Международная яма

      Арсений начал пить по две таблетки антидепрессантов в день, и знаете, это не было его лучшим из самостоятельно принятых решений. Будучи подростком, Арс представлял, как здорово всё поменяется, когда возраст наконец перевалит за восемнадцать, ведь он начнёт быть главным в своей жизни, а затем и в будущей семье, прямо как отец. Конечно, быть «прямо как отец» много кому в российских реалиях не хочется, учитывая наше бедственное положение, но стоит упомянуть, что Арсений, внешностью полностью пошедший в мать, очень уважал и чтил своего, хотя тот и отрицал новые морали современности.       Наверное, если бы Арс признался своим родителям в том, что невесту он в дом никогда не приведёт, то Попов-старший и вовсе отказался бы от него, а мать, может быть, приняла, но всё равно со слезами на глазах хваталась каждый раз за сердце. Теперь понятно, в кого у литератора весь его драматизм. Это возможное «изгнание» всегда пугало Арсения, поэтому в свои тридцать пять он даже не дал ни единого намёка на то, что интересует его только проза Чехова и мужчины, предпочитая ютиться в шкафу. Из-за роста и внутренней свободы ему вечно мешала куча вешалок.       Во время студенческой жизни, наполненной алкоголем, отказом от лечения расстройства, поставленного ему ещё задолго до первой выпитой таблетки, познанием себя и изучением собственного тела, он встречался с девушками. Правда, дальше секса на один раз у них не заходило, так что о знакомстве с родителями речи и не шло. Благо, те и сами догадывались, что их Арсюша слишком уж часто меняет кратковременных возлюбленных, поэтому за глаза прозвали его ловеласом и растрещали всё родственникам за праздничным столом.       Арсений не хотел врать своим родителям, но по-другому не мог. Он хотел признаться в один из дней, когда его первые долгие отношения с парнем ещё не начали разваливаться, но струсил. В гостиной тогда был чуть приглушённый свет, а отец сидел перед телевизором, надев очки, — зрение его уже тогда часто подводило. Арсений зашёл в комнату и понял, что лучшего времени не найти, но как назло Попов-старший для вечернего просмотра предпочитал только первые три федеральных канала, так что после процензурированной информации об «этих самых заднеприводных» и малейшего намёка на серьёзный разговор разругался благим матом.       Именно тогда у Арса случилась первая серьёзная паническая атака, после которой руки, которые дрожали только в самые тревожные моменты его жизни, начали трястись на постоянной основе. Такая сильная реакция испугала его, поэтому литератор наконец-то перестал игнорировать ухудшение ментального, а впоследствии и физического здоровья и вновь пошёл к психотерапевту. Долго его лечение не продлилось, но мы не будем заострять на этом внимание. Больше разговоров об отношениях в семействе Поповых не поднималось.       Это не сразу начало волновать родителей Арсения: опять же, сохрани Господь, российские реалии с их «он же парень молодой, красивый — не нагулялся ещё». Однако вскоре постоянные разговоры о семье настигли его. Началось это с тридцати и продолжалось уже целых пять лет. Из-за этого Арс перестал приезжать к родителям на праздники, предпочитая навещать их в нейтральное время на почти нейтральной территории: в старой коммуналке четы Поповых, где на этаже обитают только тараканы и наркоманы, но не родственники в непраздничный день. Родители начали считать его скрытным и нелюдимым, но было бы хуже, узнай они правду.       По этой же причине Арсений не праздновал собственный день рождения. Данное торжество предполагало общие сборы, на которых точно упомянут то, что он не молодеет, а до сих пор не женат и детишек не имеет. В общем, Попов окончательно отгородился от родственников и частично от семьи. Друзья приняли его замашки, — не ориентацию, а пресечение всякого, даже скрытного, праздника, являющегося очередным поводом хорошенько напиться — поэтому поздравляли на работе или звали в кафе, где дарили роскошные подарки настоящего учителя: никакого шоколада и много денег, чтобы не голодать, когда средняя зарплата преподавателя упадёт ещё ниже. Арсений раньше не волновался по этому поводу, но лечение сильно ударило по его кошельку, отправив в нокаут, поэтому он всегда с благодарностью принимал такие подарки.       Вскоре даже родители привыкли к этому, но волноваться не перестали. Мать взяла обещание звонить каждые два дня и приезжать в урожайный период на дачу, потому что они тоже не молодеют. Серёжу такая ситуация забавляла и раздражала одновременно: скрытность Арсения стала слишком глобальной, а уклонение от тем приобрело постоянство. Такое, что Матвиенко часто ловил его на том, что он не договаривает, хотя какие секреты могут быть, когда вы лучшие друзья с первой студенческой скамьи? Из-за этого начались ссоры, которые быстро разгорались и также быстро потухали. Дошло всё до того, что Серёжа стал главным собутыльником Арсения во всех сопливых и около сопливых делах. Возможно, Матвиенко не раз пожалел о том, что передавил на друга, — настолько, что тот теперь всё как миленький на духу рассказывает — но он вряд ли когда-то в этом признается.       Поэтому они и встретились в квартире Арсения после тяжёлого пятничного дня. Серёжа принёс коньяк, налил себе рюмку и быстро выпил содержимое для бодрости духа, так сказать. Им же он и подавился, когда на его глазах Попов смачно глотнул из бутылки и тут же закашлялся. Обычно он предпочитал лёгкий алкоголь, коктейли — из-за чего Матвиенко всегда сравнивал его с инста-дивой — или вообще отказывался от спиртного, но сегодня что-то пошло не так. Физрука явно сюда позвали не чай с конфетами пить да под коньячок весёлые песни распевать. Он глубоко вздохнул и открыл невидимую книгу жалоб и предложений, где из последних значилось только одно — руки и сердца, произошедшее в первую студенческую пьянку. Арсений никогда не знал меры и пить не умел.       — Я думал, что ты позвал старого друга отметить долгожданные майские. На улице хорошо: птички поют, дети орут, а ты сидишь, принцесса моя, в башне, построенной своими же тараканами, — Серёжа потянулся за бутылкой коньяка, желая поставить её подальше от Арсения, но тот помешал, делая ещё пару маленьких глотков. — Ты куда столько пить-то!       — Я не принимал сегодня таблетки, — усмехнулся Арсений, салютуя пузырчатой подругой на сегодня. — Так что блёва не будет, не переживай.       — У тебя он и без таблеток бывает, — Матвиенко всё же отобрал бутылку, прижимая её к себе, как самое дорогое сокровище в жизни. — Я специально недешёвый купил, чтобы прочувствовать, а ты половину скоро вылакаешь и глазом не моргнёшь.       — Там ещё есть, — Попов чуть приподнялся, указывая на дверь, а потом со смешком подмигнул.       — Да не должно же так сильно ударить кирпичом по твоей головушке из-за пары глотков, — физрук наклонился к литератору и, нахмурившись, заглянул тому в лицо. — Чудо моё, так ты и без меня прекрасно нагнался.       — Я немного совсем, ты не ругайся, Сергуль, — Матвиенко шуганулся, отходя подальше, но не от такого ласкового тона, а от холодного пальца, щёлкнувшего его по носу, и из-за пришедших вместе с этим воспоминаний. Пьяный Арсений — ужасная беда, которую надо держать под контролем. В универе это ему не удавалось, а потом надобность, к счастью, отпала, так как Попов подсел на таблетки и больше сильно не напивался. — И чем я заслужил судьбу несчастного изгоя?!       — Ты ещё спой мне тут, — Серёжа покачал головой и закупорил бутылку от греха подальше. — Я не знаю, из-за чего ты ещё до моего прихода в синьку, но я принесу закусон.       — Там коньяк ещё принеси и сыр с колбаской, — Арсений снова махнул, откидываясь на спинку дивана. Ему было так хорошо и дерьмово одновременно. Он никогда не понимал, почему люди от горя напиваются, ведь даже сброситься с горы и то проще. И это не его любовь к драматическим концовкам русской литературы, а факт. Под воздействием алкоголя к тебе мысли как мухи на сладкую липучку слетаются и вязнут там, превращаясь в противного чёрного монстра.       — А откуда у тебя что-то, кроме твоей этой кислятины? — спиртосодержащие напитки в доме Попова — редкость: он лишь изредка настойками балуется или ликёром, а тут целый коньяк, а, нет, все два, судя по вытянутой руке литератора с именно таким числом оттопыренных пальцев. Или это он позирует для фото? Вот уже первые белочки пошли. Не зря орешки на столе раскидали.       — Так это, с дня рождения осталось. Мне друг с прошлой работы всё время дарит один и тот же коньяк, хотя знает, что я его не пью и передариваю. Один раз чуть ему же не передарил, представляешь? Память у меня дура, ничего не скажешь, — Серёжа на это лишь покачал головой и отправился на исследование чужого холодильника.       У него даже тут всё не как у людей: сплошные баночки чего-то молочного без лактозы, завалы овощей и одинокая курица в морозилке, где обычно места нет из-за мороженого, но сладкое, конечно же, Арсений не ест. Коньяк нашёлся легко: одна из бутылок была уже наполовину выпита — а в мусорке под раковиной лежали остатки подгоревшего омлета. Неудивительно, что Арсения унесло на голодный желудок. Ничего, сейчас бутербродов поест и быстро оклемается.       Но приходить в себя Арсений не хотел, поэтому свесился с дивана вниз головой, чтобы его ещё раз чем-то ударило. К горлу из-за таких выкрутасов поступила тошнота, поэтому было принято решение просто улечься по-нормальному головой на мягкую подушку. Если он очистит желудок, то придётся пить ещё, а бежать в ближайший круглосуточный, где разливают даже глубокой ночью, не хочется. Там наверняка сейчас очередь из бездомных, алкоголиков и другой не самой приятной контингенции. Арс, даже будучи пьяным, считал себя выше этого, поэтому мирно ждал своего Сироженку-пироженку, как он мысленно успел прозвать друга, который будет явно этим недоволен. Но даже это у него не получилось.       Каламбурить с горем пополам выходило, а мысли от себя отгонять — нет. И это всё из-за сплошного нервяка кругом: руку протяни и почувствуешь сотни и тысячи оголённых нервных окончаний, которые, пульсируя, медленно умирают. Идут часы, дни, недели. Почки на деревьях сменяются листьями, негодование аллергиков — принятием, а куртки и шапки — лёгкими ветровками. Кажется, рутина с головой окунает тебя в омут собственных страхов, и монотонно делая одно и то же изо дня в день, понимаешь, насколько скучно. Друзей можно пересчитать по пальцам, свободного времени в обрез, а жизнь строится по простому маршруту, поворачивая направо именно там, где ей велит холодный голос робота.       Пустые коридоры делают школу неживой. Сразу же. Само здание становится безликим, как только из него выходят ученики, и в лучшем случае о том, что это учебное заведение, напомнит золотая табличка над парадной дверью. Дети, радостные оттого, что учиться осталось всего-ничего, воспринимают выходные как разогрев перед длинным каникулярным периодом. Майские дни не становятся исключением, и на несколько дней школа стихает. Молчание и стук клавиш. Молодые преподаватели приходят на работу только для того, чтобы за несколько часов сделать в разы больше, чем успевают в учебные будни, а более старое поколение и вовсе забывает про школу, усердно трудясь на дачах. Раз праздник весны и труда, то это шанс заполнить документацию не урывками на коротких переменках, а полноценно и за один подход.       Арсений, относящийся к числу вечно не успевающих из-за рабочей нагрузки учителей, посмел оскорбить стены заведения — пришёл в джинсах, да ещё и с рваными коленками, что в его тридцать пять можно назвать кощунством любого взрослого человека. Перед глазами бегают цифры, статистика, подсчёты и прогнозирование успеваемости. Он тщательно смотрит в электронный журнал своих десятиклассников, выписывая, о чём нужно сказать ребятам и с кем стоит поговорить по поводу оценок. Да, троечников мало, но литератор знает о намерениях некоторых идти на медаль — дополнительные баллы к ЕГЭ, гордость родителей и новая открывашка для пива никогда не будут лишними.       Построенная предками система образования, кажется, сходит с ума скачкообразно. Слишком уж радикально подходят к любого рода изменениям: если модифицируют экзамен, то обязательно со сменой формата заданий, да так, чтобы ученики, готовящиеся к этим тестам с десятого класса, начинали трястись и переучиваться, а учителя хватались за голову, не понимая, что именно им нужно объяснять следующей партии школьников, решивших проходить огонь, воду и медные трубы ещё пару лет в родных стенах.       Арсений был рад за тех, кто пытался поскорее выпорхнуть и самореализоваться, потому что, даже будучи ярым патриотом в чужих глазах, он прекрасно понимал, но не принимал, что экзамены — сплошное оценивание того, как ребёнок в свои юные года может следовать определённым стандартам. Даже у сочинений был свой обязательный формат и количество слов, что просто выбивало из колеи. Какое там искусство, когда всех учат писать одинаково.       Здесь-то и вылезает проблема однобокости всего общества. Одностороннее оценивание поступающего и выбор студентов вслепую, прямо как в школе, когда на уроке физкультуры играли в волейбол. Капитаны по очереди старались забрать самых перспективных, по их мнению, игроков к себе, оставляя неугодных отдыхать на скамейке запасных. Так и сейчас, только вместо капитанов — вузы, а желающих поступать — тысячи. Кто-то, вероятно, окажется тем самым последним человеком, на которого упадёт выбор. Может случиться и такое, что сами по себе игроки хороши, но команда проигрывает раз за разом. Всё потому, что они не целое, и вуз со студентами целым быть не может, если решает оценить их по каким-то трём жалким цифрам. Даже вступительные в академии искусств полны страданий и попыток следования образцам, хотя казалось бы, о каком месте мы вообще сейчас говорим.       Арсений потёр лицо руками и снова уткнулся в электронный журнал. В последнее время всё стало совсем плохо. Мужчина не высыпался и пил больше таблеток, чем прописала ему Ида. А всё почему? А потому, что в его маленький мирок пробрался нескончаемый стресс, прогнозируемый слишком быстро пришедшим маем. Уже совсем скоро очередную пару-тройку одиннадцатых классов отправят в мирное плавание под алыми парусами. И знаете, Арсений был благодарен всему, что находится выше видимой границы мира, за то, что у него под руководством находились десятиклассники.       Нет, за других учеников Арсений тоже очень сильно волновался, особенно потому, что он один из главных предметников, ведь русский хочешь не хочешь придётся сдавать. Арс сделал всё ради того, чтобы сохранить стабильные высокие баллы у учеников под его руководством, но был счастлив, что ему не приходится отпускать своих собственных детей. Он не раз думал о том, как вообще переживёт это, и не раз говорил об этом с Галич, но та уверяла, что болезнь Арсения легко найдёт им замену. Верилось в это с трудом, потому что в итоге всё равно будет больно, но давало дряблую надежду.       Что не сказать о бедственном положении некоторых его учеников, умудрившихся понизить себе общий балл непрофильными предметами. К счастью, весь десятый «А» ходил на дополнительные к Складчиковой, которая готовила их потихоньку к ЕГЭ и натягивала по материалу. С началом факультативов успеваемость по математике выросла, но всё равно оставляла желать лучшего. Невозможно привить любовь к предмету за пару месяцев, особенно когда до этого ученики его не любили и не стремились к тому, чтобы понять и разобраться.       Для них творения символистов были ближе, чем стереометрия с её перпендикулярными палочками, но их за это никто не винил: у нас тут гуманитарная гимназия, а не цирк-шапито под именем «физмат», где дети щёлкают примеры как орешки, но сыпятся на элементарных физических законах. С физикой, на удивление, всё у десятого «А» было хорошо, а с химией так вообще отлично. Подкачали только история, обществознание, на которое всё ещё никто не стремился идти, и биология.       У Арсения же всё было стабильно: большинство его учеников наскребли на заслуженные пятёрки. Даже троек было не так много, всего несколько штук. Попов быстро пролистал журнал ближе к середине и заострил внимание на фамилии Максима. Он день и ночь думает, как помочь парню наладить контакт с русским. Отношения у него с данным предметом довольно стабильные, правда, не в положительном ключе. Тот всё ещё очень сильно старается, но никак не может не заваливать диктанты и контрольные. Позорные походы к доске не спасают ситуацию, а моменты просветления длятся всего пару минут. У Максима огромные проблемы с пунктуацией, но налаженное перемирие с орфографией: Арсению иногда кажется, что тот просто зазубривает слова. Память у него, кстати, довольно хорошая.       Арсений отложил очки в сторону, откинулся на спинку самого удобного в этой гимназии стула и расслабленно прикрыл глаза. В последнее время по утрам ему стало настолько невмоготу что-либо делать, что он совсем перестал носить линзы. Единственным выполненным в любую погоду и в любом настроении делом были его небольшие ритуалы, которые за столько лет лечения уменьшились в количестве, но не исчезли. Даже усталость не смогла перегородить им дорогу, а она за несколько дней стала перманентной и сейчас особенно ощущалась, хотя поработал Арсений всего пару часов: обычно он мог, не отвлекаясь, просидеть в полусогнутом положении немного дольше.       И что с ним происходит? Вопрос с единственным ответом: к нему в мысли пришёл кто-то. Заглянул в приоткрытую дверь и решил остаться в уютном гнёздышке подольше. Попов покачал головой, открыл глаза и вернулся в своё путешествие по оценкам десятого «А» класса. Курсор мыши остановился на последнем непросмотренном предмете. Будь он проклят, этот английский язык. Открывать вкладку не хочется, но нужно, чтобы видеть полноту картины.       Глаза Арсения медленно пробежали по экрану, просматривая средние баллы, которые ниже четырёх целых и восьми десятых не уходят. Что ещё можно ожидать от учеников гимназии с уклоном на языки? Даже у самого страдальческого любителя русского одни пятёрки. Арсений устало потёр переносицу и спрятал лицо в ладонях. Английский, Соуповский, Шастун, зелёные глаза, кудряшки, Ира. Ира со своим «мы познакомились пять с половиной лет назад и встречаемся уже больше четырёх». Попов пытался оправдать всю неприязнь к ней, но так и не смог. От этого чувства становилось даже хуже, чем от того, что он испытывал к Антону.       После злосчастного новоселья их общение быстро превратилось в странное и неловкое. Арсений не стал прикидываться дурачком перед самим собой. Он делал это специально. Попов всё чаще оставался в своём кабинете — ученики даже сперва удивились, что теперь класс русского языка и литературы постоянно открыт, и можно зайти в него сразу, а не стоять у дверей в ожидании звонка.       Арсений перестал ходить в столовую, боясь столкнуться с Антоном, болтать с ним же в коридорах, да и вообще старался избегать его. Но на Антона, кажется, это никак не повлияло. Арсений, конечно, ловил на себе взгляды, подозревающие его во всём, но делал вид, что их не замечает, а ото всех вопросов мастерски уходил или говорил, что работы сейчас слишком много. Антон не верил, но по-прежнему заходил в его цветущую обитель грамотности. Особенно любил большую перемену, на которой иногда отдавал Арсению бисквит или что-то, походящее на съестное, а потом шутил, что Арс со своими голодовками — именно так он называл игнорирование совместных завтраков — станет совсем прозрачным, что его будет не разглядеть.       Арсений при любой удобной возможности наблюдал за ним исподтишка и испытывал сильные угрызения совести на пару с горькой обидой. Он следил за движениями рук, прячущихся под объёмными рукавами толстовок, за подбородком, покачивающейся ступнёй и за походкой, когда широкие штанины при каждом новом шаге чуть обтягивали ноги. Смотрел на завитки на чужой голове и тупил взгляд на первую попавшуюся интересную или не очень вещь, как только Антон замечал его взгляд. Смотрел много и иногда даже ловил себя на мысли, что не вовлечён в разговор, хотя Шаст что-то ему рассказывал. Внутри крепло понимание привязанности, не до конца перемешанное с моральными устоями. Антон оставался ходячей улыбкой, всё также много жестикулировал и нередко, идя рядом с литератором, опускал ладонь ему на плечо или цеплял его рукой. Много. Часто. Даже слишком.       Из-за этого Арсений и избегал Антона. Каждое касание его пальцев обжигало, будто Антон специально пытался запечатлеть у него на коже замысловатые, понятные только ему символы. Или он просто хотел оставить отпечатки и присвоить Арса себе полностью. Было больно, и литератор не понимал, отчего его сердце сжималось больше: от волны страданий, накрывающей его с головой, или от крылатой влюблённости, что порхала в самом низу живота. Те самые злополучные бабочки, несущие за собой тревожность и несчастье, а не горы радужной пыльцы.       В психологии, как уже объяснила Галич на одном из сеансов, безуспешно пытаясь помочь своему пациенту справиться с накатившими чувствами, различная живность в животе — не выброс гормонов, а код «красный» от нашей психики. Арсений не хотел никаких проблем с желудком и излишней тревожности в своей жизни, но безбожно влюблялся в Антона всё больше и больше. Даже когда не видел его, то всё равно думал о русых кудрях, а при случайных встречах еле сдерживался, чтобы не запустить в них пальцы.       Он был почему-то уверен в том, что Антону это понравится. Но Арсений не осмелился бы даже попробовать прикоснуться к ним, чтобы убрать чёлку со лба. Шаст постоянно поправлял её и клялся, что рано или поздно срежет всё к чёртовой матери, когда, проводя меж прядей пальцами, не мог «расчесать» их столь хитроумным способом. А Арс не знал, что делать: отговаривать его или продолжать позорно западать.       В итоге он убежал. Арсений был трусом всегда и даже сейчас не отличился. Ему было страшно, что Шаст, не ведая, творит с ним такое, да и неправильно это было. У Антона девушка, первые семейные ссоры и ворчливый комок меха, который, по рассказам Мягковой, в день новоселья всё же вытащили из запертой спальни и принялись тискать. Ира тогда быстро отобрала кота у Оксаны и отнесла обратно, объясняя, что Люк очень пугливый. Так это или нет — неважно, сам факт наличия домашнего животного имеется. Остаётся лишь кольцо, вопрос «согласны ли Вы?», радостный девичий ответ под возгласы подружек, пышная белая свадьба и кругосветное путешествие на медовый месяц, где Кузнецова подарит Антону сына и дочку. Всё по классике.       Шаст, конечно, пару раз говорил, что жениться не собирается, но продержится он с таким мнением недолго. В этом тоже Арсений был уверен без какой-либо причины. Может, оно и к лучшему, потому что наличие Иры — единственное, что отрезвляет Арсения. Точнее отрезвляло, пока в его голову снова не забрались надежды о взаимности. Он понимал, что ради него англичанин свою девушку не бросит, но любое прикосновение воспринимал как знак свыше, а от чужих глаз рассыпался, как бусины ожерелья. Оно рвалось, а мелкие шарики разлетались кто куда, не понимая, что расстроенному хозяину их ещё собирать. А Арсения собрать было некому, кроме службы спасения, которая такими делами точно не занималась.       — Опять бредишь? — Серёжа толкнул друга в бок, даже не вслушиваясь в его бормотание. — Ты заснул, что ли?       Арсений открыл глаза, но чужие руки со множеством колец, крепко сжимающие его ладонь, никуда не исчезли. Это не галлюцинации, а лишь чувства, ползущие в нём, словно черви в земле. Только они совсем не помогали, а лишь усугубляли ситуацию. Попов потянулся за початой бутылкой коньяка, но его оттолкнули и всучили стакан воды и бутерброд. Он не стал возражать, поэтому быстро выпил содержимое и начал вяло жевать.       Живот тут же заурчал: не понравилось, что его кормят именно этим, он с утра держался только на кофе, а тут какая-то гадость вместо нормального ужина. Но Арсений его игнорировал. Не мог игнорировать чувства, еле держался и позорно убегал от Шастуна, но стойко не обращал внимание на собственное здоровье. Это на Арсения не похоже, но Серёжа не волновался: от пары бутербродов, которые он состряпал из остатков сыра, копчёной колбасы и хлеба, ему хуже не станет, а вот от постоянно тянущейся к бутылке руки — определённо.       — Ты мне расскажешь, в чём дело, или просто напьёшься? — Арс на это пожал сначала одним плечом, а потом вторым и засмеялся. — Тяжёлый случай, под таблетками ты хотя бы вменяемый.       — Средь шума вам и не понять всех мук моей души. Не от потери боль моя, а от большой нужды, — продекларировал Арсений, вооружаясь вторым по счёту бутербродом. — Слушай, а огурчик принесёшь?       Серёжа покачал головой, однако на кухню всё-таки ушёл. Прекрасно понимал, что Попов тут же возьмётся за бутылку, но решил дать человеку раз в сто лет нормально напиться, а то в барах тот берёт лишь цитрусовые коктейли, и тошнит его потом ими же. Арсюш, ты про гипервитаминоз и водку слышал? Ида по головке его за это не погладила бы, но сложно человеку с таким драматизмом жить. Арсений и так редко соглашался на походы в бар, предпочитая посиделки дома, которые чаще всего заканчивались чаепитием: успокаивающей ромашкой и конфетами, к сожалению, без ликёра.       Из-за друга Матвиенко стал пить меньше, но ему и прошлая частота принятия спиртного не особо мешала. Это Арс мучился похмельем после таких пьянок, а у Серёжи даже голова на следующий день не болела. Он же физрук всё-таки, поэтому каждое утро выходил на пробежку, и его даже ни разу не стошнило в ближайший мусорный бак. Своим здоровьем и лёгкой переносимостью алкоголя он гордился.       — Я вот даже не удивлён, что ты любитель огурцов, — Матвиенко поставил на небольшую тумбочку тарелку и надеялся, что литератор уже не в том состоянии, чтобы заставлять его перемывать овощи по десять минут, как он обычно делает сам. — Я ещё помидоры принёс и травку твою эту. Даже не знаю, что это, но я оскорблён разнообразием мяса в твоём холодильнике. Там только почти съеденная колбаса и одинокая курица в морозилке, покрытая тысячей льдов, потому что ты от своей индейки никогда не откажешься.       — Я просто слежу за своим желудком!       — Именно поэтому ты сейчас улёгся на диван, обнимая бутылку коньяка? — Серёжа скинул ноги Арсения и уселся рядом, отбирая у него алкоголь. — Что же вы, граф, пьёте прямо с горла? Опять дама в танце отказала или новый фрак не по карману?       — Шутки у тебя отвратительные, — Арсений сдержался и не показал другу язык, посчитав, что после такого ребячества ему не разрешат больше пить и заставят хрумкать огурчиками и помалкивать.       — Ты не мой юмор оценивай, а колись, кто причина твоего пьянства?       — С чего ты взял, что это человек, а не умершая рыбка? О, Дездемона, если б ты могла понять, что я любил тебя, любил, хоть ты и блядь! — литератор хватается за сердце, а комната утопает в жалостливых вскриках. Матвиенко смотрит на этого клоуна и настойчиво просит его заткнуться.       — Арс, — Серёжа прервался лишь на то, чтобы выпить ещё одну рюмку, и откинулся на диван, закусывая чем-то, похожим на руколу. — Фу, кислятина, — он отбросил траву-мураву и утащил бутерброд с тарелки перед тем, как продолжил свою мысль. — Заканчивай цирк. Я тебя знаю как облупленного, ты так напивался последний раз, когда со своим этим фотографом расстался. Ещё полночи мне в плечо ревел, так что рассказывай, что у тебя там случилось?       — Я в Анто-она влюбился, — Попов спокойно, будто уже смирившись со всеми своими грехами и странностями, отставил рюмку и похлопал по спине Матвиенко, который ожидал всего, даже привычных увиливаний, но не того, что ему на духу такую новость выдадут.       — В кого? — Серёжа, плюнул на всё и сам глотнул из бутылки, понимая, что для таких новостей он ещё слишком трезв. — Давай ты сейчас скажешь, что это девушка-актриса со странным псевдонимом, а не Шастун, у которого, я напоминаю, невеста есть.       — Девушка, — поправляет Арсений и тут же мрачнеет ещё больше. — Я сам не знаю, как это получилось, просто в один момент посмотрел на него и пропал, — он улыбнулся, даже радуясь тому, что перед глазами вспыхнули чужие. Если все глюки будут похожи на эти, то он согласен сторчаться по последней петербургской моде.       — Ты попал, Арсюх, ой как попал, — физрук повернулся лицом к другу и положил руку ему на плечо, тот в ответ улыбнулся ещё шире и мелко затрясся, будто по нему электричество пропустили. С Арсением такое часто бывало при сильном стрессе: всё начиналось с рук, устраивавших собственное землетрясение, а потом поднималось выше. Ничего страшного, просто нервы у человека на пределе. — Ты выпей ещё, а, — Серёжа всунул в чужие руки бутылку и обрадовался, что алкоголя там осталось совсем немного, а то на утро Попов оплакивал бы испорченный диван.       — Серёж, мне кажется, что я в нём тону, — Арс выдохнул в сторону и приложился пару раз к горлышку. Его отпускало очень медленно, так что ожидать ускорения от алкоголя не следовало, само пройдёт. Он наклонился чуть ниже и уткнулся лбом в чужую грудь. Литератор не настолько тактильный, как Шастун, постоянно хватающий его за предплечья, но тепло другого тела никогда лишним не будет.       — Он не гей.       — Легче не делаешь.       — Я пытаюсь отрезвить тебя и заставить не делать глупостей, — Серёжа похлопал Арсения по спине и забрал к себе вторую початую бутылку коньяка. Жаль, что для разнообразия не взял чего-то другого. Он вообще напиваться не собирался, но как тут не подсобить человеку в горе, когда тебя воспитывали в лучших российских реалиях, где для пары рюмок даже повода не искали. — Ты уверен, что это не твоя зацикленность?       — Ида говорит, что нет, — Арс чуть приподнимает голову, но смотрит будто сквозь, начиная археологические раскопки в собственной заруиненной психике.       — А ты сам что думаешь?       — Если ещё раз посмотрю в его глаза, то меня уже не спасти.       — Ты влюбился в самого неподходящего человека.       — Знаю.       — Нихрена ты не знаешь, — Серёжа мягко толкает его, и Арсений повинуется, откидываясь на подлокотник. Он делает небольшой глоток из бутылки, морщится и тянется за оставшимся на тарелке одиноким сыром: всё остальное уже съел Матвиенко. — Я уверен, ты думаешь, что он идеальная кандидатура.       — Неправда, — Арс приподнимается на локтях и указывает пальцем на стакан воды, предусмотрительно оставленный около тарелок с едой. — Серёженька, подай воды, не оставляй друга в беде, — протянул он и слегка пнул Матвиенко ногой.       — Ты отвратителен, — Сергей тянется за водой и суёт её в руки литератору, те немного дрожат, поэтому пара капель воды остаётся на футболке, но Попову на это всё равно, он лишь жадно припадает к стакану, а затем самостоятельно тянется к рюмке. — Тебе хватит.       — Я только начал. Мы сейчас вообще музычку включим, и будет у нас веселья полный дом, — Арсений аккуратно привстаёт, но его тут же возвращают на место, потянув за руку, и вручают пучок зелени. — Ты зачем мне мешаешь веселиться?       — Жуй и слушай меня, — дождавшись, пока Арс начнёт есть кислую траву, даже не кривясь, — этот козёл уже привык — Матвиенко хрустит пальцами и внимательно смотрит на Попова. — Перестань тянуться к бутылке и нормально подумай, что тебе делать. Если ты решил лезть в их отношения, чего я не одобряю, то хотя бы сделай это на трезвую голову.       — Я не могу быть трезвым, я на таблетках, — Арсений откладывает на тарелку руколу и вытирает рот рукой. — Я не хочу ничего рушить, понимаешь, но постоянно думаю о нём, поэтому и решил…       — Избегать его, — продолжил Серёжа, будто это было чем-то очевидным. — Да ладно тебе, ты постоянно от проблем убегаешь. То же лечение ты запустил настолько, что в один момент проснулся с таким психозом и дрожью в руках, что тебя прокапать успокоительным пришлось. А о твоих родителях я вообще молчу.       — Вот и молчи, — бурчит литератор и отворачивается. На пьяную голову он становится совсем чувствительным и неспособным к конструктивной критике, даже со стороны своего лучшего друга, к которому всегда прислушивается. — Я правда не хочу рушить его жизнь только из-за своих чувств. Иногда я даже не уверен, что влюблён в него, а не просто запал, понимаешь? Хочу от него отдалиться, но он просто везде. Часто спрашивает, что случилось, а я просто смотрю на него и понимаю, что больше держаться не могу.       — Но ты должен, — Серёжа протягивает руку к стопке, но лишь отодвигает подальше. Настроение полностью пропало. Нет, можно напиться с горя, но это не в его духе. Вон, даже Арсений, который в свои лучшие годы на барной стойке танцевал, нос повесил и закрыл руками лицо, откинувшись на мягкие подушки.       — Я должен ради него, — Попов ладоней с лица не убирает, лишь тяжело дышит. Серёжа понуро смотрит и хватается за одну из них, отодвигая. Глаза слегка красноватые, но реветь тот не собирается. Это даже к лучшему.       — Сначала ради себя, потом ради вас обоих, а следом ради психики, на которую и так со всех сторон льётся стрессняк. Тебе не стоит быть с ним, понимаешь?       Арсений мычит, кусая губы, и съезжает ниже. Он не из тех, кто ведётся на оазис с блаженно холодной водой. Антон лишь исключение, подтверждающее правило, но от этого становится тошно. Арс не хочет погибать в мираже, в бреду зарываясь пальцами в песок, но он так близок к этому, когда взглядом оглаживает чужую длинную шею и ловит пару родинок на оголённом участке кожи. Антон всё так же носит пестрящие рубашки и будто специально не застёгивает пару верхних пуговиц. Этот человек не умеет мёрзнуть, ему всегда жарко.       Арсений же чутко чувствует температуру и лёгкий майский ветерок, но ему становится невыносимо душно рядом с Антоном, особенно когда тот подсаживается ближе и смотрит, ожидая ответа на вопрос, который Арс даже не услышал. Он краснеет — только от стыда и из-за невнимательности — и порывается чуть расслабить галстук, вовремя себя останавливая. На улице тепло и приятно, а в кабинетах дышать нечем, поэтому окна и дверь всегда нараспашку, но правило сквозняка будто перестаёт работать, когда на горизонте появляется англичанин. Арсений лелеет в себе желание нагрубить ему и оттолкнуть, но язык предательски не поворачивается, а голова пустеет. Он не хочет обижать Антона, но видеть его иногда слишком больно.       В комнате повисает тишина. Серёжа встаёт, начиная убирать тарелки с тумбочки. Они в общей сложности прикончили ровно бутылку. Мало, но никто из них двоих почти не запивал, поэтому алкоголь бьёт по голове волнами. Арсений понять не может: ему больно или приятно. Ощущения такие, будто один из его тараканов заделался превратить пару нервных окончаний в произведение искусства, вот и стучит маленьким молоточком. Арс с ним не согласен, но оспорить эту идею не может: где-то в груди тепло от коньяка настолько, что даже не тошнит.       Это странно, ведь обычно из-за таблеток у Арсения токсикоз похлеще, чем у его сестры когда-то. Сегодня он, конечно, пренебрёг ими специально, но это не значит, что их действие полностью испарилось из организма. Арсений перевернулся на бок и закинул ноги на диван, полностью укладываясь на него. В голове тяжелело, но это не могло остановить поток мыслей, рвущихся наружу. Ему хотелось ещё посидеть с Серёжей, тихо шумящим на кухне, и рассказать обо всём, что касается Антона. Арс крепко прижимал к себе мысль о возможной взаимности, что у него хотели отобрать. Словно мягкую игрушку. Он хранил её как сокровище и постоянно выискивал знаки внимания. Но чем дольше он это делал, тем больше путался и не понимал. Шастун слишком тактильный человек, чтобы понять, думает он о чём-то большем или нет.       Под тихий шум воды из кухни Арсений прикрывает глаза и тяжело выдыхает. Его перестало трясти, хоть он всё ещё был на взводе, стягивая каждую мысль в один большой красный клубочек, будто собрав все, он найдёт выход из лабиринта, и призом ему будет ключик от чужого сердца. Арс не врал, когда сказал, что не влюблён. Это было правдой. Он не понимал, что ощущает, кроме безумной тяги.       Арсений уже говорил Галич, что его чувства бурлят как-то по-новому, поэтому и сравнивал их с чем попало. Ида поняла, о чём он говорит, но так внятно и не объяснила, что с этим делать. Тут же вспомнилось, что она и не должна, потому что не может залезть в голову литератора и рассмотреть под лупой все нюансы этого запутанного дела. Психотерапевт старалась помочь своему клиенту разобраться во всём, но Арсений будто специально мешал ей своей скрытностью и молчанием в надежде не услышать ответ. У него всего одно оправдание: он не знает, что будет делать, когда поймёт, что по-настоящему влюбился в Антона.

***

      Весна, ощутимо напоминающая о своём присутствии, приносит с собой не только птиц, цветы и закаты, но ещё кучу работы и суету. Последняя четверть — самая короткая, но напряжение в ней держится на стабильно высокой отметке, потому что выпускники судорожно перебирают пособия, днями и ночами решая задания, а учителя кроют обсценной лексикой всю систему образования за какие-то из воздуха появляющиеся запросы, отчёты и табели.       Ученикам среднего звена тоже приходится несладко: сразу вскрывается, кто и где прогуливал, а дни состоят из сплошных контрольных, проверочных и итоговых, которые «на листах с печатью, поэтому подписываем аккуратно, больше таких вам никто не даст!», будто все принтеры мира и взрослые важные дядечки, поставившие эти самые печати, сбежали, не желая видеть измученные лица детей. Вместе с количеством контрольных работ приходит и нужда проверять их, и Арсений решает пожертвовать одним из дней, оставаясь после уроков, чтобы, вооружившись красной ручкой, проверить административные работы и диктанты.       Так проходит не один час, и лишь к пяти вечера Попов выбирается из своего кабинета, однако, стоит отметить, с чувством полного удовлетворения и перевыполненным планом. Будь неладен этот май с постоянной работой. Ученики не ходят толком: не учится уже никто — а в учебном плане до тридцать первого числа всё расписано. Сами, мол, думайте, как вам этот материал рассматривать, когда после двадцатого днём с огнём не сыщешь половину класса.       Арсений, в одном пиджаке вышедший из школьных дверей, останавливает свой взгляд на Антоне, который стоит, уперевшись спиной в стену учебного заведения, и глубоко затягивается, небрежно выдыхая. Он кривит лицо, не обращая ни на кого внимания, и кажется, если сейчас выйдет очередной завуч и, будучи блюстителем закона, начнёт отчитывать его за курение прямо у входа в священное место, то он и бровью не поведёт. Арс колеблется, не решаясь заговорить.       Его не пугает такой вид Антона: у того бывают неожиданные приступы раздражительности и всемирной усталости. Только он и раньше не называл причин, а после того, как Арсений, проснувшись с лёгким похмельем и нелёгкой головной болью, игнорировал его все майские, и вовсе обиделся на пару дней, а затем начал яростно выяснять, что не так, при любом удобном случае. Отговорки заканчивались, а гиперактивность Антона — нет. Арсений не знал, что ему отвечать, поэтому либо отмалчивался, либо зарывался прямо при нём в бумаги, даже не намекая, а прямо говоря, что пока Антон не работает на полную ставку, ему не понять всех сложностей, а ведь Арсений ещё и классный руководитель.       Видно поэтому и прятался за спинами детей, постоянно надоедая им по поводу и без. Шаст же не станет при учениках болтать о своих подозрениях. За логику, Арсюш, пять, а за то, что ты всё ещё не можешь оттолкнуть его от себя, — два. И дело даже не в Антоне. Он не навязчив, вы не подумайте, просто литератор слишком грешен и не может отказать себе в удовольствии. Даже несмотря на свои чувства, ему просто интересно сидеть рядом с англичанином, болтать с ним и громко смеяться с его шуток. Ему не хватает их прежней дружбы, которую он теряет, думая, что делает всё во благо.       — Что это вы, Антон Андреевич, хоть бы отошли немного, не стыдно в школе-то курить? — ехидно восклицает Попов, номинально пытаясь создать вокруг себя саркастичную ауру. Он всё-таки решается подойти ближе, нацепив привычную ухмылку.       — Не стыдно. Мне же не пятнадцать. Я, кажется, вырос из образа человека, которого надо отчитывать. Спросил бы, зачем ты вечерами в школе торчишь, но не буду, — машинально отвечает Антон, даже не дрогнув. Видно, заметил его периферическим зрением. Осталось понять, как давно, и видел ли он, что литератор мнётся, решая, подойти ему или просто свернуть направо, чтобы поскорее скрыться за углом.       — Ну, почему же не будешь? Мне не составит труда ответить, — Арс пожимает плечами, убирая руки в карманы. Он прекрасно знает, что Антон постоянно смотрит на них, пытаясь угадать чужой настрой. Шаст так и не выведал у Арсения, почему тот не пьёт, — недавняя попойка с Сергеем Борисовичем не в счёт — и постоянно параноит, зачастую не имея на то повода.       — Не замечал, чтобы ты задерживался. Обычно же берёшь свой модный пакетик под руку и несёшься с ним во внутренний двор.       Антон затягивается и выдыхает в сторону. Он при Арсении не часто курит, в таком деле предпочитая одиночество в пользу здравых мыслей, и старается не заманивать других людей в клуб пассивных курильщиков. Шаст точно знает, что литератор не такой никотиновый наркоман, как он сам, но тот ворчать не стал и стоит довольно близко, значит, запах ему не противен. Антон курит сигареты с ментолом, что проедают его лёгкие вдвойне. Возможно, он просто мазохист, потому что странные взгляды тёток с табачной и страшные картинки на упаковках его не пугают.       — Интересно, каким образом наблюдал, — Арсений возвращает свою хитрость, забываясь. И это даже приятно. Он не пытается флиртовать — смелости не хватит.       — Из окна, представь себе, прекрасно видно, и пока с глазами проблем нет, — поёжившись от внезапного ветерка, Шастун вздергивает плечи, ещё пару раз затягиваясь. Он всегда курит до последнего, пока пальцы жечь не начнёт. Странная привычка, непонятно откуда взявшаяся. У него даже в студенческие годы были деньги на сигареты.       — Встречный вопрос: что ты делаешь в школе?       — Работаю, obviously, — язвит Шастун. А что ему остаётся? Красавец, смотрите на него, дискуссию тут намерен устроить. Грубить не хочет, но то, что происходит в последнее время, задевает его, да и он сейчас не в настроении, знаете ли.       — Ты слабо смахиваешь на препода, который скрупулёзно проверяет работы учеников до ночи, измазавшись в красных чернилах, — Арс перекрещивает руки, перенося вес с одной ноги на другую. Он, может, и относит себя к числу учителей, которые так делают, но Антону с его вольнодумством это не светит.       — Предпочитаю удивлять, прикинь. Я не разделяю твоего огорчения по поводу формата моей работы, поэтому давай не будем. Я не хочу выслушивать твоё недовольство.       — Не заводись. Ты на вопрос не ответил, — нет, правда же интересно, почему такой перл преподавательской самоорганизации засиделся в школе. Да ещё и не на час, а на три. Верх безумия.       — Дела были, — усмехнулся Антон. — Долго и упорно изобретал формулировки для заданий. Меня Окс попросила составить итоговую для десятого класса. Сама она не успевает, а эту работу надо дать через пару дней, потому что школьной администрации глубоко всё равно на то, что начался май, а времени в сутках не изменилось и не стало больше двадцати трёх с копейками, — он кривит губы, перехватывая сигарету, почти истлевшую в длинных пальцах. Шаст чуть шагает в сторону, прикрывая ногой пару окурков. Да, это не первая его сигарета, да, ему лень донести их до мусорки. Но Арсению знать об этом необязательно. — А я что, я доброй души человек, поэтому вот тебе и повод.       Антон чуть шаркает ногами и переходит через дорогу, поближе к реке, мерцающей на ярком весеннем солнышке. Он быстро тушит сигарету о поребрик и выбрасывает её в мусорный бак, надеясь, что Арсений первых бычков не увидит, пока он отошёл. Антон возвращается обратно и ловит на себе быстро сменившийся взгляд. Точно, дети. Не стоило упоминать, а то начнёт ещё паниковать.       — Это последнее, о чём я подумал, — Арс вдруг пропускает пару тихих смешков и хлопает Антона по плечу. Простите, он не удержался. — Что, правда сидел и придумывал? — кажется, Попова это так забавляет, что щёки покрываются румянцем.       — Нет, просто так решил тебе наврать, делать мне больше неча, — Антон, не уловив шутки, в упор смотрит на Арсения, а тому смешно. Смешно, и всё тут. Он уже, не стесняясь, соединил ладони и закрыл ими лицо, не прекращая смеяться, отчего стал более виден изгиб шеи. Шаст отвёл взгляд и нахмурился. — Да чего ты угараешь?       — Неча, — передразнивает Попов, кашлянув. Удивительно, что сердце филолога от такого слова не остановилось, обычно он более придирчив. — Неча на зеркало пенять, коли рожа крива, — цитирует он, поднимая палец вверх. — Николай Васильевич Гоголь.       — Моголь?       — Что?       — Ну, гоголь-моголь, сладенький такой. Ни разу не ел? — удивляется Антон, одновременно сожалея, что его богоподобное изречение потеряло всякую окраску. Обидно, он ночами не спал, каламбуры придумывал, чтобы вот так вворачивать их в диалоги. Арсений вновь смеётся. А ведь всё было только ради него задумано. — Мне мама готовила, ну, вернее, готовила она для какой-то выпечки, но я всегда был главным поедателем и облизывателем ложек, — хвастается Антон, делая лицо, будто это его главное достижение.       Так в резюме и написал бы, да сочтут за умалишённого, боязно репутацию подрывать. Петербург, конечно, терпим ко всяким уникальным, но выглядело бы это необоснованно странно. Лучше он ирокез себе сделает и в зелёный покрасится. Его и таким примут, хотя, разве что, отпинают на районе.       — Хватит, пожалуйста, Шаст, у меня челюсть болит от того, что я слишком долго смеюсь, — Арсений вновь тычет Антона в бок, отчего тот слегка кривится и отходит на пару шагов. И что за привычка такая постоянно его бить? Он, вон, один раз его по спине шлёпнул, так тот сразу начал ворчать, что, мол, из-за колец рука Шаста весит с тонну, и вообще на священной графской спине теперь синяк. Хочешь, покажу? Только ты отвернись, а то я стесняюсь.       — I need you alive, huh. Then just don't as I wasn't aiming at losing you as a friend today.       — Может, обойдёмся без этого? Что ты там лялякнул опять? Хотя бы десять минут можешь без английского? — Шаст хочет прикрыть уши каждый раз, когда Попов начинает ворчать из-за его международной речи, включающей в себя смешение языков. Он ворчит, но постоянно в такие моменты замирает, будто прислушиваясь. Зачем он это делает — непонятно.       — А ты начни с себя, и я тоже исправлюсь. Как насчёт того, чтобы перестать по коридорам от меня бегать? — Антон обрывает чужие возмущения, облокачиваясь на школьную стену. Спину холодит. Кажется, там какая-то гранитная табличка с надписью, но он даже не присматривался ни разу. Знал только, что эта гимназия числится при хорошем университете с большой ин.яз базой. Но это сейчас не важно. Он ведь пытается выведать у Арсения правду внезапной атакой. Готовьсь, цельсь, пли!       — А я что, бегаю? — литератор не отказывает себе в удовольствии и подходит немного ближе, уперев руку в бок. Надо держать позиции и не показывать, что от одного вопроса в груди всё замерло. Он слышал его не раз, но сейчас не сможет сослаться на важные дела. Шаст знает, что дома его никто не ждёт, а для усталого или сильно занятого Арс выглядит слишком бодрым и не следящим за временем. — И в зал не надо, я уже марафонец, оказывается.       — А что ты делаешь? — Антон резко поворачивается и смотрит Арсению в глаза. Шутки шутками, но смена тона голоса и интонация, словно отчитывающая, огнём маяка возникает перед глазами Попова, и тот даже пару раз покашливает, чуть прикрывая рот ладонью. Пара секунд на размышления об ответной атаке.       — Хожу быстрым шагом, потому что я постоянно кому-то нужен: то дети, то коллеги, которые друзья, то ещё что, — Арс взмахивает руками, делая вид, будто его это утомило. Он никогда не признается, что всех уже достал. Серёжа и десятый «А» — единственные, кто доблестно выдерживает постоянство Арсения.       — А со столовой что? — Шаст встряхивает кроссовками, разминая ноги. — Арс, ты стал раньше приходить на завтрак, и мы уже несколько раз разминулись там.       Вот он, юный Шерлок Холмс, сошедший в русскую реальность со страниц всемирно известных рассказов о следователе. Если Арс не Ирэн, то он отказывается играть в этой сценке.       — И уже пару дней там не появляешься вовсе, даже несмотря на то, что вчера были на обед твои любимые сырники, — за несколько месяцев Антон и вправду отследил, что Арсений всегда берёт в столовой, а от какой еды воротит нос. Удивительно, насколько он может быть наблюдательным. — А откуда мне сплетни узнавать и слушать про юные умы гимназистов? У меня мало классов, а ты — связующее звено между тем, что творится в школе, и мной.       Искренне и даже заботливо Антон отмечает, что Арсений, конечно, много слушает, но всегда рад рассказать про очередной нонсенс в сочинениях шестиклассников или посетовать о несправедливости мира сего. Ему не хватает этого. Очень.       — Ты будто стал меня избегать, и, поверь, моих хромосом всё ещё хватает, чтобы понять, что что-то не так, но ты, — Антон вскидывает руку и давит пальцем чуть выше солнечного сплетения, перед тем как продолжить. — Отказываешься хотя бы сказать причину. Да что там, мы как-то и не говорим. Привет-пока. И всё. А раньше такого не было. Почему ты меня избегаешь?       — Я не избегаю, — Арсений отвечает тихо. Спокойствием так и тянет, только где-то не здесь, потому что в воздухе повисает огромный знак вопроса, и англичанин даже дёргается, когда Попов вытягивает вверх руку, чтобы поправить рукав пиджака. — Антон, у меня много работы, просто времени не хватает, — режим придумывания отмазок на ходу активирован, поздравляем. Правда он до боли банален и однообразен. Шаст все уже слышал. Арсений смотрит в небо и слегка напрягает руки, чтобы они не тряслись. С чего бы ему нервничать? Ничего ведь не произошло.       — Я понимаю, но у тебя всегда много работы, не так ли? И раньше ты находил время, чтобы лишний раз подстебнуть меня в первую неделю знакомства, ты не можешь отрицать это, — предательски дёрнувшаяся губа становится для Антона индикатором: появившуюся возможность разговорить Арсения он не упустит. — Кому ты врёшь? — себе, мысленно добавляет Арсений.       За какую-то неделю он настолько отрезал себя, сведя общение с Антоном до ничтожного минимума, что теперь каждое новое слово рвётся наружу с напускной серьёзностью и излишней строгостью, ещё не отключившимися от школьного образа. Арсений не понимает, что ему сказать. Он не может просто выложить всё как на духу и не ждать чужого шокированного лица. Арсений для Антона просто друг, а Антон для Арсения… Да чёрт его знает, но дружить он с ним больше не может.       — Ничего и никому я не вру, — после длительной паузы Попов наконец находит в голове кнопку поддержания разговора. Отбрёхивается, как сказал бы отец. Руки предательски дают мелкую дрожь, а Арсения прошибает слабый разряд тока, как только Антон слегка задевает его, отчего он вздрагивает. — Я серьёзно, очень много всего надо делать, я даже дома работаю. Ты сам сказал, что нашему начальству, вернее, начальству нашего начальства, как-то параллельно, будем мы спать ночью или проверять работы, чтобы потом отчитываться по ним.       — Арс, хватит, — обрывисто вторит своим мыслям Антон. Уже прямолинейно и по-хозяйски англичанин, не ходя вокруг да около, пытается узнать причину. — У тебя всё хорошо?       — Я в порядке, — голос дрогнул, и сквозь эту неуверенность заструились Антоновы волнение и обеспокоенность.       — Ты нервный. Не как обычно. Даже сейчас, пересчитал пальцы раз десять, а твоя ладонь красная от того, с какой силой ты её сжимаешь. Постоянно прячешь взгляд, уводя его в сторону, — каждый новый аргумент — летящий от метателя нож. Он вонзается всё ближе и ближе к центру, но Арсений ещё пытается увиливать.       Смысла скрываться больше нет. Арс закусывает внутреннюю сторону щеки, судорожно сглатывает и не может перестать что-то делать руками. Антон лишь смотрит на это, не понимая, почему литератор не похож сам на себя: такого слегка напыщенного, уверенного, разбрасывающегося язвительными фразочками. Он не раздражён, нет. Тут что-то другое. Правда, непонятно, что. Арсений для него в последнее время словно головоломка. Антон никогда не умел их решать — терпения не хватало. А за эту он берётся уже не в первый раз, получая разные мысли в голове, но одни и те же отговорки, которые на истину мало походят.       — Арс.       — М? — посмотрев прямо в глаза Попова, Антон замечает в них… Страх? Страх. Зрачки, за пару секунд метнувшиеся несколько раз из стороны в сторону, чуть расширяются. Иногда Шасту кажется, что Арс втихаря сторчался.       — Что-то случилось? — Антон переключается с темы их отношений на самого Арсения, боясь, что своей скрытностью тот доведёт и себя, и его до нервного тика. Он ведь ни за что не попросит помощи, потому что кто такой этот ваш Антон Андреич, чтобы просить его о чём-то. Шаст скорее всё порушит, чем и занимается, по собственному мнению, последние недели, смотря как литератор всё быстрее и быстрее отдаляется от него и убегает восвояси.       — Нет.       Несмотря на то, что они оба почти одного роста, Арсений чувствует, будто его придавили подошвой кроссовка. В области сердца, конечно, не трещит по швам, как выразились бы заядлые авторы бульварных романов, но по телу расходится вибрация, буквально крича о волнении. А ведь это просто разговор. Что будет, если Антон добьётся своего и запудрит ему мозги ещё больше? Арс не выдержит и признается, а Антон просто пошлёт его куда подальше или брезгливо поморщится. Он не боится потерять Шаста, потому что выбора у него нет. Арсений либо сделает это сам, либо его просто выкинут и настойчиво попросят больше не подходить. Антон же натурал, ему будет противно. Попов уверен в этом, так уже бывало.       — Давай сходим в кофейню? Тут рядом есть, — без тени сомнения предлагает Антон, кладя ладонь на предплечье литератору. Подняв глаза, Попов смотрит в чужие. Не будет аллегорий про зелёную траву и летний лес на рассвете, мы не в произведении Мережковского, чтобы искать в этом символы. У Шаста обычные глаза, да и не в них же дело. А в том, как пульс скачет лишь от одного прикосновения. Арсений будто влюблённый подросток. Чушь какая.       — А Ира? — робко спрашивает Арс, боясь разрушить момент. Тяжесть в груди вместе с таким простым вопросом стремительно снижается, а чувство давящей пустоты внутри распутывается из клубка недоверия.       — А она тут вообще каким боком влезла?       — Ну… Поздно уже.       — Поздно будет в два часа ночи, и я не думаю, что она меня будет по дворам выискивать с полицейскими собаками, — Антон усмехается.       Вот о ком действительно не стоит переживать, так это об Ире. Идти домой сегодня хочется меньше, чем обычно, а всё из-за очередной мелкой ссоры, которая утром знатно подпортила завтрак, впервые за долгое время вышедший совместным. Обида на даму — не по части Антона, но лишь мысль о том, что сейчас обязательно будет разговор о том и о сём, наводит на него некую неприязнь и усталость. Усталость от того, что одну тему они уже замусолили до дыр, но лучше не стало ни на йоту. Ни на бету, ни на гамму, ни даже на ипсилон. Словно поезд оказался в депо с несколькими тупиками, и о чём бы не начали говорить, это обязательно приведёт к старой новой концовке.       — Не знаю, — Арсений отодвигается от чужой руки. — Это не лучшая идея.       — Уверен, что не хочешь поговорить?       — Да мне не о чем, правда.       — Ладно. Тогда увидимся завтра. Там в столовой будет булочка-ромашка с джемом, я тебя заманиваю позавтракать со мной, — Антон медленно разворачивается, перед этим пожав руку Арсу. Кольца Антона неприятно холодят, но это уже само собой разумеющееся. Попов привык к этому, потому что чужая горячая мягкая ладонь бьёт контрастом.       — До завтра, — подняв расслабленную руку, Арсений смотрит вслед удаляющемуся силуэту.       От взгляда Арсения, однако, остаётся скрытым лицо Антона, с которого улыбка испаряется, сменяясь понурой или, скорее, безразличной гримасой. Вновь безрезультатно. Что дома, что здесь ничего не двигается с мёртвой точки. Раньше Антон отвлекался, когда его затягивали очередные сплетни из преподавательской жизни, а сейчас он скучает, быстро закидывая в себя еду. А ведь Арсений, несмотря на свою дотошность и педантизм, мужественно терпел инородные слова в каких-то историях и укладывал подбородок на согнутые руки, когда Антон вбрасывал всё новые и новые устрашающие факты про английский язык. Может, им руководил чистый лингвистический интерес, но далеко бы они не уехали, будь только он двигателем их дискуссий.       Антон именно благодаря Арсению начал понимать детей, а в особенности десятиклассников, ибо литератор, просто рассуждая о чём-то, проводил краткий курс по тому, как не надо себя вести, будучи преподавателем в гимназии. И хорошо, что у Антона было полное право называться учителем-предметником, ведь уклон на иностранные языки по нему был виден с лихвой. Такой же кары, как географ, он бы не вынес.       Да ему и незачем: к маю месяцу на его уроки, числившиеся дополнительными, стало стабильно ходить больше людей, у некоторых учеников он видел результат, несомненно причисляя и себя к этому прогрессу. Работать много для Антона не было проблемой, пока он от своей деятельности получал удовольствие. За последний месяц Антон укоренился во мнении, что ему, наверное, повезло с местом работы и с людьми, окружающими его. Начиная учениками, заканчивая большей частью коллег. С несколькими он завёл крепкие отношения, хотя поначалу думал, что до сентября будет волком-одиночкой.       Но всё пошло не по плану, и Шаст был этому рад. Дима, например, показал ему, каково жить с детьми, потому что как-то раз втихую поведал историю о том, как его дочь решила устроить эксперимент, пародируя папу-химика, отчего окрашенными в странный цвет оказались руки, одежда и лишь чуть-чуть — волосы. Англичанин любил детей, но не настолько, чтобы своих заводить. Он не хотел брать ответственность. Антон даже к свадьбе не готов, а тут два маленьких человечка, вечно бегающих туда-сюда. Ему ленивый Люк мешает, постоянно на ноги укладываясь, а тут ведь дети. Их же не прогонишь и не пообещаешь хвост надрать или лишить дополнительной порции корма, накладываемой в секрете от Иры.       В общем, Дима его многому научил, да и вообще он был слишком хорошим для преподавателя химии, развеяв воспоминания Антона о не самых приятных школьных учителях. Но Дима не был его единственным другом. Был ещё и Арсений. А он… Он сильно менялся, но в итоге сейчас всё вернулось к самому началу, когда Антон пытался наладить контакт, а Арсений все свои иголки вытаскивал наружу. Одностороннее общение. Только причину первой такой реакции Шаст с горем пополам понял, а причину второго пришествия — нет. Ему иногда хотелось залезть в чужую голову, чтобы на ночь глядя не рефлексировать. Всё же было хорошо, они поладили и даже начали близко общаться, но ветер подул, и карточный домик, казавшийся довольно прочной многоэтажкой, развалился.       Антон не в первый раз ходил вокруг да около, спрашивал, что случилось, и даже просто смотрел, пытаясь понять причины такого поведения по словам, по взгляду, по действиям, но всё тщетно. И что теперь делать? На колени вставать, вторя чужим шуткам про святого отца? Сегодня Арсений сам подошёл, нормально заговорил, но как только Антон начал его допрашивать, не сказал ничего дельного. Шаст не слепой и видит: его что-то беспокоит, однозначно, потому что даже параноик-Арс, приходящий заранее везде и всюду, перекладывающий салфетки и протирающий столовые приборы, ведёт себя не так.       Личное — не публичное, и уж не Антону лезть ему в душу со своими вопросами, но дело-то в другом. Арсений мило щебечет с Димой на перемене, но тушуется и уходит, как только на горизонте появляется Антон. Это новая аксиома их общения. Увидев Антона в коридоре, Арс изображает сцену и состояние крайней занятости, да так, что однажды чуть не встречается с дверью какого-то кабинета. Очень странные дела, витающие вокруг Арсения, Антона и Серёжи, который стал намного чаще появляться рядышком с первым.       Антон приходит к выводу, что он виновник торжества, пока, склонив голову, едет на эскалаторе вниз. Разглядывая собственную руку, лежащую на поручне, он возвращается к истокам, к моменту, когда что-то хлопнуло. Точнее не «что-то», а Арсений, хлопнувший дверью, когда уходил с празднования новоселья. Или это началось раньше? Или вообще не связано? Чёрт. Шаст так часто прокручивал все моменты, произошедшие между ними, в голове, что окончательно запутался. Англичанин винил себя, был уверен, что он причина всего, но списывал это на собственную боязнь всё испортить. В итоге, видимо, именно Антон всё и порушил. Так он думал, правда, не понимал, когда и как. От этого становится больно где-то внутри, и желание ехать домой полностью исчезает. Ведь Шаст зайдёт в квартиру и снова окажется в чём-то виноватым. И знали бы вы, как он устал.