Международная яма

      Весной резко повышается всеобщая любовь к жизни: после долгой пурги и короткого светового дня начинаешь радоваться появившимся на деревьях почкам и солнцу, которое всё чаще и чаще выглядывает из-за туч, в пух и прах разнося стереотипное представление о Северной столице. Его тепло просачивается сквозь приоткрытое окно, заманивая школьников яркими бесформенными зайчиками на свою сторону. В майскую пору учиться совсем не хочется: желание пропадает, как только дети заходят в гимназию, а когда им начинают что-то объяснять, то они и вовсе отключаются от мира сего.       Душой ученики уже мысленно в июне, спят себе спокойно, но телом по-прежнему в кабинетах школы, порядком надоевшей из-за духоты и лиц, маячащих перед глазами чаще, чем родственники. На переменах жители двадцать седьмой гимназии охотнее выходят на улицу.       Одни не отходят далеко от школы и усаживаются прямо на поребрик у набережной, чтобы, закрыв глаза, наслаждаться лёгким ветерком или наблюдать за туристами, проезжающими на катерах совсем рядом; голос экскурсовода медленно убаюкивает, отбивая последнее желание пожинать плоды науки.       Другие добегают до магазинов, чтобы взять мороженое и отправляются в сад, чтобы разбиться по кучкам и обсуждать всё на свете: кто-то откидывается головой на чужие колени, смотря на яркое солнце сквозь пальцы и слушая последние сплетни, а кто-то сидит на бортике фонтана и радуется быстро приближающемуся лету. И неважно, что только недавно отгремел парад и учиться ещё полмесяца: время пролетит незаметно, даже глазом не успеешь моргнуть.       Арсений расстёгивает верхнюю пуговицу рубашки и оглядывает собственный класс, погрязший в ребячестве. Дети читают Чехова по ролям, разыгрывая целый спектакль и явно не пытаясь вникнуть в смысл самого произведения, но Арсений, будучи ярым любителем Антона Павловича, прощает им такое маленькое кощунство. Перед десятым «А» он всё ещё не может устоять, да и не хочет портить им всё веселье. Он, может, и строгий учитель, но май влияет и на него.       Кроме того, что нервы от предстоящих экзаменов истощаются всё быстрее, есть ещё и огромная куча проблем, преследующих Арсения на каждом шагу. Он стал более рассеянным и витающим в собственных мыслях, что раньше замечал за собой редко и не без серьёзных причин. Сейчас эта причина была весёлой и лучезарной, а не серьёзной. От усталости у Арсения появились более выразительные синяки под глазами, а голос постоянно был охрипшим, будто он заболел или кричал от переполняющих его чувств где-нибудь в густом лесу, боясь, что его заметят и заберут в психушку.       В последнее место, кстати, Арсений и сам иногда желал себя отправить. Заманчивое предложение, прямо курорт. Насчёт «Беллы Висты» Арсений бы колебался, а здесь, почему нет? Чеховская шестая палата давно прочитана, так что навязчивых Наполеонов он не боится. Арсений учителем работает, тут и не таких персонажей увидеть можно.       Сны Арсению снились редко. И не метко, увы, потому что из тех обрывков, которые складывались ночами, получалась несусветная чушь, будто похожая на Пикассо в его апогее. Хорошо, что он не помнил свои сны, ведь на трезвую голову такое представлять — верх безумия. А всевозможных чудес Арсений из тетрадок ежедневно набирается, где красно-синими чернилами пляшут удивительные страны. На карте недавно появилась Болие-Лимения. Вы что, ещё не знаете?       Но даже яркая картинка выдуманного будущего сейчас не может ему помочь. Арсений предпочитает не отвергать действительность, чего не скажешь об Антоне, которого он продолжает яро игнорировать. С каждым разом получается всё хуже и хуже, но Арсений не из тех, кто сдаётся. Хотя кого он обманывает… Он с радостью бы закончил эту игру, больше похожую на кошки-мышки, если им двоим от этого не станет хуже. Антон тоже ходит дёрганый и понурый, но явно уступает в этом Арсению, которого продолжают тревожить мысли о собственной глупости и чужих зелёных глазах.       Арсений может назвать их глазами воина и даже не слукавит: Антон бился до последнего и однажды чуть не разговорил его. От прямых вопросов он отошёл давно, поэтому теперь старается действовать осторожно, играя на том, что Арсений не может не говорить с ним: придумывает кучу отмазок, слушает, наблюдая за каждым движением, но перестать общаться не может.       Наверное, это единственное, что держит Антона в шаге от ярых разглагольствований по поводу глупой ситуации, произошедшей с ними. Или между ними. Он, если честно, так и не понял сути дела, но посмотрел пару роликов прославленных психологов с ютуба в надежде понаблюдать за движениями Арсения и всё понять, но в итоге получил лишь несколько странных взглядов, пару вопросов о самочувствии и целый список чужих действий, никак не связанных с реальностью. Нет, Антон понимает, что Арсений нервничает и закрывается, но делает это он всегда. Может, ему так комфортно. Только вот Арсений не может смущаться перед ним — к такому выводу пришёл Антон после пары сеансов рефлексии.       Вы не подумайте, Антон ценит собственную пострадавшую самооценку, но не может отказаться от нового дела всей своей жизни. И нет, теперь это не английский, а, казалось бы, простая на вид задача: разговорить Арсения Попова. Он мучается с ним уже вторую неделю, но тот закрывается всё больше и больше, хотя сейчас вообще-то май месяц, и нужно уже раскрывать свои лепестки навстречу солнцу.       Но Арсений не роза: он длинный кактус, постоянно прикрывающийся миражами, чтобы глупые путники укололи себе все руки в попытках зачерпнуть воды из источника. Антон даже не удивился бы, будь его колючки ядовитыми. Это в его стиле. Арсений продолжает колоть и иногда делать вид, что Антон прозрачен.       Арсений явно посылает ему какие-то намёки, но либо они слишком литературные и тонкие, либо Антон всё же не понимает намёков. Хотя их же от Иры он ловил на раз, два, три и дальше по порядку, и она даже сперва удивлялась, будучи уверенной в том, что мужчинам не понять её женских заморочек. Антон от этого сконфуженно улыбался, не понимая, чем намёки Иры отличаются от его собственных.       Ярых сигналов Арсения Антон не понимал. Или не хотел понять. Это не важно. Главное, что он уже взялся за дело и отступать не планировал. Ну уж нет, не на того нарвались. Антон, как и сам объект его миссии, не из тех, кто просто так сдаётся, и всем очень скоро предстоит это понять.       — Так, десятый «А», прекратите спектакль, — Арсений хлопает пару раз в ладоши и встаёт со своего места.       Выглядит он немного помято, да и не в своём обычном стиле: рукава белой, аккуратно выглаженной рубашки — как только сил на это хватило — закатаны до локтя, а пара верхних пуговиц расстёгнута, открывая вид на нижнюю часть шеи, усыпанную родинками, и на тонкую золотую цепочку.       — Я вижу — вам весело, но надеюсь, что дома вы прочтёте пьесу до конца: у нас впереди сочинение, — от такой новости класс начинает гудеть, но быстро утихает, как только рука преподавателя взлетает вверх. — Я всё понимаю: вам лень писать, а мне лень проверять, поэтому это последняя письменная работа по литературе в этом году. По русскому мы будем и дальше стоять у доски в приступах нещадной мольбы. Вернее, стоять будете только вы, а я сошлюсь на преклонный возраст и буду бдить день и ночь во имя русского языка, — он указывает на стул, словно это и вправду дозорная площадка. — Никаких диктантов и сочинений, только итоговая тестовая работа на предпоследнем занятии.       — Вы очень щедры, Арсений Сергеевич, — Карина кокетливо улыбается, заправляя за уши передние локоны недавно отрезанных под каре блондинистых волос. Арсений всё ещё помнит, как девушка заявилась к нему на урок во всей красе, с таким вот сюрпризом. До инфаркта не дошло, но он, как и большая часть класса, был в шоке. Все знали, что Карина своей роскошной гривой гордится, но, видно, приближающаяся жара дошла и до неё.       — У вас будет целое лето, чтобы расслабиться, а потом я возьмусь за вас с удвоенной силой, — Арсений прерывает поток криков о помощи, но не своим злобным смехом, а просьбой взять ручки и начать вместе с ним разбирать пьесу. Он разрешал пользоваться собственными записями при написании сочинения, чтобы не искать лишний раз в памяти все имена и конфликты. С Толстым у них было туго, но эту скучную пору они прошли, и под окнами расцвёл чудесный вишнёвый сад.       Но недолго он живёт и радует всех своими сочными кисловатыми плодами, потому что Антон останавливается у кабинета русского языка и литературы, в нерешительности подняв руку вверх. Он закрывает глаза и шевелит губами, проверяя, точно ли всё помнит, а затем пару раз стучит. Не дожидаясь ответа, — собственной невоспитанности он не стесняется — Антон открывает дверь и оглядывает класс.       Нет, не перепутал. Перед ним замер с ручками наперевес десятый «А», и это единственные дети, перед которыми Антон может сотворить задуманное и не ждать осуждения со стороны Арсения. Это даёт ему иммунитет. К тому же, он надеется, что ученики действуют достаточно успокаивающе на своего классного руководителя, поэтому закрывает дверь и смотрит на Арсения. Тот отвечает немым вопросом в глазах и отворачивается. Верх хамства и игнорирования.       — Антон Андреевич, вам что-то нужно? — спрашивает Арсений, даже не поворачивая головы и делая вид, что он очень занят. Какое же интересное у него окно!       — Shut it, please, — Арсений тут же оборачивается, смотря уже с удивлением.       Если кто тут и хам, так это Антон, верящий, что можно выражаться на своём инохеанском в храме великого русского языка. На долю секунды брови Арсения непонимающе тянутся вверх, но Антон прикладывает руку к горлу и пару раз кряхтит.       — Я к вам пишу — чего же боле? Что я могу еще сказать? — громко начинает Антон, подходя немного ближе к Арсению.       А у того всё, перед глазами белое пятно и предсмертное шоковое состояние. Антон мысленно себе добавляет достижение «переиграл и уничтожил», в примечаниях подписав «с эффектом неожиданности», хотя, казалось бы, чему тут радоваться. Тебе срок за умышленное напомнить, Антош?       — Теперь, я знаю, в вашей воле меня презреньем наказать, — очень тонко намекая кивком головы в сторону Арсения, он продолжает. — Но вы, к моей несчастной доле хоть каплю жалости храня, вы не оставите меня, — да, это стоило немалых усилий и даже похода на просторы интернет-библиотеки, но принтер заключил с Антоном мир и распечатал пламенное обращение с первого раза. Может же, когда хочет.       Но после этого началась новая проблема — неумение Антона учить стихи. Если в школе это всё сваливалось на нехотение, то теперь он прозрел. Ему просто не дано. Ещё в восьмом классе хотелось на геометрии дописывать «не» к условию задачи. Не дано. А сейчас он взрослый и самостоятельный, так что может с чистой совестью сослаться на это.       Именно так Антон решил, откладывая листок бумаги на тумбочку, но после десяти минут размышлений и разглядываний натяжного потолка было решено всё же попробовать. В нём слишком сильно бил азарт и предвкушение чужого удивления: смешанного и жалящего от того, что Антон сорвал Арсению урок, и приятного: ради него он выучил русские стихи, так ещё и Онегина! Ну, не целого, а всего лишь письмо Татьяны, но зато очень эмоционально и главное, что на своём родном русском, а не на английском.       Кстати, из-за последнего и возникла проблема. Сначала Антон даже решил попробовать выучить строчки сначала на нём, чтобы было легче, но быстро поймал себя на том, что в итоге у него получается не письмо простой скромной девушки к её первой любви, а международный рэп. Псевдоним-анаграмму он себе, конечно, придумал, но идею быстро откинул и потом ещё долго мучался тем, что в голове всё вверх дном.       Ира на него предпочитала не обращать внимания, обижаясь на что-то, о чём Антон забыл или даже не знал, но главное: она не отвлекала расспросами, да и ей некогда было. В мае она расцвела и проводила всё время на улице, устраивая фотосессии. Антон уже не мог разобрать, что Ира делает для себя, а что для молодого бренда, с которым сотрудничает — она особо не посвящала его в свою работу.       В последнее время его интересовала только Татьяна. Он не изменщик, вы не подумайте, просто решил перечитать «Евгения Онегина» и понял, что Ларина ещё слишком молодая и глупая. И зачем только ей этот Женька? Пустая трата времени и несколько потерянных душ. Хотя это уже Гоголь вроде. Арсений лучше знает, надо его как-нибудь спросить, но осторожно, а то он опять тираду заведёт о том, что Антон не ценит и не знает достояния русской культуры.       А Арсений, который «лучше знает», в это время мало того, что в ахуе, так ещё и в самом настоящем литературном и культурном шоке, потому что сам Антон Андреевич соизволил обратиться к тому, кто наше всё. Вот такой быстрый переход от чтения Стивенсона к роману в стихах. Причём выбор-то какой! Письмо Татьяны к Онегину. И почему аллегоричным тут называют именно Арсения? Вон, посмотрите, человек в любви признаётся стихами Пушкина.       От последней мысли Арсений чуть краснеет и оглядывает учеников примерно в таком же состоянии удивления. Кто-то даже на телефон снимает. Ищи себя на просторах интернета, Антош, отберёшь звание королевы драмы и пойдёшь служить в театр. Скатертью дорожка, милый наш, потому что Арсений, умеющий цепляться за самые неловкие из своих мыслей, уже закрывает лицо руками, не понимая действий Антона, рассчитывающего на элемент неожиданности и на то, что за такое Арсений наконец его простит.       Антон не знал, в чём он провинился, потому что Арсений молчал как партизан и вечно придумывал отговорки, поэтому решил идти напрямик. Антон человек дела, а не слова? Шутки про кандибобер не будет. Так вот, он за пару дней выучил всё стихотворение, но не успел нормально поразмыслить о том, что затевает, и о последствиях, которые точно его ожидают. Решаем проблемы по мере их поступления, Антон Андреич? Ну, славная стратегия, попробуйте придерживаться её и дальше.       — Сначала я молчать хотел, — продолжает Антон, спотыкаясь и вовремя вспоминая, что он вообще-то мужчина, поэтому и говорить все эти ваши «ла» не должен, а то класс точно разорвётся от смеха.       Антон прекрасно видит, что они на грани. Арсений тоже, вон как покраснел и неровно дышит. Но это к лучшему: смеющийся Арсений лучше злого фырчащего ёжика, коим он является на постоянной основе.       — Поверьте: моего стыда вы не узнали б никогда, когда б надежду я имел, — Антон снова запинается и фыркает, понимая всю комичность ситуации. Ученики начинают смеяться. Блин, теперь из-за трясущихся от смеха рук видео получится кривым, ну ничего, как воспоминание и пост в инстаграме — пойдёт. — Хоть редко, хоть в неделю раз, в деревне нашей видеть вас! — Антон делает пару шагов в сторону Арсения, смотрящего на это выступление с возмущением и удовлетворением в глазах. — Чтоб только слышать ваши речи, вам слово молвить, и потом всё думать, думать об одном и день и ночь до новой встречи.       — Всё, заканчивай этот цирк, — Арсений встаёт со стула и оказывается очень близко к широко улыбающемуся Антону, отчего ему немного не по себе, но надо держать лицо в любой ситуации. Он берёт его за плечи и разворачивает, начиная в прямом смысле выталкивать из кабинета, даже не обращая внимание на протесты.       — Там ещё много! Я всё выучил! — заявляет Антон, отцепляя от себя тёплые руки, что держат очень крепко, но недостаточно. — Кончаю! — на этом моменте класс взрывается так, что даже телефоны из рук попадали, Арсений и сам тихонько затрясся, слегка хлопая Антона по спине и намекая этим на то, что ему всё же лучше выйти, а не… — Страшно перечесть… Стыдом и страхом замираю… И смело им себя вверяю… — с паузами заканчивает Антон.       — Выйди и не заходи больше, клоун несчастный.       Антон салютует ученикам и удаляется. За прикрытой дверью всё ещё слышится смех и громкие возгласы Арсения, пытающегося превратить сорванный урок во что-то адекватное. Уважаемый, теперь не получится просто поднять руку, чтобы восстановить спокойствие в этом уголке, потому что после такой комедии зал требует актёра на поклон. Хлопать будут, пока главное действующее лицо не свалится на пол от усталости. Антон усаживается на подоконник прямо около открытого окна и тяжело дышит, сдерживаясь, чтобы не засмеяться и не поднять на уши весь второй этаж, который в этом крыле по большей части занимают кабинеты завучей и директора.       Откидываясь на едва прохладное стекло, Антон не боится выпасть — со второго этажа улететь не смертельно, скорее глупо и смешно — и прикрывает глаза, ожидая, пока тяжёлая дубовая дверь скрипнет ещё раз. Антон знает, что Арсений придёт. Придёт как только закончит урок, превратившийся в сумбурное представление. Он явно не откажет себе в удовольствии посмеяться: над Антоном или вместе с ним — неважно, а то слишком уж дёрганым Арсений был в последнее время. Почему — до сих пор неизвестно, но Антон надеется, что после такого выступления он расскажет ему хотя бы часть правды.       Антон не хочет давить на Арсения и не собирается даже: тараканы Арсения — его личные домашние животные, и он на них не претендует, но ему обидно и невыносимо от недосказанности. Антон бы понял, если бы его просто послали, но Арсений просто молчал или юлил. Это Антону не нравилось, поэтому он решил радикально разобраться с этим и сделал так, что теперь ему придётся как последней нищенке побираться у учеников десятого «А» класса в поисках самого удачного отрывка его прекрасного выступления.       Жаль, что Антона прервали, а ведь он впервые выучил целое стихотворение, причём очень длинное. А учитывая, что на русском он говорил с переменным успехом последние лет семь, то это уже немыслимый труд. Раньше Антон быстро зубрил первые десять строчек и надеялся, что этого и его милых щенячьих глаз будет достаточно для четвёрки с самым длинным минусом.       Преподавательницей русского языка и литературы у него была пожилая милая старушка с проблемами со слухом, что играло на руку всем в его обычной МБОУ СОШ. Несмотря на свой возраст, рассказывала она интересно, и Антон не был совсем уж неучем, но такого учителя, как Арсений Сергеевич, он бы не вывез. Антон был слишком ленивым подростком для всего, а Арсений — достаточно принципиальным, чтобы влепить ему пожизненный трояк с двойным минусом, который не даёт плюс, ибо не на математика же он учился.       — Но мне порукой ваша честь, и смело ей себя вверяю, — скрипа двери не было, но рядом с коленом легла рука, чуть задев. Антон открывает глаза и с улыбкой смотрит на Арсения, у которого плохо получается скрывать веселье, океаном плещущееся в глазах. И никакого льда больше не видно. — Ты в конце строчку пропустил.       — Ну ты и душнила, конечно! — в сердцах восклицает Антон, но не очень громко, чтобы на него не пришли жаловаться или отчитывать за все грехи и громогласность. Хотя его могут помиловать, если рядом будет весь такой статный Арсений, поправляющий свой пиджак. С такой же педантичностью он разрушает и мысли о спасении, когда, агрессивно прищурившись и изображая ниндзя, всей ладонью прикладывает Антону под рёбра с тихим сопровождающим звуком, больше похожим на какое-то китайское обзывательство. — Опять по своим!       — Не душнила, а душка, — улыбается Арс, наблюдая за тем, как англичанин, до этого драматично согнувшийся от лёгкого удара, опускается ещё ниже и негромко смеётся.       — Боже, Арс, ты прекрасен, — Антон, всё ещё сверкая смешинками в уголках глаз, спрыгивает с подоконника и облокачивается на стену рядом. Интересно, а просто стоять он умеет? Ну, вот, с прямой спиной, на обеих ногах, не подпирая ничего левым плечом и не подгибая ногу в провальных попытках пародирования фламинго. Наверное, у Антона это получается так же неудачно, как и у Арсения не краснеть после таких его заявлений. — И вообще-то я на тебя обижен за то, что ты перебил меня. Я честно всё выучил.       — Не делай вид обиженного ребёнка. Хочешь, конфетку дам? — Арсений ухмыляется и потирает щёку ладонью, но Антон, либо решив играть клоуна до последнего, либо не поняв шутки, вытягивает руку вперёд, ожидая вознаграждения. Арсений засовывает руку в карман и с важным видом передаёт в чужую ладонь целое ничего. Слушай, Антош, уходи ты отсюда, тебя здесь не любят, не ценят и не кормят.       — Даже тут обманул, — Антон складывает руки на груди и показательно отворачивается, но всё же через пару секунд аккуратно косит взгляд, ожидая чужой реакции.       — Ладно, держи, — Арсений достаёт из другого кармана карамельку в ярко-розовой упаковке и протягивает её шокированному от такого поворота событий Антону. Вы посмотрите: у нас тут кто-то в фокусники записался!       — Откуда она у тебя? — Антон смотрит на чужую руку, будто ему не конфету протягивают, а кусок чего-то пищащего и пахнущего порохом.       — Ношу для шестого класса и Антона Андреевича, чтобы одни не боялись меня, а другой не делал вид, что ему пять лет. Ты брать-то будешь? — Антон кивает и хватает конфету, шелестя упаковкой.       — Спасибо, Арсений Сергеевич, — говорит он и подкидывает карамельку, чтобы словить её ртом. Это, кстати, у него отлично получается, поэтому он танцует победный танец, а Арсений, наблюдая за его довольным видом, радуется, что ему не пришлось отдавать Антону ещё одну конфету в знак утешения. Хотя он мог и подобрать упавшую сладость с пола, воспользовавшись правилом пяти секунд. Это в его стиле.       — Ты извини, что прервал выступление и не дослушал. Я не люблю, когда мне уроки срывают, но, признаюсь, это было очень спонтанно. Добавить бы немного выразительности с эмоциональностью, и можно смело отправлять на конкурс юных талантливых чтецов. У нас тут проводят, можешь заявиться. А то намекает он мне, головой кивает в мою сторону. Ещё и при детях! — Арсений переводит взгляд с пустого коридора, который через двадцать минут наполнится гулом бежащих с уроков детей, на Антона и видит, что он смотрит пристальнее, чем обычно, изучающе. И тут бы, наверное, подошло слово «пилит», но его прибережём для другого случая. Арсений глядит в ответ и чуть ведёт бровью, пытающейся осилить всю тяжесть немого вопроса.       — А ты чего так беспокоишься, будто мы в браке тридцать лет и решили устроить при соседях разборки по поводу разбросанных в квартире носков? — Арсений показательно закатывает глаза, делая вид, что от одного вопроса его не разрывает на маленькие части, смущённые таким заявлением. Напротив — смятение, внутри — эйфория.       — А то, что ты теперь звезда школы, тебя не волнует? Вот увидишь, как быстро видео разлетится. Антон Андреевич в лице Татьяны — сразу видно, какой предмет ты преподаёшь. Спасибо ещё, что не на своём английском зачитал.       Арсений усмехается, но на щеках появляется лёгкий румянец, потому что сравнение с супругами вводит его в неловкость, загоняя даже подальше в мысленные джунгли непонимания, чем пушкинские строки о любви. И как ему это контролировать? Вот вам одна из причин, почему он предпочитает избегать Антона. Тот как ляпнет, так хоть стой, хоть падай, причём только на колено. Одна рука сжимает конфету, а другая — сердце, потому что его взять в тиски не получается.       — Цель достигнута, — как бы себе под нос говорит Антон, однако у Арсения со слухом всё более, чем хорошо: он и диспансеризацию сам проходит, поэтому у лора бывает.       — Только не говори, что ты поспорил, — Арсений на миг осуждающе смотрит, но быстро убеждается, что в глазах собеседника, который безбожно пропускает строчки, лишь чистое наслаждение и интерес. — Ты что задумал, Шаст?       — Ты зачем во мне разочаровываешься? — Антон выгибает бровь, всем видом показывая, что оскорблён до глубины души. Он тут, значит, ночами не спал и учил это письмо девицы, которая даже не может посмотреть в википедии значение слова «вкус», а его обвиняют в неискренности. Стыд и срам!       — Сударь, побойтесь бога, я и мысли не смею допустить об этом, — после таких витиеватых слов Арсений пытается жеманно поклониться, чтобы придерживаться роли до конца, но, к его несчастью, проходится рукой по подоконнику, отчего поджимает её и встряхивает кистью пару раз. Неуклюжесть — удел его коллеги, но сейчас очередь Антона тихонечко злорадствовать. Арсений знал, что зараза рано или поздно цепанёт его, но чтобы в таком виде…       — Премного благодарен за оказанное внимание к моей персоне, однако, сударь, я не довершил цитирования лиц русской и мировой литературы в связи с тем, что вы меня оборвали, не дав закончить. В качестве извинения приму ваше согласие посетить прекрасное место, где нынче подают кофий, — громко проглатывая карамельку и чуть не давясь ею же, Антон окончательно решает добить Арсения возвышенными словами. Под стать.       — Закончить я тебе позволил, — нахально улыбается Арсений, хотя всё внутри него мнётся в нерешительности: соглашаться или продолжать свою гневную беззвучную тираду. Ему очень льстит внимание Антона, но оно же заставляет краснеть и не понимать чужих поступков. Всё кажется таким глупым. Он в свои тридцать пять уже разучился влюбляться. Это несравнимо с первыми чувствами, нет, но Антон бесцеремонно кружит ему голову. А Арсений будто и не против. — И притворяться ты умеешь даже лучше, чем мне казалось, только время для этого неподходящее.       — Don’t underestimate the things that I will do, как писала Адель, — Антон не знает, что его радует больше: не понимающая английский моська или улыбчивая сторона Арсения, который в конце концов спрятал свои иголки и перестал бурчать, изображая деда с множеством дел.       — Началось, — Арсений закатывает глаза, с гордостью принимая наказание за все свои грехи, потому что эту привычку к микшированию языков по-другому не назвать.       — Ещё не заканчивалось. Но обещаю, что если пойдём за кофием, — слишком уж слово понравилось, что Антон даже выделяет его вновь, — то ни слова по-английски, — рычаги и механизмы давления изучены: если не дети и не литература, то отсутствие непонятных басурманских слов.       — Ловлю на слове, — Арсений щёлкает пальцами и пару раз кивает для убедительности слов, чтобы Антон точно понял: в этом случае после проваленной миссии наступит тотальный гейм овер. — Ладно, пойдём за твоим кофием, откуда только такая любовь? Тебя в прошлый раз с пары шотов дёргало, — Арсений хочет ещё попыхтеть, но быстро стихает от одного вида Антона: он широко ухмыляется и прямо светится от удовольствия. Операция избегания прервана на пару часов, включая неловкую паузу со стыдливо спрятанным лицом. Жизнь удалась! — Но сначала после такой феерии попытаюсь образумить детей, а то твой именной предшественник будет негодовать.       — Чего?       — Антона Павловича разбирали, говорю. Урок закончить надо, ещё почти пятнадцать минут. Мы не одни тут прохлаждаемся, знаешь ли, — Арсений выразительно указывает взглядом — и всем своим существом в целом — на дверь, за которой подозрительно тихо. Он уверен в том, что кто-то точно их подслушивает. Осталось понять, зачем детям это и что именно они успели выяснить.       — Ааа, — Антон понятливо кивает. Дошло, что называется. — Я тогда тебя здесь подожду.       Арсений машет ему рукой и быстро отворяет дубовую дверь с золотистым номерком. В коридор никто из его учеников не вывалился, но их вид — спокойный и сосредоточенный — вызывает в Арсении очередную волну подозрения. Да, он дал им задание, но был уверен в том, что те начали разбирать его только что, услышав — или подслушав — преподавателя, идущего по их милые души. Не мёртвые только из-за того, что из окна в кабинет пробирается прохладный майский ветерок и из-за того, что это их последний урок.       Кстати, человек, составлявший расписание, очень умён, потому что соблазн уйти с последнего седьмого урока велик, но не тогда, когда вашим учителем является Арсений. Прогулять его урок приравнивается к приобретению пожизненного греха и разочарованному взгляду. Последнее — самое неприятное, потому что все знают, что Арсений уважает учеников и старается поддерживать в их головушках, обеспокоенных всем, кроме учёбы, огонёк интереса и живой радости к своим предметам.       Именно поэтому он не спрашивает десятый «А» ни о чём и просто отпускает их, удивлённых таким поворотом сюжета, домой. И к этому точно не приложил руку Антон, встретивший учеников в коридоре с озорной ухмылкой. Дети тут же облепляют его, но после просьбы вести себя как мыши и не устраивать пир во время чумы отступают. Арсений выходит следом и быстро разгоняет учеников. Он тут значит отпускает их пораньше, а они топчутся в коридоре рядом с Антоном, будто диковинную зверюшку увидели. Но павлины, между прочим, не самые интересные существа на земле.       — Это почему я павлин? — Антон продолжает хитро улыбаться, сияя глазами. Даже ворчание Арсения не способно испортить его настроение и снизить самодовольство, о чём он и сообщает, смотря на него, провожающего своих детей немного грустным и тревожным взглядом. Как же они быстро растут.       — Именно поэтому, — Арсений вздыхает и вновь заходит в кабинет, чтобы забрать свои вещи.       Этот урок у него последний и, честное слово, не так он хотел провести время после работы. Арсений мог как порядочный человек проверить тетради или напиться. Тетрадок в конце года нет, потому что он щадит всех учеников на своём попечении и много не задаёт, — единственное, что он выполняет исправно: проверка сочинений по двум своим факультативным предметам. Устрашающего же «напиться» Арсений избегает как огня: похмелье на следующее утро убивает его каждый раз как в первый. Сейчас эту функцию исправно выполняет Антон, следующий за ним хвостиком в кабинет.       Не то чтобы Арсений не хотел провести этот вечер с Антоном, можно даже сказать, он иногда грезил о подобного рода встречах, заканчивающихся всегда по-разному. Арсений по своей натуре продолжал быть сентиментальной дивой из самых стандартизированных международных романов девятнадцатого века, поэтому что-то внутри у него всё-таки затрепетало от сложившейся ситуации. Но там же стало больнее: Антон своим поведением ещё больше путает его, и Арсений вместе с чарующим предвкушением чувствует себя небольшим комочком нервов или оголённых проводов.       Арсений не может придумать точное сравнение, но знает, что если Антон будет продолжать мучить его, — неважно, специально или нет — то ёбнет током он его основательно и возможно даже не без удовольствия, хотя сам от этого пострадает не меньше. Арсений даже сейчас чувствует, что внутри у него коротит до невозможности только от одного внимательного взгляда Антона, будто боящегося, что Арсений убежит, сверкая пятками начищенных ботинок.       А он бы и с радостью, на самом деле, потому что в голове всю недолгую дорогу до кафе пытается сформулировать достаточно убедительную причину того, почему вдруг в их маленькой компании настал Ледниковый период. И нет, они точно не будут Сидом и Брук, потому что, во-первых, Арсений устал пересматривать с Савиной все мультфильмы под Новый год, а во-вторых, его душа требует больше драматизма, но язык не поворачивается объявить их с Антоном Сидом и Нэнси. Поэтому пусть они будут просто безымянной парой — не в романтическом, а в арифметическом плане.       — Слушай, а тут даже прохладно, — Антон заходит в кафе и цепляет за руку Арсения, который из-за этого выныривает из очередного потока своих мыслей. Плавать он не любит, но в последнее время очень часто подвисает у изножья водопада, где вода разбивается о камни и шепчет. Что именно — не разобрать, да и он не горит желанием, потому что разговаривать с ней даже в своих мыслях ненормально. Даже несмотря на то, что Арсений считает себя антиподом любого героя с адекватным психическим состоянием.       — Из-за печки у прилавка теплее. Сядем лучше к окну? — Арсений идёт вперёд, чтобы рассмотреть ряды разномастной выпечки. В кафе много народу, но он даже рад этому, потому что начать разговор у них получится только тогда, когда они устроятся за уже полюбившимся им столиком почти в самом конце и когда Антон наконец перестанет хватать Арсения за все существующие части тела.       Пока Арсений думает над тем, что он возьмёт, — точнее делает вид, потому что он всегда берёт одно и то же, опасаясь неловкой паузы и самой тенденции выбора, — Антон быстро сваливает свою сумку на один из бирюзовых лаковых стульев. Вообще вся обстановка кафе немного странная: из цветного только яркие стулья и посуда, всё остальное же спокойно белое, бежевое и изредка чёрное.       Антон не понимает смысла дизайнерской задумки, но ему нравятся тёплые большие лампочки над прилавком. И выпечка здесь, если честно, на редкость вкусная, и ценник приемлемый. Последнее самое важное, потому что Антон вам тут не миллиардер, а простой учитель на полставки. Но его это даже устраивает, потому что хватать звёзд с неба он никогда не хотел, а делом горит похлеще Сириуса. Тому остаётся лишь стоять в сторонке и завидовать, потому что ни один путник в лице школьника не пройдёт мимо такого маяка, как Антон Андреевич. Внешне он даже очень похож. Такой же высокий и сияющий.       — Добрый день. Что для вас? — девушка за кассой передаёт своему напарнику готовый кофе, пока тот собирает предыдущий заказ. Вот вроде стоит обычная на вид бабушка с такой же непримечательной пенсией в руках, а в итоге скупила почти половину содержимого. Нет, Антон поступил бы точно так же, — хотя как он это сделал бы, учитывая нашу прославленную пенсию, остаётся загадкой — но от огромного количества свежего хлеба, который в обилии заказала бабуля, у него глаз дёргается.       — Здравствуйте, — Антон кивает и наконец переводит взгляд на баристу. — Мне имбирный чай и зимнюю вишню. Арс, ты что будешь? — спрашивает он, повернувшись к Арсению, который стоит, активно разглядывая значки на фартуке девушки.       — Ты же предлагал по кофейку, — Арсений подходит ближе и кивает девушке за стойкой. Та ловит его взгляд и улыбается. Иногда люди понимают друг друга без слов, особенно когда один из них хотел бы так же открыто носить радужный значок на своём пальто. Но даже тут Арсений себе врёт: ради таких экстремальных развлечений он не стал бы портить своё самое дорогое и любимое. — Мне лавандовый айс латте и миндальное печенье.       — Хорошо, оплата картой или… — Антон что-то тараторит в ответ, отодвигая Арсения плечом. Что за наглость? Раздаётся писк терминала. Арсений скептически косится на Антона, вновь натягивающего улыбку. Молодец, провёл человека. Много у тебя поводов для гордости, Антош. — Ваш кофе будет готов через пять минут, можете пока присесть за столик.       Девушка рывком отрывает чек и отправляется к кофемашине, чтобы намешать ту бурду, что Арсений называет нормальным кофе. Может, он и такой в тёплое майское время, но Антон всё ещё помнит те несколько холодных стаканчиков, — у него руки замёрзли, пока он их до столика нёс, — что спокойно выпил Арсений. А за окном, на минуточку, было под минус двадцать.       — А всё, а раньше надо, не успел, — Антон разворачивает Арсения за плечи, подталкивая к их столику. Главное делать это осторожно, а то людей становится всё больше и больше. Да уж, полностью идеальным его план не оказался. И вот как говорить под постоянный звон колокольчика у двери и шум людей, пытающихся скупить всё с полок? А сейчас ведь даже не золотой час…       — Ну и зачем? Ты думаешь, у меня денег нет? Совсем уже свихнулся, — Арсений ставит свою сумку на соседний стул и скрещивает руки. Всё, встал в позу и обиделся. Арсюш, ну, тебе тоже пять лет, что ли?       — Сударь, если я не запамятовал, то полчаса назад сказал, что вашим извинением станет визит в этот трактир, который не трактир, — Антон ещё раз оглядывает кафе и надеется, что никого здесь не оскорбил своим нелестным сравнением. — Невежливо так делать, я же пригласил, поэтому можешь не волноваться, не убудет.       — Но всё равно не стоило, — Арсений в который раз за день хочет спрятать свои щёки в ладонях. Потому что это слишком похоже на свидание, и такими темпами Антон доведёт его до верёвки с мылом. Хотя Арсений и сам с этим справляется, уже даже не пытаясь угомонить рой неправильных мыслей в голове.       Именно поэтому он не хотел снова начинать всё это. Тут речь и о влюблённости, и об Антоне, из-за которого — благодаря которому — Арсений сам себя гонит в яму, выкопанную будто специально для него. Нет, спасибо, ему ещё рано. Антошка, не дождёшься, даже не надейся. И где-то на задворках сознания скребётся мысль о том, что ничего такого в том, что за него один раз заплатил Антон, нет. И он прав, потому что с его стороны поступило предложение, а мы люди не гордые, можем и потерпеть проявление заботы. Но чуть ниже слева это отзывается приятным теплом и прокатывается жаром до шеи и обратно. Забота.       — Перестань, пожалуйста.       — Ладно, ладно, — Арсений качает головой и встаёт со стула, когда слышит женский голос, оповещающий о том, что их заказ готов. — Я принесу, а ты сиди.       — Спасибо, — говорит Антон, как только поднос оказывается на столе.       Он тянется за своим стаканчиком и десертом на маленьком пластиковом блюдечке, но ему мешают чужие руки, которые отталкивают его и сами аккуратно расставляют всё на столе. У Антона два вопроса: как Арсений с таким жутким перфекционизмом дожил до тридцати пяти и как он с трясущимися руками ничего не проливает? У Антона на кухне регулярно то вилки из рук вылетают, то вода выпрыгивает из кружки, выписывая кульбиты. Очередные загадки человечества. Арсений, научи его, пожалуйста, смотреть под ноги и ставить предметы в центр стола, а не с краю.       — Тебе как вообще в голову это пришло? — с ходу начинает Арсений, устраиваясь поудобнее на твёрдом стуле. Закинул ногу на ногу и поставил себе миссию болтать о чём угодно, только не о них. Видите, какой он у нас амбициозный и наивный.       — Что из всего? — Антон поджимает губы и осматривает кусочек торта: на срезе виднеется столько вишни, что даже есть такую красоту не хочется.       — Письмо. Начнём с него.       — Я просто уже не знал, что мне сделать, чтобы из тебя хоть что-то вытащить. Поэтому и решил тебя удивить. Это была конспирация, чтоб ты знал. Мой злобный план, который ты так и не дал осуществить, — обида так и звучит в голосе, но сейчас уже больше жалостливая, чтобы пробить непробиваемого на пару дополнительных извинений. Себялюбие оно такое.       — Непризнанный гений, так уж и быть, за это извини. Но я детей еле угомонил, Карина с Дашей сразу начали спрашивать, что это было, когда я пришёл. А я сам не знаю, — Арсений смеётся и слегка мотает головой. — Работы и так куча, Шаст, а ты мне ещё прибавляешь. Не щадишь от слова совсем.       — Да ясно дело, я вижу, все суетятся кругом, а я один наслаждаюсь, ну, спокойствием в окружении хаоса, — Антон крутит в руке вилку и борется с желанием её облизать.       Торт оказывается вкусным. Даже очень. Теперь его не хочется доедать ещё больше. Казалось бы, он мог взять себе ещё, но его животик, резко начавший расти, ему спасибо за это не скажет. Да и в его возрасте много сладкого вредно. Вон, Арсений как следит за собой. Параноично, конечно, но действенно.       — Слушай, я всё понимаю, но на завтрак-то ты зачем покушаешься, неужели тебе не лень вставать утром, чтобы себе готовить? Проще ведь поесть на большой перемене.       — Я вообще по утрам не всегда ем. Аппетита нет, — отвечает Арсений, делая глоток кофе и водя по деревянному столу пальцами. Он теперь с едой не на «ты», а на «вы извините, но из желудка прочь».       — У меня тоже в последнее время что-то с аппетитом, хотя я обычно очень много ем, — замечает Антон, перехватывая чужой стакан с другой стороны и заостряя взгляд на крышке, которой прикрыт кофе. У Арсения вогнута вторая по счёту точечка, а у него самого — третья. Всегда было интересно, что означают эти тайные символы.       — И что так отбило твоё постоянное желание запихнуть себе что-нибудь в рот?       — У тебя работа, а у меня, — выдохнув, Антон решает не заканчивать фразу, а лишь смотрит в окно, наблюдая за проезжающими мимо машинами. Всё как в самых банальных фильмах под грустный саундтрек. А, нет, за поворотом один водитель подрезал другого. Сейчас начнётся боевик.       — У тебя что? — Арсений уже метнулся в будущее, чтобы корить себя за эти вопросы. Зачем он лезет? Куда тебе ещё проблем, дядя, своих мало? К тому же это несправедливо, учитывая, что про свои Арсений рассказывать не хочет. Точнее не может, но это из благородных побуждений. Антону не нужно знать о том, что его друг совсем не по-дружески хочет сжать его руку в своей.       — Ничего. Забудь, — негромко бросает Антон. От былого запала не осталось и следа, а выражение на лице сменилось каким-то потерянным. Он либо мстит, показушно играя, либо правда чем-то взволнован. Арсений ставит все фишки на чёрное и на то, что Антона точно что-то беспокоит. Он слишком простой и открытый для того, чтобы такие драмы крутить. Строить из себя невесть кого скорее в стиле самого Арсения.       — Шаст.       — Что? Не столь важно. Так, мелочи, — Антон натягивает на лицо улыбку и пытается перейти на другую тему. Не сегодня, Антош, не сегодня. Раз ты решил выводить Арсения на чистую воду, — что у тебя явно плохо получается — то будь готов к тому, что и твои проблемы вскроются.       — Ира? — Арсения пробирает мурашками, которые проходят по самому позвоночнику. Одно лишь имя. Оно незримой преградой стоит между ним и Антоном. Хотя кого он обманывает. Ира не виновата в том, что Арс влюбился в натурала, являющегося её парнем.       — Мгм, — кивает Антон, отворачиваясь. Он всегда так делает, будто желая скрыться в один миг от всего этого мира.       — Что-то случилось? У вас всё хорошо?       — Да нет, я просто устал, знаешь? Прихожу домой, а она сидит одна вся грустная такая. Я начинаю спрашивать её о том, о сём, а она ни в какую, будто специально пытается вывести меня. Ничего нового, — сухо рассказывает Антон, с каждым разом всё больше и больше хмурясь. Жизнь, сучка, подкидывает ему гору однообразия в некогда романтичную день ото дня атмосферу, а он ничего с этим сделать не может. — Мне иногда кажется, что это всё. Тупик.       — Вы говорить пробовали? — Арсений смотрит на Антона, пользуясь моментом. Оглаживает его профиль взглядом и сам себя корит. Некрасиво пялиться вот так, когда Антону нужна помощь, но Арсений понятия не имеет, что сказать. Он в теме отношений не лучший советчик. Особенно в теме пятилетних отношений, где один из партнёров — персонаж женского пола.       — Да мы только это и делаем, — Антон кисло улыбается и делает глоток чая. Всё ещё горячий. А Ира всё ещё холодная. — Только не всё разговорами решишь. Я заебался, честное слово.       — Сильное заявление.       — А каким оно ещё должно быть? Она даже не кричит на меня, из-за чего я себя ещё более виноватым чувствую, мол, она же держится, так почему я хочу встряхнуть её, чтобы сказала хоть слово, — Антон подпирает щёку ладонью и смотрит на Арсения. Тот глядит в ответ так, будто правда верит, что может помочь. Это лишнее. Антон не ищет совета, просто он правда устал всё держать в себе. — Иногда думаю, что именно я сделал её такой. Она же уезжать не хотела, а я за мечтой погнался в надежде на то, что она остановит меня, если не сможет выносить. Но нет, терпела. Причём, видимо, до последнего.       — И что ты собираешься делать? Ты же любишь её, у вас с виду такая идиллия, — Арсений незаметно для себя понижает голос и пытается запретить себе думать о том, что проблемы Антона ему только на руку. Он не злой, не корыстный и так далее, проходясь по всем грехам и отрицательным качествам.       Но Арсений человек, и своих чувств сдержать не может. Если бы его сердце могло вырваться из груди, то от Антона и на миг бы не отходило. Всё равно ему и на Иру, и на их кота, и на протесты самого Антона. Это жалко и неправильно, но Арсению уже давно его мысли неподвластны. Он был бы рад, стань Антону легче. Но в его представлении это «легче» идёт прямо за «нам надо расстаться».       — Не знаю, — Антон смотрит за тем, как чужая бровь медленно ползёт вверх, выражая всё недоумение. — Нет, в смысле, я люблю её, конечно, просто не знаю, что делать. Ну, наверное. Точнее, блять, — Антон закрывает лицо руками и глубоко дышит.        Боже, он собственных мыслей сформулировать не может. Арсению хочется его пожалеть, но вместе с этим хочется дотронуться до его руки и провести медленно по длинным пальцам, увешанным кольцами.       — Короче, люблю я её. Просто не знаю, что делать, потому что бьюсь головой о дверь, которую она открыть не хочет.       — Тебя хватает на метафорические высказывания?       — Я серьёзно.       — Подожди, она не пускает тебя домой? — Арсений смотрит так обеспокоенно, что Антон не может сдержаться и тихо смеётся. — Это истерическое? Слушай, я не знал, что у тебя такие проблемы. Ты можешь пожить у меня. В гостиной очень даже удобный диван.       — Боже, Арс, спасибо.       Антон всё ещё смеётся и хватает чужую руку, сжимая её в своей. Как всё просто. Арсений сидит, думает, как сделать это деликатно, чтобы Антон лишнего — правдивого — про него не подумал, а он просто чуть гладит большим пальцем его ладонь и отпускает. Кожу не обжигает, а приятно щекочет, распуская мурашки по всему телу.       — Нет, правда, мне даже легче стало, — Антон вертит в руках стаканчик и смотрит на него так, будто тот даст ему ответы на все вопросы. Но это тебе не блюдечко с крутящимся на нём яблочком, чтобы все карты раскрывать. Своей головой надо думать, Антош. — Слушай, я же спросить хотел, — Антон чуть наклоняется, и непонятно, хочет он рассказать секрет, спросить совета или у него затекла спина. Он морщится, чуть дёргает плечом, но взгляда не отводит. — Раз уж начали за больное. Арс, что между нами?       — А что между нами? — актёр вы, Арсень Сергеич, шикарный, но удивление всё ещё видно. По резко сжатым пальцам, напрягшимся скулам и дернувшейся губе. Поработайте в перерыве между душевными страданиями и сочинениями, где на повестке дня нравственные ориентиры в формате ОГЭ.       — А вот ты мне расскажи, чего ты шарахаешься от меня, — Антон наклоняется ближе, отставляет в сторону напиток и, сложив руки в шпиль, смотрит прямо на Арсения. Лицом к лицу, наконец-то. Причём близко, чтобы ни одна эмоция от Антона не убежала, чтобы всё увидел и понял, в чём дело.       — Я не шарахаюсь, — быстро отвечает Арсений, выдавая себя на раз-два. Он вздыхает и пару раз машет рукой, чтобы отогнать Антона от себя подальше. Соблюдайте личное пространство, молодой человек. И обращайте внимание на других людей. Мы в непризнанной столице свободы и радужных флагов, конечно, но это не помешает ближайшей мамаше закрыть глаза своему чаду.       — Арс.       — Антон, я не знаю. Не знаю и не могу объяснить, — правдивее правды пока нет. Всё рассказать он не может. И тут Арсений даже ни капли не врёт, потому что в данный момент у него двоится, но не в глазах, а глубже.       Внутри него растёт сочувствие к Антону и желание всё исправить. Неважно как, неважно чем, главное сделать так, чтобы он не грузился сильно и всегда улыбался, будто жизнь — самая удачная шутка, а не сборник проблем. Но это лишь с одной стороны. На другой же, покрепче ухватив блестящие помпоны, танцуют чувства, начинающие проявляться всё больше, а сегодня — в особенности. Арсений удержать их не может, а себя подальше от Антона — плёвое дело.       — А почему нельзя было мне это сказать? Какой смысл в том, чтобы разыгрывать такой театр, увиливая всякий раз? Я тебя не понимаю, — Антон вновь наклоняется чуть ниже, но новой реакции от Арсения не получает. Тот его гонит и закрывается пуще прежнего. И знаете, возможно, Антона и правда слишком понесло, но он не хотел, оно само. Вот вам и оправдание для протокола в полиции.       — Мне некогда думать об этом, — Арсений облизывает губы, отводя взгляд в сторону. Говорить не хочет. Опять. Невыносимо просто.       — Как может не быть времени думать? — Антон крутит головой, всем нутром показывая, что в эти детские сказки он не верит. Конечно, сам ты ночами гипнотизируешь стоящий на тумбочке стакан с водой, куда тебе…       — Очень просто! — приподнимаясь со стула, Арсений выходит из-за столика. — Сейчас приду, — бросает он перед тем, как направиться в сторону уборных. Хорошо, что не к выходу. А ведь мог, и это было бы в его стиле.       Антон вытягивает ноги, которым раньше мешали чужие такие же длинные, и дёргает за нити своей памяти, желая получить хотя бы намёк на то, за что ему всё это. Что он сделал не так? Он что здесь, что дома безрезультатно пытается разговорить близких ему людей, а те не замечают его стараний или просто плюют на них с самой высокой дубайской башни.       Арсений же стоит, исподлобья смотря в зеркало, пока по рукам льётся вода. Монотонный шум всегда его успокаивал. Он лучше тишины, которая пропускает в свои владения все мысли, что крутятся в голове. Шум помогает отвлечься, хотя кажется, что сейчас ему уже ничего не поможет. Арсений проводит в той же позе следующую минуту, а потом три, пять и по накатанной.       Подняв глаза к отражению, никак не может избавиться от понимания, что у Антона проблемы на любовном фронте. И это всё меняет. Возможно, не для него. В жизни Антона это, наверное, лишь временные трудности: после них обязательно будет законное «долго и счастливо».       Но для Арсения это шанс и надежда на что-то большее, потому что чужие ладони не могут согревать просто так. Если бы Антону было всё равно, то он бы давно бросил затею и не устраивал спектакль на потеху юным зрителям. По крайней мере, Арсений надеялся, что у них что-то может быть. Антон продолжал путать его, а он лишь поддавался, окончательно теряя самоконтроль и остатки бывшей независимости. В один момент всё зашло слишком далеко.       По кистям стекают капли, холодя. Это помогает, но не сразу. Арсения с каждым днём больше накрывает. Его тянет к Антону. Мозг кричит об опасности, наконец-то приходя в себя и бунтуя, но его владельца это уже вряд ли спасёт. Поздно пить боржоми, когда почки отказали. С Антоном ситуация та же, только отказывает уже сердце.       — Чёрт, — почти беззвучно произносит Арсений, вспомнив, что в зале кофейни его ждут.       Прошло минут десять. Если Антон психанул и ушёл, Арсений поймёт и не будет таить обиду. Таит он только свои чувства и все прилегающие к ним обстоятельства. Арсений на его месте тоже бы ушёл. Другие всегда так делали, а он предпочитал не выбиваться из стаи. Хотя это Антон по части мемов про волков. Закрыв кран, Арсений выдёргивает пару бумажных полотенец, наспех протирая руки, и толкает дверь локтем: а то ещё раз придётся мыть.       — Я уже хотел идти искать тебя, — Арсений останавливается в паре шагов от столика, с удивлением смотря на Антона. Он не ушёл. Он даже не злится, а просто сидит, подпирая щёку, и смотрит обеспокоенно из-под полуприкрытых век. От освещения кажется, что цвет глаз изменился, но те по-прежнему зе́лены.       — Я… — Арсению нечего сказать. Он сам оборвал их разговор, когда тот начал склоняться в сторону напряжения от каждой новой фразы. С глаз долой, из сердца вон. Жаль, что десяти минут мало, чтобы это сработало.       — Хочешь ещё печенья или кофе? — желая сгладить молчание, Антон задаёт пустой вопрос, лишь бы убрать тишину, изредка прерываемую гудением оборудования кофейни и чужими разговорами.       Антон даже слов разобрать не может. Не то чтобы ему любопытны чужие жизни, но он хочет отвлечься. А ещё хочет скакать с темы на тему, говорить о погоде, любимых цветах и о всякой банальщине, чтобы снова не заговорить про причины и следствия. Арсений всё больше и больше холодит, и только. Антону это не на руку.       — Нет, спасибо, — Арсений потирает заднюю сторону шеи и дёргается. Руки слишком холодные. — Антон, прости, я просто…       — Не надо, я понял. Не хочешь — не говори, всё нормально, — Антон крутит головой и пытается скрыть собственную грусть.       Он понимает, что Арсений не обязан рассказывать ему всё и они не самые лучшие подружки в этом мире, чтобы секретами делиться, но Антон доверяет ему и не оставляет надежд на ответный шаг. Конечно, это глупо, потому что Арсений— самый скрытный человек из тех, что Антону пришлось повидать. Видел он многих. В голове смесь из чужих голосов и лиц, но они ему не нужны. А вот Арсений нужён. Очень даже, потому что Антон слишком быстро привязывается к людям, особенно к таким, как Арсений. Его всегда слишком много и мало одновременно. Антону это нравится. Ему многое в Арсении нравится.       — Я не знаю, как тебе сказать.       Арсений не врёт. Он правда пытается придумать что-то достаточно правдивое и исчерпывающее. Вопрос «что между нами?» поставил его в затруднение, и он понимает, что Антон хочет услышать ответ. Арсений не слепой и не глупый, так что всю правду не скажет. Он видит, что Антону со своей внезапной влюблённостью не нужен. Надеется, что когда-нибудь станет, но от этого ещё больнее.       — Мне просто сложно сейчас. Я плохо себя чувствую в последнее время, — Арсений садится на стул, потому что в нём, как и в ногах, правды почти не осталось. Он не хочет врать. Замирает на несколько секунд и только взглядом перебирает кольца и браслеты. Успокаивает. — Просто сложный период, так что пытаюсь завалить себя работой, чтобы лишний раз не думать ни о чём.       — Что случилось? — Антон пытается пропустить несколько коротких улыбок, но у него это плохо получается. В поддержке он полный ноль, и даже может вам пятью способами сказать это, но по-английски. Антон может только выслушать и показать, что человек ему важен и что он беспокоится о нём.       — Да много всего, плюсом я очень тревожный, так что, — Арсений пожимает плечами, помешивая в своём стакане растаявшую массу с остатком кофе, допивать который он не собирается.       — Ты не тревожный, ты, — Антон пару раз щёлкает пальцами в воздухе, пока ищет в голове слово на великом и могучем. На языке крутится лишь привычное английское, но он пообещал, поэтому Арсений созерцает этот глобальный мыслительный процесс с недоумением. — Сейчас, подожди, — вздохнув и зажмурив глаза, Антон концентрируется сильнее. — Сложный.       — Я ожидал чего-то более выразительного, — Арсений наконец-то слабо улыбается. Антон ловит эту улыбку, и на душе легче становится. Хотя в глубине будто порхает что-то. К примеру, маленькие вишенки на крылышках. Пока Арсений был в уборной, он успел доесть свой десерт — из-за стресса — и остался в восторге. Человеку мало для счастья надо.       — Прости, я обещал без английского. Но ты сложный в хорошем смысле.       — Это комплимент?       — А твоя улыбка — знак моего прощения? — Антон чуть толкает чужой стаканчик своим и заискивающе смотрит. Может, его обаяния хватит, чтобы Арсений больше не вёл себя, как бука.       — За что мне тебя прощать? — спрашивает Арсений, ведя бровью вверх.       — А мы должны сейчас чисто вопросом на вопрос отвечать? — Арсений тихо смеётся и качает головой. Нет, правила игры другие. — Я просто подумал, что ты не только из-за своих закидонов не говоришь со мной, но и я к этому руку приложил.       — Ты не виноват, прости, я должен был сразу всё рассказать. Просто не хотел, чтобы ты считал меня странным, — Арсений поджимает губы. Это правда. Он не говорит Антону о своём диагнозе только из-за этого. А ещё из-за возможности оставить себе отходной путь. Арсений не готов ещё полностью довериться Антону. Что бы он ни чувствовал к нему, не может отмести тот факт, что он для него сейчас синонимичен боли.       — Я считаю тебя сложным, — Антон тихо смеётся и вытягивается, чтобы похлопать Арсения пару раз по плечу. Кольца неприятно утяжеляют его ладонь, так что удары получаются не совсем лёгкими, к тому же браслеты бьются друг о друга, позвякивая. Не нравятся Арсению эти висюльки. Ему хочется аккуратно снять их с чужой руки, чтобы потом медленно водить пальцами по длинным, чуть грубым фалангам. Или губами поцеловать каждую царапинку. Антон неуклюжий, к тому же у него дома ворчливый кот.       — Я рад, — Арсений сдерживает свой порыв и лишь закидывает ногу на ногу, поудобнее устраиваясь.       Антон смотрит на него, улыбаясь, и начинает болтать о чём-то отстранённом, радуясь тому, что больше ничего не висит в воздухе между ними мёртвым грузом недомолвок и недопониманий. Теперь он уверен в том, что не является проблемой вселенского масштаба хотя бы в жизни Арсения. Возможно, ему стоит перестать углубляться в рефлексию и каждый раз винить себя, но это же не просто так. Антон боится испортить близкие отношения с людьми, потому что знает, что может сказать что-то не то или подвести человека.       А Арсений ему очень близок, особенно сейчас, и терять с ним дружбу Антон не хочет. Ему грустно от того, что у Арсения в жизни всё сложно, но тот, если честно, будто сам к себе проблемы примагничивает. Без драмы и дня провести не может. Не Антону его осуждать, но врать он не будет.       Вслух не говорит, но думает каждый раз, что прав в том, что Арсений сложный. Если бы мог, то сказал, что он «perplexing», ну, или «intricate», хотя про людей так говорят редко. Арсений вряд ли бы его понял, начиная ругаться из-за нарушения договора, поэтому Антон лучше просто промолчит или ограничится русским аналогом. Его злить сейчас не хочется. Антону нравится вот так сидеть и наблюдать за тем, как Арсений сыпется с очередной его шутки. В такие моменты кажется, что между ними не было ссор, обид и конфликтов. Сразу становится тепло, а внутри всё наполняется пёрышками, щекочущими то, что люди привыкли называть душой.