Международная яма

      С трелью последнего звонка вся двадцать седьмая гимназия потихоньку скрывается за пеленой суетливого мрака. Через неделю большая часть учеников уходит на каникулы и наслаждается начавшимися летними деньками. Остальные разбредаются по кабинетам, чтобы просидеть час на консультации и уйти домой с совершенно пустой головой. Экзамены выматывают их по полной программе и, хотя некоторые из них уже благополучно сданы и предоставляют возможность тревоге за результаты грызть юные сердца снова и снова, всё равно не оставляют живого места на ранее радостных лицах детей.       Арсений не любит июнь, как и всё лето в принципе. Оно ещё со школьной скамьи ассоциируется с одиночеством: маленький Арсюша учился не в своём районе, разъезжая на всевозможном общественном транспорте ещё с малых лет. Мать с отцом переводить его в школу поближе не хотели, посчитав, что нынешняя является наилучшим вариантом, невзирая на неудобное расположение. Никаких баек про то, что родители ходили в школу и в сорокаградусный мороз, и в дождь, и в снег, и в апокалипсис, не было. Арсению просто сказали ходить, и всё тут. У семилетнего ребёнка выбора не было, знаете ли, как и друзей со двора, в котором ты из-за учёбы и природной замкнутости редко появляешься.       Так что оставалось Арсению куковать у бабушки на даче и помогать в огороде, с которого он почти ничего не ел. Он ещё с малых лет был излишне привередливым в еде: овощей, как и любой его ровесник, почти не ел, а от варенья и смородинового кислого компота на зубах оставался неприятный налёт. В общем, лето было не самым приятным временем года, уступая по всем пунктам осени.       Вот там можно было разгуляться в компании хороших друзей и школьных знакомых по разноцветным листьям в ближайшем парке. Вечные дожди, на удивление, тоску не наводили. Да даже зима была лучше, потому что можно было выбегать с ледянками во двор, где из-за такого сокровища тебя принимали как своего. А летом что делать? Книжки читать? Арсений всегда любил литературу, но за целый год сильно уставал от информации в голове. Хотелось чего-то простого. Несколько друзей, живущих в соседней парадной, и рыжего кота. Жаль только, что у матери аллергия на шерсть.       После выпускного класса в июне начал пропадать весь смысл на пару с самым приятным его составляющим — сном. Раньше вдоволь выспаться было великим счастьем. Настроение улучшалось от одного понимания, что не надо вставать в семь утра и топать в школу целых шесть дней из семи — пять, только если вам очень сильно повезёт. Но это лишь для учеников первый месяц лета окутан таинством сна, потому что студентов, а в будущем и преподавателей, коим и стал Арсений, покой настигает куда позже и после большего количества испытаний на профпригодность. А вы что думали, взрослые дядьки и тётьки просто так затеяли всю эту бумажную волокиту, которая в кошмарах может начать мерещиться? Это всё хитрый план, который нам, увы, не дано понять, точно вам говорим.       И если Арсений против построения любых конспирологических теорий в своей голове, то Антон в это искренне верит, иначе зачем истреблять столько деревьев ради пары печатей или одной единственной кривой подписи в самом низу страницы? Для него работа с детьми закончилась, а с пищевым рационом принтера — нет. Тот, кстати, шалил уже реже, потому что Бебуришвили несколько минут покопался в нём с умным видом, профессионально поправив средним пальцем очки со скруглённой оправой, добросовестно заменил картридж и выдал Антону пачку бумаги на хозяйственные нужды. Меж букв пробежало «на документы».       Антон, наверное, будет единственным преподавателем, который не станет слишком часто бегать за бумагой: тестам он объявил бойкот, и в случае чего как захочет провести контрольную, так и проведёт. Обманывать учебные планы он уже умеет, а значит, дело за малым: дождаться выхода на полную ставку и начать творить беспредел. Именно так в школе называют то, что происходит у Антона на уроках. Сам он предпочитает говорить, что он открывает маленьким умам ворота в райское наслаждение изучением английского. С кокосовым батончиком не сравнится, но тоже ничего. Под пиво потянет, как сказали бы классики.       Но смириться с великим обманом светлое нефильтрованное не помогло. В детстве Антон наивно полагал, что у учителей такие же цельные трёхмесячные каникулы: мать часто оставалась дома вместе с ним, хоть и зарывалась в огромные стопки бумажек. Подумаешь. Может, ей просто нечего было делать или она, как добросовестная преподавательница, заранее готовилась к урокам, чтобы ученикам было интересно?       Но всё оказалось куда более прозаично. Антона настигло разочарование, когда он немного подрос и мама опровергла его детские мечтания о протяжённом отдыхе. С тех пор прошёл не один год, но Антон всё ещё верил в то, что у него вновь будут длинные отпускные, как в школьные времена, когда каждое новое лето казалось маленькой жизнью.       Футбол, речка, поездки в лес на шашлыки, возможность торчать во дворе с утра и до ночи, заходя лишь в самый солнцепёк под козырёк грибка: надевать кепку ужас как не хотелось, и Антону вечно казалось, что из-за неё его уши слишком сильно торчат. Вернее, больше, чем обычно. И вот настал июнь, приведя с собой тот самый солнцепёк. Удачное время для того, чтобы белоснежную кожу едва подпалить перед курортным сезоном. Но двадцать седьмая гимназия, видимо, в своих чарах сильна и отпускать работников так рано не намерена. Хорошо, что теперь все ходят, как хотят, а не так, как их обязывает этика, совесть и деловой стиль.       Антон сидит в кабинете, смеряя взглядом листы бумаги. Отчётности у него немного, потому что и классов, у которых он вёл, немного, но от этого она не перестаёт быть отчётностью. Железная логика. Не поспоришь. Антон смотрит ещё и ещё. У него либо глюки начались от жары, либо он вчера заполнял эти же самые документы с этими же самыми заголовками. И теперь они снова перед глазами. Сколько, блять, — да простит его Арсений Сергеевич за осквернение священного места бранью — можно? У Антона всего три класса, а заполнил он планов и аналитики по учебному процессу на все десять. Повеситься можно. Правда, мыла в туалетах давно нет, потому что технички обленились больше всех. Счастья им. Никакой зависти.       Волосы предательски лезут в глаза, и Антон проводит ладонью по лицу, чтобы избавиться от мельтешащих перед глазами прядей. Их концы немного влажные из-за того, что он периодически умывает лицо прохладной водой. Провальный способ освежиться. На улице слишком жарко, даже открытые настежь окна не помогают. Волосы только ухудшают ситуацию, прилипая к горячей коже. Вот отстрижёт Антон их когда-нибудь, и пока-пока. Угроза в воздух. Бесполезная, как и вся его деятельность за этим столом.       Он не Кощей, но чахнет над этой макулатурой. Сразу хочется стать экоактивистом. Спасём деревья вместе! С этими документами ничего не понятно, и, если честно, не очень-то и интересно. Говорила ему мама, что учитель — неблагодарная работа, так нет же, Антоша у нас борец за индивидуальность образования, такой весь из себя. А мог бы спокойно клацать по кнопочкам где-нибудь во Флориде, сидя под пальмой. Эх, Антон, не туда ты повернул, ой не туда.       По кнопочкам он действительно поклацал. Арсению. Спросив, в школе ли тот. Нервно закусил губу, дожидаясь ответа, пока кружочек под именем контакта не загорелся. В ответ утвердительное и одновременно вопросительное «Да, а что?», написанное с заглавной буквы и обязательно со знаками препинания, хотя чего ещё от него можно было ожидать. Антон встаёт с места, разминает шею и смотрит в окно. Пейзажи нерукописные, но пойдёт. С улицы тянет теплом. Садится обратно. Соблазн ничего не делать или выпрыгнуть в это самое окно слишком велик, и Антон в обоих случаях растечётся, словно лужица.       Телефон вновь издаёт ненавязчивый звук. «Антон, что-то нужно?». Да, было бы круто, если бы кто-то за него сделал все документы и желательно сжёг на ритуальном костре, чтобы это не повторялось. Вот Антон и понял Арсения, который постоянно корпел над этими вашими именитыми бумажульками день и ночь. Оказывается, его отмазки отчасти правдивы. «Можешь ко мне подняться на несколько минут?» — печатает Антон в ответ, очень надеясь на то, что ради него Арс готов пожертвовать часом времени. Или сколько там нужно, чтобы он загрустил от своей ничтожности и выкинул все эти листочки в окно? Несколько минут вовсе не означает, что их будет пять или десять. Ведь сорок — тоже несколько. Может, несколько «несколько». Не суть.       Экран телефона загорается. «Сейчас приду». Где-то в уголочке радуется один Антон Шастун, который явно на «вы» или даже на «извините, отойдите, пожалуйста, вы портите моё ментальное состояние» с какими-то важными файлами. Арсений, который маг, регент, чародей, переводчик или попросту на «ты», расслабленно заходит в кабинет английского на третьем этаже спустя пару минут. Элегантностью засквозило, отмечает Антон, увидев Арсения в поло. Правда, на нём же и заканчивается весь педантизм, потому что ниже рваные джинсы, в которых дырок больше, чем ткани. И всё у него не как у людей. Вот Антон пришёл в шортах. Довольно приличных, кстати.       Арсений улыбается, мельком осматривая чужой внешний вид. Антон будто на пляж собрался в этой гавайской рубашке и шортах. Хотя чего такие ноги красивые скрывать? Для полного образа осталось только шевелюру феерично назад убрать, используя вместо ободка — мы же креативные все тут — очки, и можно выдвигаться. Арс медленным шагом подходит к столу, жмурясь от солнца, что льётся сквозь незашторенные окна. А вот ему бы защита от солнца точно пригодилась. Защита вообще полезная штука. Запомните, дети.       — Что у вас тут, Антон Андреич? — Арсений подходит со спины и одной рукой опирается о стол, заглядывая через плечо Антона. Сначала смотрит на экран ноутбука, отмечая, что браузер просто кишит открытыми вкладками, а затем на море исписанных документов и пару смятых листов бумаги в углу. Наконец Арсений переводит взгляд на самого Антона и удерживает себя от желания зарыться в кудрявые волосы. Интереса ради. Они выглядят более сухими и запутанными, чем его.       — Арс, можешь мне объяснить, зачем вот это? — демонстративно приподняв одну из небольших стопок, спрашивает Антон. — Я вчера отнёс эти же бумаги Павлу Алексеевичу, а сегодня по новой? Это что у вас преподавателей такой порочный круг? Слушай, меня помилует старичок с густой бородой, если я пройду его, или это всё решают ангелочки, выглядящие, как маленькая мечта педофила?       — Дай посмотрю, — усмехнувшись, Арсений протягивает руку в ожидании причины всех мучений Антона. — Так вчера ты наверное заполнял прогнозированную программу, а сейчас у тебя пометка текущей стоит. Видишь?       — Чего? — проведя пальцами по вискам, — а лучше бы по стакану с виски — Антон на пару секунд замирает.       Он вчера заполнял прогнозированную программу, которая уже прошла. Прогнозирование. Того, что уже прошло. Получается, прогнозировал будущее прошлого. Что? Боже, он никогда не был любителем фильмов и сериалов, где герои вовсю играли со временем. Это слишком непонятно и сложно для него. Антон не справляется. Вызывайте синюю телефонную будку. Ему срочно нужна помощь!       — Не помнишь, что писал? Сначала ты должен заполнить документы, сопоставив то, что у тебя было в плане прошлого квартального отчёта, с тем, что получилось в итоге.       — Так это я вчера сделал. А сегодня что? И зачем мне вообще три экземпляра? Куда их девать, блять? В рамочку на полку поставить и молиться в надежде на хороший оклад? — Антон закрывает лицо руками и крутит головой. Сверху слышится мягкий смех Арсения. Хоть какое-то утешение…       — Открой файл, который тебе прислали утром, — прищурившись, Антон указывает на экран, мол, вот он, уже готов, и без тебя догадался. — И чего непонятного? Эти три образца соответственно в городское управление, в школьную администрацию и ещё одну куда-то там повыше. Лучше не разбирайся, а просто делай.       — Ебать, спасибо, мне не стало понятнее, как их заполнять. Может, им надо, чтоб я от руки на иврите их заполнил?       — Так точно не надо. Вот тут, — тыкнув в центр одного из листов, Арсений смотрит на Антона, что уже скоро решит свалить к чертям отсюда, предпочитая роль лужицы под окном, — проставляешь галочки на цели, ставишь подпись и расшифровку, дальше на кафедре разберутся. Варнаве отнесёшь. Пусть она всё сделает, а то шипеть будет, если что не так. Мы уже проходили: в прошлом году она Оксану загоняла, что будет в этом — загадка.       — На что я подписался? — обречение в голосе Антона услышал бы даже глухой, а слепой отметил, что он отлично пародирует скорбящего старика авторства Ван Гога. В принципе, только в этом бредовом мире такое могло произойти.       — Думаешь, за бугром легче?       — Нет, но… — Антон смотрит на Арсения и замолкает. Это был риторический вопрос. Ясно. — Неважно. А эти две не такие же?       — Их надо сначала заполнить электронно.       — А зачем так сложно? — в этом мире Антону стоит почаще читать, что он подписывает своими преподавательскими закорючками, авось чего полезного иногда можно выцепить. И заглядывать не на сайт TED, ища, что дать в качестве домашнего задания, а в секретное место, где все остальные учителя находят материал для однотипных и скучных уроков. Эта система испортит его.       — Нашёл, у кого спросить. Ты вообще в глаза тех.карту не видел, что ли?       Антон машет головой. Он слышал, но, к счастью, не столкнулся с этим зверем. Арсений вздыхает и отходит назад. Рука устала. Он тоже. Сам сидит этажом ниже и заполняет точно такие же бумажки, только раз в десять больше.       У Арса будто шило в одном месте, раз он, будучи человеком с неисчисляемым количеством часов по двум своим предметам, ещё и взялся за классное руководительство. Он не жалел об этом в той же мере, как и об отказе от места завуча. Нет, спасибо. Быть бок о бок с Варнавой он не хочет. А то заразится ещё, да и опасно это. Сложно. Ментальное состояние двойной запары не выдержит.       — Понятно всё с тобой. Подожди, я принесу пример, там по регламенту заполнять надо.       — Блять, как?       Уронив свою кудрявую голову и стукнув пару раз лбом о стол, Антон мысленно провожает Арсения, быстрый шаг которого отражается от коридорных стен. На третьем этаже человека два ещё сидят, также разбираются с хвостами. Другие либо дома, либо с учениками на экзаменах. Что у них там сейчас? Наверное, что-то не настолько важное для Антона, как английский. Он, кстати, уже на следующей неделе.       — Ёп твою мать, — красноречиво, Антон Андреевич, очень красноречиво, а главное как плодотворно на работу влияет. Учёные мужья не доказали, но кого это волнует.       Антон выпрямляется и тут же откидывается на спинку стула. Та чуть наклоняется, но решает в этот раз жалобно не скрипеть. И правильно. Антон страдает куда больше, да и не такой он тяжёлый, чтобы драматические сцены разыгрывать. Весит, правда, прилично, но он растущий организм. До сих пор растущий! Скоро будет два метра, вот увидите! Сравнения с жирафом излишни, тот только травку ест, а Шаст любит что-то более мясное и мамино. Хоть какие-то тёплые воспоминания.       Но теперь уже Антон хочет жалобно заскрипеть и маму позвать. Двадцать семь лет человеку, а ничему жизнь его не учит. Он слушать не умеет, говорить не умеет, только ради развлечения в этот бренный мир послан. Вот зачем ему эти документы всякие? Они только нагнетают. Антон открывает глаза и слегка отталкивается ногой от пола. Всё, он нашёл себе новое развлечение. Сейчас только бы не удариться о стол или стену одной из своих особо длинных конечностей.       Вы же ещё помните, что Антон длинный непропорциональный человечек? Он даже раньше комплексовал, знаете ли, но теперь это в прошлом. Антон вырос — причём везде и во всём — и понял, что эти ваши облюбованные комплексы — сущая глупость. Ну, торчат у него уши, так и пусть торчат себе дальше. Лучше уши, чем он. Антон отталкивается ногой ещё раз и продолжает крутиться. Хорошо, что его не укачивает. Он у мамы мальчик сильный, но глупый. Снова отталкивается и чуть ли не падает на пол. Стул склоняется вбок, а Антон еле успевает схватиться за угол стола. Отделался слабым ударом и чуть покрасневшим локтем.       — Тебе всё ещё пять лет? — он поднимает взгляд и видит Арсения, стоящего в проёме. Сколько он там стоит — непонятно, но тот точно видел шедевральное цирковое представление. — Ты и пары минут не можешь спокойно посидеть. Сильно ударился?       — Да не особо, — Антон улыбается и садится нормально. Удивительная вещь. Арсений решил не отчитывать его, как глупого первоклассника, и даже пожалел. Ну, почти.       — Лучше не крутись, у нас стулья не самые новые, — Арсений подходит ближе и перехватывает руку, осматривая её. Повезло, синяка не будет. — На, бери, это я заполнял не так давно на десятый класс. У тебя какой там?       — Они же. С седьмым всё проще, там я из дневника скопировал, мне ничего не сказали. А у твоих же дополнительные, и я не знаю, что там писать, — отогнув пару листов, аккуратно украшенных скрепкой, Антон приподнимает брови и обречённо вздыхает. — Это куда? — неуверенно указав на одну из колонок таблицы, он разворачивается к Арсению, который, скрестив руки, стоит себе и злорадствующе улыбается.       — Пишешь тему, дату, тайминг, — поморщившись от слишком англо-русского слова, Арсений продолжает, — потом формируешь цели деятельности, дробишь на базовый и углублённый уровни заданий. У меня по крайней мере для литературы в регламенте на сдачу это указано, — сурово закопавшись пятернёй в волосы, Антон слушает, охуевая. — Ты серьёзно ни разу не делал это? — сегодня он почти не разговаривает, только головой машет. Вверх-вниз, как собачка на панели авто. — Открой тогда сначала образец по ФГОСу, у тебя часы неосновные, может, там другое пишется, и мы с тобой не туда свернули.       — И такое на каждый урок? Где я должен время на это брать?       — Не совсем. Так, конечно, написано, но никто не делает эти карты после работы или во время неё. Просто выборочно потом сдаём под печать, а остальное наполовину заполняем. Очередная прихоть нашей замечательной системы. Эффективность должна повысить, нам так Паша говорил на первом педсовете в том году, — Арсений пожимает плечами и присаживается на край стола, перед этим убрав с него часть бардака. И как только в такой обстановке можно хоть что-то делать?       — Дурдом… — Арсению смешно с этой удручённости. А Антону не очень, потому что он ещё на день что-то планировал, — пожить свободной жизнью, к примеру — а теперь можно перечеркнуть это жирной линией, ибо здесь дел надолго.       — Ещё не передумал выходить на полную ставку в следующем году? — Арсений наклоняется чуть ниже, заглядывая в чужое лицо. Антон смотрит в ответ и молчит, надеясь, что его красноречивый взгляд скажет всё за него. — Бумаги окончательно поумерили твой пыл? Я ожидал от тебя большего.       — Эй, — Антон слегка ударяет его по ноге, выражая всё своё недовольство на пару с усталостью. — Как пренебрежительно вы относитесь к моей силе воли, Арсений Сергеевич! Неправда, для меня дети как одинокая принцесса в замке. Вот сейчас одолею злого дракона, — он указывает головой на свой ноутбук с открытым регламентом. — И будет у нас долго и счастливо с полцарством в придачу.       — Тогда не буду тебе мешать.       — Ты оставишь меня одного? Мне нужен оруженосец, который помешает мне напиться до состояния белочки и идти колошматить мельницу, — Антон встаёт следом за Арсением в надежде разжалобить его. Даже умирать в море документов легче, если кто-то сидит рядом с тобой.       — Я не могу, мне надо добить бумаги по классному руководству, иначе они меня добьют, — Арсений разводит руки в стороны. Извините, он в такой же безысходной ситуации. У него бумажек побольше будет, но он хотя бы знает, как их заполнять.       — Считай, что ты разбил мне сердце!       — Один-один.       Арсений хмыкает и уходит, оставляя дверь приоткрытой. В такой душной обстановке работать невозможно, так что сквозняк лишним не будет. Он спускается на второй этаж, проходит длинный коридор и заходит к себе в кабинет. Здесь свежо из-за открытых настежь окон и небольшого вентилятора на столе. Арс сам его притащил — купил в фикс прайсе за пару сотен — и уже третий год радовался жизни. Раньше в июне стояла более прохладная погода, сопровождаемая дождями, что раздражали каждую милую душу, но теперь всё поменялось. Арсений не знал, правы ли эти активисты, — он не помнил их точное название — но что-то явно меняло климат, и не в лучшую сторону.       Сейчас первый месяц лета был жарким и сухим: влажность никуда не пропадала, повышая градус, но дожди будто кто-то спугнул, так что солнцу никто не мешал творить всё, что оно хочет. Арсений всегда был против своевольности и мнения не изменил. Он присаживается на стул и рассматривает своё рабочее место. Бумаг на нём не меньше, но ему удаётся поддерживать почти идеальный порядок. Документы аккуратно рассортированы по стопочкам. Часть из них уже подписана и едва колышется от тихого ветерка. Убирать бумаги на подоконник — не лучшая идея, но Арсений всё предусмотрел, положив сверху пачку скрепок и степлер, — для надёжности — так что ничего не улетит.       В отличие от его мыслей. Арсений качает головой и откидывается на спинку стула. Последние пару месяцев его изрядно помотали, и только сейчас психическое состояние начало понемногу улучшаться. Сам он этого не уловил, но Ида отметила, что уровень тревожности значительно снизился и Арсений стал менее нервным, чем раньше. Под «раньше» имеется в виду майский период, а не вся его жизнь. Кажется, что Арсений никогда не сможет избавиться от собственной параноидальной натуры, с которой он пытается бороться, но лишь ошибается, потакая ей вновь и вновь.       Но, как оказалось, потакает он себе во всём. Вообще, Арсений думал, что он достаточно самокритичен и серьёзен: всегда вставал строго по будильнику, почти не ел сладкого, — в подростковом возрасте его останавливали прыщи, а теперь этим занимается фигура, которая спасает его ещё и от пары баночек пива после работы, — проходит лечение и старается следить за питанием — здесь он скорее калечит, чем лечит.       Море кофе, алкогольных коктейлей и любимого печенья, в своём составе сахара, естественно, не содержащего, — не роскошь, которую Арсений позволяет себе на выходных, а постоянство. Туда же можно отнести его ипохондрию, нелюдимость и деструктивные мысли. Последнее, кстати, обострилось с появлением Антона в его жизни. Его в принципе всегда «слишком» и всегда «много», но Арс ничего с этим поделать не может. Антон Шастун — его главная слабость. И Арсений потакает ей, ему, да и вообще всему миру в целом. В последнее время он начал делать это слишком явно, но на то есть свои причины.       Арсений в Бога не верит, но готов хоть каждый день на коленях по утрам стоять, только бы все его надежды и подозрения не оказались ложью. Он очень переживает и думает, что это неправда, глюки или побочка от антидепрессантов. Арсений верит в то, что у него есть шанс, но сомневается в правдивости этой веры. Это больные мысли больного человека, робкого и не уважающего себя. Любой другой на его месте просто признался бы, а не подкидывал записочки, как влюблённый мальчишка, но это же Арсений Попов. Слабое оправдание, но постоянное для всего, что происходит в его жизни.       Для ясности момента скажем, что Арсений решается. Нет, не на прыжок с парашютом или на взятку, а на признание. Да, Арсений решает сказать те самые слова, после которых в ромкомах люди бросаются друг другу на шею и живут долго и счастливо. Поверьте, он эксперт — за последнюю неделю устраивал себе киномарафон каждый вечер. Примерно так он и собирается развлекаться оставшееся лето. Кроме дней, когда он поедет на дачу к Серёже, потому что баня и шашлыки — святое.       Стоит сказать и о том, что у Арсения никогда не было чего-то «би-»: ни биполярного, ни бисексуального, ни Бианки — его не привлекали люди, похожие на маньяков, даже если они писатели добрых детских сказок. Поэтому Арсений не просто так решает признаться и возможно — надеется он на обратное — разрушить дружбу с человеком, который за полгода стал для него очень важен. Настолько, что теперь Арсений может признаться себе в том, что влюбился. Влюбился в Антона. Именно так звучит безысходность.       Арсений всю прошлую неделю ходил и думал, спал и думал, ел и думал, говорил с Серёжей, который говорил, что он не думал, и думал. В общем, много о чём размышлял и пришёл к выводу, что ему стоит попробовать. Началось всё с того, что Антон перестал говорить об Ире. Серьёзно, Арсений ни слова от него не услышал. Он вечно переводил тему и хмурился. И это было приятно. Антон не выглядел грустным, скорее раздражённым, поэтому Арсений сделал вывод о том, что где-то там как-то плохо. Причём очень, раз Антон об этом даже говорить не хочет.       Арсений считает себя самым ужасным человеком в этом мире, но радуется этому. Раз у Антона с Ирой всё плохо, значит, у Антона с ним всё будет хорошо. Рядом с Арсением он всегда улыбается и смеётся. Он, одним — ну ладно, двумя — словом, счастлив. И это не слова из воздуха, не надуманные признаки. Антон продолжает дотрагиваться до любой части его тела, — он всё ещё помнит, как в первый раз дёрнулся, когда Антон коснулся его колена, пару раз похлопав, — а Арсений продолжает влюбляться и зависать.       Такие пытки надо прекращать, потому что сердце, особенно в его возрасте, не железное. Арсений берёт себя в руки — яйца в кулак тоже — и решает поставить все точки над «и». Или две над «ё»? Неважно. Он просто нашёл причины, следствия и решил признаться. Боится теперь так сильно, что руки трясутся, но откладывать больше не может. Он взрослый человек, так пусть поступки будут такими же. В их паре ребёнок это Антон. А Арсению просто нравится называть их парой.       — Арс, я к тебе с приветом. Можешь посмотреть, правильно ли я всё заполнил? Пожалуйста, — Арсений вздрагивает и переводит взгляд на Антона, который как-то тихо зашёл, — неудивительно, ведь дверь была настежь открыта — а потом на часы. Прошло минут двадцать. Арсений в материализацию мыслей не верит. В судьбу со Вселенной тоже. Потому что сейчас не время — он говорит себе это примерно каждый день. — Я думал, ты тут пыхтишь, а не в окошко пялишься.       — Решил отдохнуть, голова болит, — Арсений встаёт и подходит к Антону, аккуратно раскладывающему документы на первой парте среднего ряда.       — Тебе таблетку дать? — Антон старается всё разложить ровно, даже чуть высовывает язык и пыхтит. Лучше бы он так в других местах тужился. Над заполнением отчётности, например.       — Нет, не нужно, — Арсений качает головой и подходит поближе, начиная бегать глазами по строчкам. Это его любимое занятие. Нет, не проверять документы, а бегать.       — Как хочешь, — Антон пожимает плечами, но смотрит немного встревоженно. Не волнуйся, Антош, у Арсения и так с головой проблемы, так что мигрень — не помеха, а дополнение. — Вот, смотри, я здесь не уверен, — он ставит руку на стол прямо около чужой и наклоняется ниже, указывая пальцем на одну из бумажек. Арсений откликается, разворачиваясь, и оказывается совсем рядом. Слишком близко. — Я заполнил по регламенту и подписал, но у меня по часам немного не сходится.       Арсений смотрит и почти не дышит. У Антона лёгкая щетина и родинка на кончике носа. Одна из завитушек торчит около уха, выпав из общей стаи. Антон убрал волосы назад с помощью солнечных очков на манер ободка.       — Короче, мне кажется, что я неправильно посчитал, потому что у седьмого класса вот тут, — палец перемещается на соседний лист, — тоже не сходится. Я вообще не понимаю, почему это я ещё считать должен, если в дневнике всё написано, — Антон поворачивает голову и выдыхает. Тёплый воздух обжигает губы, подбородок, сердце и всего Арсения разом. Его будто в печку засунули, хотя он обещал маме не вестись на сладкое. — Арс, ты посмотришь? — снова жжёт. Арсений кивает пару раз и отшатывается.       — Подожди, я…       — Ты чего? — Антон отходит от стола и смотрит странно, чуть хмурясь. — Голова разболелась?       — Нет, я просто, — Арс прерывисто вздыхает. Сердце бьётся, не желая останавливаться. Хотя его владелец умрёт в любом случае. Сердечный приступ это вам не шутки.       — Слушай, ты не заболел? — Антон подходит ближе, прикладывая тёплую ладонь ко лбу. Арсений сглатывает ком в горле и вертит головой, но от руки не отодвигается. — Ну, точно. Знаешь, даже не удивил. Ты весь май столько работал, что простуда — ещё лёгкое наказание. Полечишься пару дней, и нормально.       Антон дотрагивается до волос Арсения, убирая их чуть вверх. Смотрит обеспокоенно. Убирает руку.       — Я один раз перед сессией так пахал, что в день midterma-а, на единственный устный экзамен пришёл больной и уснул за первой партой. Я думал, что больше мне на классах у этой профессорши появляться не стоит, ой и шуму она подняла тогда, потом ей экзамен сдавал в другую дату. А я даже не заметил, понимаешь? А потом померил температуру и оп, тридцать восемь и девять. Но мне единственному из потока дали попытку пересдачи, а так мог бы улететь со своего фулл-райда. С тобой сейчас тоже самое. Ты, конечно, не рискуешь попасть на шестьдесят тысяч долларов, но здоровье-то одно.       — Я не заболел, просто…       — Да что просто-то? — Антон цокает и смотрит прямо в голубые глаза. Те не убегают и глядят в ответ так, будто пытаются что-то узнать в чужих. — Are you alright?       Арсений запоздало кивает. Антон спрашивает что-то ещё, но он его будто не слышит. Арс выдыхает в сторону и поднимает голову чуть вверх. Облизывает губы и снова кивает пару раз. На вопросы не отвечает, лишь подходит ближе. Про личное пространство тут кто-то слышал? Видимо, нет. Он кладёт руку Антону на затылок, немного наклоняет его голову и привстаёт на носочки. Разница в росте небольшая, всего семь сантиметров. Это мало. Линейки не хватит, чтобы измерить всю близость. В голову одного она уже прокралась, не шумя половицами, и осела, не желая уходить.       Арсений дотрагивается до чужих губ, чуть сминая их на пробу. Вкуса почувствовать даже не пытается: прекрасно знает, что Антон помешан на вишнёвой жвачке и сигаретах с ментолом. Это как часть личности. Смесь специфическая, да и сам он весь из себя такой. Его губы обветренные и искусанные, но одновременно с этим манящие. Может, Арсений взбудоражен не от губ, а от абсурда всей ситуации и того, что всё это внезапно случилось в школьном кабинете? Может, всё может быть.       Арсений подаётся ближе, сминая рубашку пальцами второй руки, и думает, что обязательно подарит Антону бальзам для губ или поделится своим. Он у него вишнёвый, кстати. Ему понравится. Внутри всё замирает, а не поёт как в лучших диснеевских адаптациях. Птички вокруг не летают, но Арсению это и не нужно. Он сейчас сам готов взлететь, как тот паренёк из рекламы «Ред Булла», и у него это могло бы получиться, потому что бабочки в животе вновь оживают, неприятно покалывая. Он думал, что сможет оставаться спокойным, но волнение застревает где-то в горле.       Чужая голова под напором наклоняется ниже, отчего солнечные очки съезжают и падают на пол, перед этим хорошенько ударив Арсения по лбу. Есть за что. Освободившиеся завитки слегка щекочут место удара, и это лишь раззадоривает. Касание, пусть и очень условное. Слишком много. Арсений прикрывает глаза и целует ещё, прижимаясь всё ближе и ближе, наклоняя голову немного вбок. От Антона всегда веяло теплом, но сейчас он обжигает, даже не догадываясь об этом. Его рука обхватывает запястье Арсения. Антон никак не реагирует на касания, сдвинувшиеся ниже, к чувствительной части шеи сзади. Арс продолжает целовать. Ему нравится этот огонь.       Антон жжётся сильнее и мягко отстраняется. Давит на руку, заставляя Арсения отпустить его, а второй упирается в грудь. Несколько колец неприятно впечатываются в разгоряченную обстоятельствами кожу, слегка царапая. Арсений открывает глаза и тяжело дышит. В последний раз он так задыхался только от панической атаки. Смотрит растерянно. Разжимает пальцы, держащие рубашку. Антон отходит на пару шагов назад, отпуская чужое запястье. Арсений ничего не понимает, но где-то внутри разрастается ураган. Взгляд зелёных глаз в ответ такой же растерянный. Мозг посылает ошибку, перегреваясь. Слишком много чувств одновременно. Арсений влюблён. Арсений потерян.       — Ars, stop, stop, what's even going on? Что ты делаешь? — Антон дальше не отходит. Он облизывает губы и смотрит будто испуганно. — I appreciate the gesture, but… The matter is what? — он вопросительно склоняет голову и быстро нагибается, чтобы поднять с пола очки. Он нервно проводит рукой по волосам. Спрашивает отстранённо. В воздух. Так, словно это вообще никакого смысла не имеет.       Арсений делает шаг назад, тупя взгляд. Антон продолжает смотреть на него своими невыносимыми глазами. Такими они стали двадцать секунд назад, потому что Арсу в них смотреть больно. Он не увидел и толики взаимности, которую так судорожно просчитывал в своей голове, собирая со всего поведения Антона доказательства того, что ему не безразличен. Всё-таки показалось, почудилось, глюкануло.       — Я, прости, я не понимаю, что ты говоришь, — голос Арсения тихий, его почти не слышно из-за шума на улице. Второй этаж. Повезло, что не первый. Их никто не увидел.       — Арс, зачем? — Антон слов подобрать не может и бегает растерянным взглядом туда-сюда. Знает, что произошло и почему, но понимать не хочет, потому что это лишь сильнее запутает его, и всё, что произошло, окажется новым круговоротом, из которого не выбраться.       — Ты мне нравишься, Антон, — Арсений сжимает руки в кулаки, чтобы те не тряслись, но пальцы сами разжимаются, будто не желая больше повиноваться глупому владельцу. Вот так просто взял и всё испортил. Но он же думал, что его чувства взаимны. Зря.       — Блять, херово. В смысле, это круто, конечно, но я просто не такой, понимаешь? — Антон неловко улыбается и делает шаг вперёд, но от него лишь бегут и отходят подальше. Больше не подпустит. Уже так делал. — Слушай, у меня есть девушка, и у нас с ней всё хорошо. I’ve no idea why you’ve done this, like-e-e, why?       — Хорошо? Ты сам говорил, что вы ссоритесь, а потом вообще замолчал, так что я подумал… — руки начинают трястись ещё больше, но Арсений не обращает на них внимания. Он смотрит на Антона и поверить не может в то, что обсчитался. Всё должно было быть по-другому.       — Что ты подумал?       — Что чувства охладели, что вы расстались.       — Подожди, теперь я не понимаю, — Антон подходит ближе, заставляя Арса отойти назад и чуть не споткнуться о собственный стул. Давай, полетай, пташка. Нам же этого не хватало. Антон смотрит на чужие руки и вздрагивает, будто они все ещё фантомно касаются его шеи. Слабое место. — Успокойся и объясни мне, пожалуйста, — он осторожно дотрагивается до ладоней Арсения, сжимая их в своих. Слишком сильно трясутся.       — Вот из-за этого, — Арсений смотрит в чужие глаза, но рук не отнимает. Он не мазохист, но хочет касаться Антона снова и снова даже сейчас. Арс безнадёжный романтик, который не умеет учиться на собственных ошибках. — Ты всегда так делаешь.       — What do you mean? Блять. Что ты имеешь в виду?       — Ты постоянно касаешься, разговариваешь, смешишь и смотришь так, будто кроме меня никого не видишь. Голову мне морочишь, — Антон хмурится, зелёные глаза глядят растерянно, будто для понимания ему нужна трансляция сразу на двух языках. Такого не будет, Антош. Он отпускает руки Арсения и отходит назад, качая головой. Явно не доволен тем, что услышал.       — Хочешь сказать, что я во всём виноват?       — Да.       — Well, that’s unfair, Ars. Why am I always the root of the problem? Everywhere. Блять… Just why?       — Я тебя не понимаю, — чужой голос и протяжная манера речи дурманит. Арсений отворачивается и подходит поближе к окну. Сигать с него не собирается, но ему срочно нужен свежий воздух. — Я не сваливаю всё на тебя, но возьми же, блять, ответственность. Я хотел перестать с тобой общаться, когда всё началось, но ты сам не отлипал.       — Так ты из-за этого игнорировал меня? Почему ты мне сразу не сказал? — Антон закрывает лицо руками и мычит. Ему хочется закричать и уйти, потому что он не знает, что делать. Арсений что-то бормочет в ответ, но Антон его не слышит. В ушах гудит из-за усталости. — Ёбанный в рот, Арс, послушай меня. Давай просто поговорим, а не будем разбираться, кто прав, а кто виноват. Нам нужно решать, что делать дальше.       — Я не хочу, — отрезает Арсений, покачивая головой.       Он ведёт себя как ребёнок, но ему больно. Очень. Сердце будто только сейчас начинает осознавать всё, что случилось, поэтому сжимается, волнами разнося боль по всему телу. Живот скручивает. Бабочкам надоело летать в замкнутом пространстве. Все крылатые хотят быть свободными.       — Ars, I've no idea, and I'm puzzled and confused, and it's odd. I'd probably think 'bout it. I need time. Блять, я просто, — глубоко вздохнув, Антон убирает руки от лица и смотрит на ровную спину. Арс не хочет говорить, но покорно слушает. — This note. You… You're too. Too sensitive. The truth is I have a girlfriend, we're a couple and it drowns the hope. I highly regard this as a consequence of your mood, or my mood, or I don't know. Simply don't know. Я запутался, а ты не помогаешь мне, только винишь меня, и я не знаю.       Антон делает передышку и протягивает руку, чтобы схватить Арсения за плечо и развернуть, но тот вздрагивает, оборачиваясь, и смотрит так… Пусто? Да, наверное.       — Be right back. No. Lie. I should leave. Probably. Yes.       Антон путается не только в Арсении, но и в своих же мыслях. Ему всегда не хватало слов, чтобы описывать эмоции. И при первой возможности он убегал в английский, что так тепло отвечал на все чувства и так легко подбирал слова, чтобы, пусть и неразборчиво, документировать их, впечатывая в память.       Это стало уже традицией — когда Антону было непонятно, что он чувствует, в голове щёлкал выключатель и начинала литься порой бессвязная, но такая нужная английская речь. Или что-то вперемешку. Он этого не контролировал. Так и сейчас — Антон смущён, находится в состоянии тупика, потому что никаких разумных мыслей нет и в помине, а сил хватало лишь на озвучку диалога чертей из двуязычной головы.       — Ничего не понял, — хмыкнув, Арсений стискивает пальцами подоконник. Добротный, раз не трясётся вслед за ним. У него уже тремор не рук, а всего тела. Заключительная стадия. — Переведёшь?       Антон смотрит в пустоту глаз Арсения и, не проронив больше ни слова, делает широкий шаг назад, затем ещё и ещё, и в конце, шагнув за порог, отступает вовсе, не прерывая зрительного контакта. Он хотел найти в Арсении ответы. Но впервые увидел просто налившуюся голубым радужку и зрачок, который красивым ореолом бликовал в свете июньского солнца. Эти глаза не лгут. Основная ошибка заключалась в том, что Антон недооценивал значение человеческих глаз. Язык скрывал истину, а глаза — никогда!       Он впервые видит Арсения таким — растерянным, словно его бросили одного в этом мире и он ждёт спасительной руки. Антон понимает, что сильно влип, потому что в него кто-то влюблён. Не он влюблён… И это проблема. Что бы он ни сделал, Арсу всё равно будет больно, потому что это не ответ. Это не то, что он желает, о чём думает, на что надеется.       Антон не знает, что делать. Чувства Иры, может, и охладели немного, но вот Арсений явно был переполнен ими, и даже тот поцелуй — нежный и осторожный — рассказывал от «а» до «я» обо всём, что Арсений в него вложил. Наверное, вложил. Ему нужно было время, Антону нужно было время. Время, чтобы всё расставить на свои места. Рассортировывать по полочкам Антон точно не будет, потому что там вместо них не ровный стеллаж, а беспорядочные кривые дощечки, где рядом могут стоять история пьянки в аэропорту и воспоминания со школьного урока.       Арсений отворачивается первым и ударяет рукой по подоконнику с такой силой, что бегония рядом жалостливо звякает о кашпо. Ручная работа. Даша подарила на день учителя. Арсений дотрагивается до жёлтых завитков на обожжённой глине, аккуратно проводя по ним пальцами.       Антон смотрит за этим и не выдерживает. Он уходит, скрипя подошвой новых кроссовок, и поднимается на третий этаж, чтобы забрать свои вещи и уйти домой. Про бумаги, так и лежащие на одной из первых парт в кабинете русского языка и литературы, забывает. Это неважно. Антон уходит, потому что ему больше сказать нечего. Уходит, потому что хочет обнять Арсения, утешить, но это будет лишним. Тот сейчас проходит все стадии принятия, смешанные в одну: он расстроен, он злится, его трясёт. Он поверить не может, но в то же время давно уже смирился.       Для Арсения глаза по-настоящему зеркало души. И он Антона уже давно увидел и понял. Только не понимал, почему всё это время был так ослеплён надеждой. Но Арсений был прав в том, что Антон тоже виноват. И он это понимает. Начинает осознавать, когда быстро собирает свою сумку и прикладывает пропуск на выходе.       Ни прощание охранника, ни писк турникетов его не отрезвляют. Антон просто идёт в сторону метро и морщится из-за мешающих кудрявых локонов. Он слишком оброс. Недавно начал заправлять волосы очками, — только потому, что Арсений сказал, что так будет выглядеть круто — но забыл их в своём кабинете, когда они в очередной раз упали. Антону всё равно, он даже не помнит, закрыл ли аудиторию. Ему хочется дождя или сильного ветра, чтобы что-то из них ударило его спасительно. Так, чтобы голова содрогнулась, да. Хотя она и без этого уже. В ней слишком много всего накопилось. Антон не знает, почему чувствует всё и сразу, но страдает тут не только Арс. Ему тоже плохо. И он устал быть в таком состоянии.       Находясь в метро, Антон успокаивается. Его толкают плечом, из-за чего он чуть спотыкается при входе на эскалатор, но не падает. Это помогает прийти в себя, но не настолько, чтобы выгнать Арсения из собственных мыслей.       «Nothing is clear, — он смотрит на свою руку на поручне и пытается прийти хоть к какому-то умозаключению. — Literally and with no subdued lighting on a text that shouldn't be seen at all. Fuck. In movies love is described as a feeling of great meaning and it implies a spectrum of emotions. Does he love? Do I? Was it a delicate hint to what lies beneath the mask of common personality shown to the outside world? Or not delicate? What to do about all of this?» — Антон заходит в вагон и садится, игнорируя женщину с ребёнком. Не специально. Он любит детей, когда они не его, но сейчас не замечает ничего вокруг, полностью погрузившись в свои мысли.       Антон вертит кольца на пальцах и трёт кожу на запястьях. Хочется курить. Он всегда предпочитал сигареты с ментолом, прожигающим лёгкие вслед за табаком. Этакая небольшая прелюдия мазохизма. Не что-то больное, а просто привычка со времён университетской жизни. Рефлексия — тоже привычка, от которой он отказаться не может. Также как и от мыслей об Арсении. Может, им обоим стоит всё забыть и сделать вид, будто ничего не было?       Глупость. Арсений, который убегал от него при первых подозрениях в чувствах, точно не сможет больше держаться рядом. У него уже была такая попытка. И вот, что из этого вышло. Волна разрушений и полная неспособность к разговорам. Антон пытался залезть в эту яму, представляете, сам! Но, оказывается, не ему одному они сложно даются. Если он плохо подбирает слова и формулирует фразы в такие моменты, то Арсений попросту девиантен. И, как оказалось, полностью и бесповоротно.       Не то чтобы Антон не думал об этом, но ему было всё равно, кто с кем спит. Арсений его близкий друг. У него таких взаимоотношений давно не было. Он скучал по всепоглощающей российской дружбе, но не более. Такого поворота событий он просто не ожидал. В один момент всё стало слишком сложно.       Арсений не был открытым геем, но сейчас Антон думал, что мог бы от него получить хоть каплю солидарности. Сам он никогда не задумывался о собственной ориентации. Ему просто было это ни к чему. Он любит человека и любит. Этого достаточно. Антон не знал, почему Арс подумал о чём-то серьёзном между ними, прекрасно зная, что у него есть девушка, с которой они уже четыре года в отношениях, и у них всё хорошо.       Может, в последнем Антон и лукавил, но у них с Ирой просто такая фаза отношений, когда чувства значительно остывают и вы начинаете постоянно ссориться. Все через такое проходят. Ну, наверное. Но сейчас не это важно. Главное, что есть какая-то причина, по которой Арсений признался ему. Причём очень серьёзная, раз такой скрытный человек, как он, решился на такое.       Антон выходит из вагона и встаёт в длинную очередь к эскалатору. Час пик. Точно. А он даже не заметил. Удивительно, что свою станцию не проехал. Чем ближе Антон подходит к подъёмнику, тем сильнее понимает, что не хочет домой. Докатился.       Нет, он любит Иру, любит собственный небольшой — хотя квадратные метры съёмной трёхкомнатной квартиры не согласны с этим — дом, но катастрофически не хочет возвращаться в похолодевшую обстановку. И как это произошло? Воздух толчками и пульс на три счёта, отзывающийся в ушах, бьющий в переносицу. Курить хочется ещё больше. Антон не знает, почему не сделал этого по дороге к метро. Обычно ему было наплевать на все нормы приличия и на едкий запах, доносящийся от его сигарет. От его рук всегда так пахло. Ира не позволяла прикасаться к себе, пока запах окончательно не выветрится. У неё всегда были свои причуды.       Антон выходит и поджигает наконец сигарету. сворачивает на тропинку, ведущую к парку: решает прогуляться перед тем, как вернуться домой, может, это хоть как-то его отвлечёт. На улице душно, поэтому лучше держаться поближе к воде. Антон присаживается на лавочку около небольшого пруда. Недалеко от него бесятся дети, кидая хлеб побирающимся уткам. Возможно, они даже не голодны, а просто ловят момент, когда им не нужно собственокрыльно — Арсений бы точно оценил — добывать себе еду.       Бабушка, крутящаяся рядом с ними, недовольно смотрит на Антона и, сказав что-то про молодёжь, уводит детей подальше. Утки отправляются за ними. Антон остаётся один, провожая их взглядом. Где-то за спиной слышится детский лепет, а впереди — лай собак и разноголосые выкрики. Летом в парке многолюдно: одни катаются на лодочках, осматривая окрестности самого большого из многочисленных прудов, а другие сидят у него же на клетчатых — священное российское подражание эстетике — пледах, устраивая пикники.       Антон тушит сигарету о мусорный бачок по его правую руку, берёт вторую и думает об Ире. Он не хочет и не будет ничего ей рассказывать. Это не стоит того. Антон не знает, как она отреагирует: в последнее время настроение у неё скачет туда-сюда, так что её не поймёшь. И это даже не измена. Скорее всего. Ведь Антон не хотел этого, он вообще не знает, как это получилось. В его картине мира они с Арсением просто друзья. Как он мог знать, что в чужой голове они… Кто? Одно Антон знал точно: Арс прав.       Если это произошло, значит, Антон виноват в том, что позволил сомневаться, значит, фактически, Арсений расценивал каждое его действие иначе изначально. В голове, ещё затуманенной чужими губами на его, мелькают воспоминания. Каждое касание, когда Арсений, чуть не ошпаренный, отскакивал от него. Особенно острая реакция была, когда Антон хватал его за предплечье и тянул куда-то за собой. А незадолго до поцелуя они были достаточно близко. Даже слишком. Антону это не показалось странным, но Арсений замер, а затем резко отстранился.       Особое внимание. От первородной беспочвенной ненависти Арсений перешёл к дружбе. Как оказалось, даже больше, чем дружбе. Что пугало Антона — неясно. Наверное, то, что он в отношениях. Наверное, и то, что Арсений — мужчина. Может, даже то, что их могли засечь. Настежь открытая дверь не уберегла бы их ни от одних любопытных глаз, и вот тогда пострадали бы оба. Мы же в России. Слишком много всего и сразу.       Антон встаёт и направляется к выходу из парка. «Ubiquity of his feelings became absorbing to some extent and finally came as a flow with little to no reason. What to do and how to act next time we crash into each other in the corridor?» — он выпускает в воздух небольшое облачко дыма, которое тает в ещё светлом небе. В ближайшее время оно всегда будет таким благодаря белым ночам Петербурга. Это путает и отвлекает. Теперь не поймёшь, сколько сейчас времени. Антон даже не помнит, во сколько он вышел из гимназии.       Он затягивается ещё раз и задерживает дыхание, не выпуская дым. Любит, когда горло немного жжёт, а воздуха перестаёт хватать. Болезненные у него привычки, но это последнее, что его сейчас волнует. Говорят, чувства необъяснимы. Как долго люди пытаются разобраться в гремучей любовной смеси, в том, почему они изменяют или убивают? Это уже лабиринт. А путь из него — straight and fast. Здесь не помогут формулы и законы.       С Ирой всегда было по-другому. С ней просто, удобно и хорошо. Когда они познакомились, их связь была другой, кардинально другой, но такой же пылкой. А сейчас они перегорели как лампочки на любимой гирлянде Иры. Та была очень расстроена и весь вчерашний вечер жаловалась Антону. Он лишь пожал плечами и погладил её по спине, прижимая поближе к себе.       Так вышло. Просто потеряли всякий интерес на какое-то время, и сейчас он гас, как костёр под проливным дождём, стремительно оставляя дым — остаток привычного чего-то. И это уже не про лампочки. Пустоту заполнял Люк, и то не всегда: в последнее время кот не сильно жаловал обоих своих хозяев, начиная сердито урчать, если кто-то приближался к нему с намерением потормошить или почесать пузико. Пушистый комок предательства.       Антон гасит сигарету и бросает её в ближайшую урну. Светофор стремительно отсчитывает секунды, мигая. Ему идти до дома всего десять минут. Быстрым шагом — шесть, медленным — пятнадцать, но в такой толпе это вряд ли получится. На гугловских картах его район круглосуточно помечен как оживлённый.       «Overwhelmed and relatively aware of it, my mind’s just won't stand those jumps from one thought to another. Shit. Too many thoughts to recognize at once, — чуть больше семи минут. Антон плохо чувствует течение времени, но уверен, что довольно быстро добрался до собственной парадной. Раньше он называл её подъездом. Нетрудно догадаться, чьё это влияние. — Painful touches with an undertone that I hasn't distinguished and foreseen. How could I? Isn’t he deceiving? Nope, Ars’d never do that. His behavior was… It wasn't that hard to juxtapose after all… So dumb you were, incredibly silly and simple. He is exalted. Am I? Don't understand», — раздаётся звонкая трель, а затем тихий топот босых ног.       Поворот ключа в замочной скважине и скрип. Антон отходит немного в сторону и смотрит на Иру, которая, перекрестив руки, хмуро оглядывает его, а потом, не говоря ни слова, разворачивается, уходя в глубь квартиры. Люка нигде не видно. Неудивительно. Тот своего хозяина никогда не встречал. Странная у них любовь.       Антон перешагивает порог, закрывает дверь и не вынимает ключ — привычка. Разувается и забывает про собственные тапочки, — ноги у него всегда очень сильно мёрзнут — сразу же заходя в гостиную, где в ярком красном кресле сидит Ира, закинув ногу на ногу. Бокала не видно, но это совсем не значит, что у неё сегодня хорошее настроение. С утра было ещё ничего, но кто её знает. Уж точно не Антон.       — Где ты был? — Ира поднимает глаза на своего парня, который лишь устало вздыхает и выходит из комнаты, направляясь на кухню. — Antony! — она поднимается и идёт вслед за ним. — Are you ignoring me?       — Нет.       — Тогда говори, где ты был.       — You having a spontaneous bout of jealousy? — Антон включает чайник и устало садится на один из высоких стульев около кухонного островка. Зачем им такая большая кухня, если ни один из них не готовит?       — Я не ревную, просто спрашиваю, — Ира присаживается на соседний стул, начиная ёрзать и тихо шептать о том, что ей неудобно. Ещё бы. Она же чуть ниже ста семидесяти. — Так что?       — На работе задержался, — Антон врёт, потому что он устал и не хочет разговаривать. Спасибо, наговорился. Точнее попытался поговорить, а потом… Неважно. День у него с самого начала не задался. Не надо было даже приходить и заниматься этими проклятыми документами.       — Ты всего лишь учитель на полставки, почему ты так долго работаешь? — Ира слегка склоняет голову, а затем быстро соскакивает со стула, как только слышит щелчок чайника. — Я налью тебе чай. Ты будешь есть?       — Нет, — опершись щекой о ладонь, Антон смотрит, как Ира бегает туда-сюда по кухне, и не понимает, зачем так копошиться.       — Почему?       — Ira I beg you stop asking these fucking questions. I'm sick of how silly they are. Unbearable. I'm pissed off, — пренебрежительно бросает Антон перед тем, как встать и уйти в гостиную, куда за ним спешит Ира, но на этот раз с двумя кружками горячего чая. Она ставит их на кофейный столик и садится поближе к Антону. Он откидывается на спинку дивана и прикрывает глаза, надеясь, что Ира всё поймёт без слов и уйдёт, оставив его одного.       — Как на работе дела? — не поняла. Антон уже жалеет, что пришёл домой.       — Нормально.       — Как ученики?       — Серьёзно? — Антон открывает глаза и смотрит на Иру, которая понятливо кивает и замолкает. На пару минут.       — А как…       — Ты можешь помолчать?       — Чего? — Ира хлопает глазами и легонько ударяет Антона по ноге, чтобы он обратил на неё внимание, а не делал вид, будто её и двух кружек остывающего чая тут не существует. — Зачем ты так? Я просто хочу поговорить с тобой.       — А я просто хочу побыть один. Что тут непонятного? — Антон убирает женскую руку со своей ноги и отодвигается. Его раздражает то, что Ира не может оставить его в покое. Иногда кажется, что ей вечно что-то от него надо.       — Ты всегда один, Антон. Ты перестал проводить со мной время, а сейчас ещё и злишься на меня.       Ира взмахивает руками и встаёт, чтобы пройтись по комнате. Она всегда так делает, когда её что-то — или кто-то — начинает раздражать. Лучше бы покричала или разбила кружку об пол, чтобы Антон потом ползал на карачках, пытаясь достать осколки из пышного шерстяного ковра, который даже пропылесосить нормально нельзя.       — Ты всегда то в школе, то где-то бродишь, а я тут сижу одна и…       — Ты можешь, блять, заткнуться и оставить меня одного! — Ира останавливается, оборачиваясь на Антона, который обеими руками устало потирает шею, откинув волосы. — I'm immensely tired of you. You're everywhere. Initially. Can I just come home and not listen to your fucking reproaches? I'm not asking for erstwhile relationships or anything else, just get lost and leave me alone finally! — Антон встаёт и подходит к Ире. — Просто уйди и перестань мозг мне ебать! Fuck off please… — он повышает голос, встряхивая её за плечи.       — Don't. You. Dare. Touch me! — Ира отталкивает Антона, на что тот лишь поднимает руки вверх и улыбается.       — Может, тебе прокричаться? — он немного наклоняется и заглядывает ей в глаза. Дождался хоть какой-то реакции. Антон устал быть единственным виноватым и плохим в этом доме, где стены только давят.       — Go to hell, you dumbass. You're an asshole you know! — Ира шмыгает носом, осыпая его ругательствами, и проводит ребром ладони по глазам. Молодец, Антош, довёл девушку до слёз. Только ради чего всё? Не скажешь нам? — You'd better sleep here today cuz I'm not gonna give you a chance to lie next to me this night. And stop fucking around me. Kiss my ass, goodbye!       — Great then. Got it. With huge pleasure, — сладюще-показушным тоном выдавливает из себя Антон, который взбесился не на шутку и очень хотел бы сказать то, о чём наверняка пожалеет потом, а затем обходит Иру и идёт в коридор, где быстро обувается и открывает дверь. — Я курить, — вслед слышится какой-то крик, но он не обращает на него внимание и, взяв пачку сигарет из своей сумки, захлопывает за собой дверь.       Свежий воздух приносит облегчение. Вечером на улице становится прохладнее, но жара всё так же даёт о себе знать, мешая ветру пробираться меж однотипных панелек, где даже рисунки на стенах симметричные и похожи друг на друга. Появление таких домов в Петербурге — кощунство, но это уже давно никого не удивляет: в городе свободы её самой остались крошки.       Антон достаёт сигарету из пачки, понимая, что за сегодня выкурил почти половину. Сейчас мог бы ограничиться электронной, но другого предлога уйти из квартиры и не обидеть Иру ещё больше нет. Впервые запрет на курение на собственном балконе спасает его. Антон затягивается и откидывает голову назад. Руки сжимают перила.       Драмы не будет: сброситься он не хочет. Его просто всё заебало настолько, что он хочет лечь в кровать и не вылезать из неё примерно никогда. И чтобы никого рядом не было: ни Иры, ни — Господи, да за что ему всё это — Арсения. Антон всегда был довольно симпатичным молодым человеком. Красивым себя он не называл, потому что единственный человек мужского пола из его окружения, дотягивающий до этой планки, — Арсений. Очередная ироничная история за этот день. Поскорей бы он закончился.       В общем, хоть Антон и знал, что он миловидный, особенно сейчас, ему всегда было трудно выслушивать чужие признания в любви и во всём таком. Он не сердцеед и влюблялся пару раз за всю жизнь, поэтому ему в первую очередь неловко, а потом уже страшно и обидно. Честно, Антон хочет винить Арсения за все грехи и эту симпатию, которая подкралась незаметно и невовремя, но не может, потому что сам в этом виноват не меньше.       Ему просто хочется, чтобы завтра он проснулся и обнаружил, что ни с кем не ссорился, что ни на кого не кричал. Ему бы сейчас понадобилась волшебная палочка или грёбаный джинн — джин — со своими тремя желаниями. Хоть что-то, что может помочь ему вылезти из ямы, в которую он, похоже, сам себя загнал. Но сейчас у него есть дым, что полупрозрачным облаком вылетает из лёгких, пока Антон пытается заодно и все мысли выместить в сероватую зыбь. Выдохнуть их, чтобы не мешались лишним шумом в голове. И уверенность в том, что Арсения на следующий день он не увидит. О нём напомнят только документы, лежащие на столе в кабинете английского, и маленькая записка на жёлтом стикере, говорящая, где и как Антон ошибся в подсчётах.