двух девчонок, они болтают без умолку.       — Снова меняешь тему? В чём проблема? — Шаст хватает Арсения за предплечье, и тот пытается что-то сказать, но их прерывает Мягкова, что заходит на кухню вместе с Оксаной и Ирой.       — Так, мальчики, вы лучше чай разливайте и уносите, а не мешайтесь под ногами, — худрук ставит тарелки в раковину, а затем берёт из рук Фроловой следующую порцию. Кузнецова же пробирается мимо мужчин и начинает наполнять кружки с чайными пакетиками кипятком.       — Я думаю, что мне пора, — Арсений выходит в коридор, даже не оборачиваясь на недоумённые возгласы Оксаны, которой хотелось ещё посидеть вместе с коллегами, а не провожать их, постепенно исчезающих, как десять негритят.       — Я провожу, — Антон уходит следом, заставая Попова уже обутым в коридоре. Иногда он прямо удивляет своей скоростью, особенно когда хочет поскорее сбежать. — Почему ты уходишь?       — Уже поздно, — Арсений достаёт из шкафа своё пальто и застёгивает пуговицы чуть подрагивающими пальцами. Всё-таки сегодня он очень нервный.       — Почему ты не хочешь мне рассказать? — Антон протягивает руку, но затем опускает её так и не дотронувшись до чужой. Он будто на Аляскинском заливе и не может определиться, в какой из водоёмов — раздражения или грусти — ему войти.       — Пока, Шаст, — Арс улыбается и поворачивает ключ в двери, после ухода оставляя за собой незримую нить сомнений. Шаст прекрасно знает, что тот очень скрытный, и его не обижает это. Он огорчён тем, что всё новоселье Арсений лишь притворялся, что ему весело и всячески игнорировал его: при виде Антона тут же убегал либо к Позовым, либо к Серёже. Последний занимал всё его личное пространство, будто намеренно ограждая друга от Шастуна по неведомому никому, кроме них поводу. У Антона будет ещё завтрашний день, чтобы хорошенько об этом подумать, а в понедельник всё станет как прежде — по крайней мере, он очень на это надеется.