Международная яма

      Разгару лета радуются не только жители переменного Петербурга, но и солнышко, ласкающее чуть покрасневшие людские щёки, играющее на стёклах распахнутых настежь форточек и оставляющее блики на покрытом рябью озере. Парочки, катающиеся на небольших лодочках, жмурятся и посильнее натягивают на себя кепки, панамки и тонкие яркие платки, концы которых развеваются на медленном ветерке.       Периодом свободы и тепла наслаждаются все: дети, которым завтра — и даже послезавтра — не надо в школу или садик, взрослые, расслабленно отдыхающие на клетчатых пледах с корзинкой, наполненной свежеиспеченной выпечкой и фруктами, собаки, хватающие яркие мячики и небольшие летающие тарелки с излишней бодростью, и птички, напевающие свои серенады вполголоса, чтобы не мешать дремлющим на своём посту старушкам. В воздухе веет жаром и пылкой любовью, проникающей в сердца каждого. Вот теперь и гадайте, какой самый романтичный период: февраль с его пресловутым праздником и милыми ангелочками или жгучий страстный июль.       Антон, поправив солнечные очки, пожимает плечами на собственный риторический вопрос в голове и продолжает рассматривать свободные скамейки, не занятые родителями, уткнувшимися в гаджеты, которые для них намного интереснее, чем собственные дети, падающие с высоких горок на детских площадках и жующие песок. Вон там один мальчик запустил весомым куском хлеба в утку и накричал на другую, проигнорировавшую его.       Именно поэтому Антон своих детей и не хочет: слишком много крика и забот. У него и так через пару месяцев вырастет цветник из среднего и старшего звена, с частью которых он не знаком. Вот тебе и обуза на ближайшую вечность: одних выпускать, а других сопровождать с самого начала их пути. Антон не жалуется — это его давняя мечта. А вот ближняя — найти наконец-то незанятый уголок, чтобы спрятаться от солнца под кроной дерева. Лето летом, но макушку даже через кепку пекло не щадя.       Антон не боится получить солнечный удар — паранойей он не страдает, в отличие от одного знакомого нам Арсения, которому лучше не появляться в чужих мыслях. Его отсюда гонят из вредности, хотя где-то в глубине — слишком сильной, чтобы понять, — просят остаться просто так, чтобы приснились сны о тёплых берегах. Но это всё глупости, не достойные нашего внимания.       Пожалуй, мы вернёмся к Антону, точнее к внешней его оболочке, в итоге нашедшей свободное местечко. Он занял его быстрее, чем мамочка с коляской, злобно зыркнувшая на него. Ребёнку нужно дышать свежим воздухом и наслаждаться прохладным ветерком, а не едким ментолом. Антон подпаливает сигарету, как только садится. На этот раз решает ограничиться одной, потому что выкуривать половину пачки в день — вредно. Настроение в последнее время качается из стороны в сторону. Ему то радостно от свободы и отдыха, то грустно от множества недопониманий и мыслей, из-за которых эти самые недопонимания между ним и Ирой возникают. А ещё надо перестать сбегать из дома при любой возможности. Антону же не пять лет.       Ему — нет, а группке детей, пробежавших перед ним, — как раз. Располагаться совсем рядом с небольшим парком аттракционов — не лучшая идея, но зато по дороге обратно можно прокатиться на колесе обозрения и купить большую порцию сладкой ваты прямо на глазах у ребёнка, чьи родители слишком обеспокоены здоровьем зубов. Ох уж эти маленькие удовольствия. Московский парк Победы по-настоящему красив с высоты не совсем птичьего полёта, а медленно жужжащий мотор и треск лампочек, сияющих приторно-жёлтым, успокаивает, заставляя полностью погрузиться в себя. Похоже, у Антона появилось новое место для эскапизма, хотя это не самое лучшее из его увлечений.       Вокруг витает запах слишком приторного карамельного попкорна, смешанный с отголосками свежескошенной травы, из-за которой Антон пару раз чихает. Газонокосилки не было слышно, но ей явно прошлись по каждому спрятанному уголку с самого утра. Даже под ивой, свесившей свои длинные ветви к самой воде, ему жизни не будет. Это прелестное местечко оккупировали отпетые любители ежедневных пикников, бенто-тортов и разноцветного блестящего игристого, что бережно хранили в тазиках со льдом: у нагретого совсем неприятный кисловатый вкус.       На прошлой неделе у них не получилось устроить посиделки из-за синего пятна, накрывшего на гугл-картах почти весь Петербург, но оно быстро ушло, к счастью некоторых жителей, отличавшихся излишней любовью к однотипным историям в инстаграме. Антон очень близко знаком с одной из них и иногда жалеет об этом. Вслух не говорит, но очень устаёт, пока его таскают по центру под ручку: Ира за руку его не берёт только потому, что у него из-за такой духоты сильно потеют ладони, а её это раздражает. Антон старается лишний раз её не трогать и потакает во всём, в чём только можно, но только в те моменты, когда они вместе.       Количество таких моментов, кстати, в последнее время уменьшается из-за Иры, полностью погрузившейся в работу, искусство и посиделки с лучшей подругой, и из-за Антона, отдыхающего у воды с сигаретой или смотрящего всевозможные матчи в баре у дома. И там, и там гораздо лучше, чем в собственной квартире. Дело не в духоте: Шаст ещё неделю назад купил кондиционер — а в том, что ему стало очень сложно находиться в четырёх стенах, особенно когда толстая кошачья морда — или что похуже — постоянно лезет тебе в лицо.       А вот в любимом парке как раз было всё, что нужно его буйной душе, и первое — самое важное — спасительная тень. А дальше в списке — чистые дорожки, скамейки и длинный строй холодильников и сидящих под большими зонтиками продавщиц, у которых можно купить себе баночку холодной газировки или мороженое.       Сегодня всё сошлось в единую картину, и Антон довольно хрустит свежим вафельным рожком, думая обо всём, но больше всего — об отпуске, который наконец ощущался каждой клеточкой тела и феерично отдавался намерением спать подольше и питаться исключительно холодной едой. Даже не хочется заходить в телефон, хотя там есть на что посмотреть. Простите, коллеги, отдыхающие на морях или впахивающие на огородах, нам не по пути. Если бы Шаст мог, давно отключил бы все гаджеты в этом мире или заблокировал симку. И всё равно найдутся те, кто постарается доебаться.       Только не за что. В последний рабочий день Антон добросовестно внёс все правки во все документы и даже успел поговорить с Пашей о будущем, которое его пока коснулось совсем немного. Так что свою работу он выполнил. Правда, соврёт, если скажет, что его совершенно не страшит предстоящий год. Он будет сложным. Но Антон уже грезит тем, что с головой окунётся в ту школьную атмосферу, которую любил. Хотя ту сборную солянку, игнорировавшую неприятную сторону действительности, сложно назвать именно любовью.       Воспоминания. Они такие сложные. Кстати, со школьных времён Антону по-настоящему запомнились пропадавшие на постоянной основе уроки математики, игра в снежки на большой перемене при первом снеге, — да, каждый год вплоть до одиннадцатого класса, и что? — побег с последнего урока биологии через окно, потому что очень хочется домой, и старые добрые вышибалы, после которых мама спрашивала про все синяки на руках, а отец хвалил, думая, что его сын отважно защищал какую-то особо понравившуюся ему девчонку.       В прошлом было хорошо, но в последнее время не до него. Может, это даже к лучшему. Сейчас Антон слишком зациклен на будущем, в котором у него будет много учеников; на будущем, в котором не получится приходить к десяти утра, и на том, что новоиспечённые одиннадцатиклассники остаются с ним по обещанию директора. Антону надо начинать об этом думать. Арсений уже как полгода ответственно волнуется по поводу и без. Он точно не отстанет от него, потому что это Арсений, которому всегда нужно быть в курсе дел текущих. Но сейчас это будет слишком по-другому, слишком неловко, потому что это Арсений. Арсений. Пошёл к черту из таких прекрасных и воодушевлённых мыслей, Арсений.       У парадной две женщины возятся в палисаднике, и Антону становится чуднó: он впервые видит эту инициативу собственными глазами за всё время жизни здесь. Да, снег не мог быть почищен магическим образом, и кустарники по периметру тротуара не появлялись из ниоткуда и не стригли сами себя, но он не придавал этому особого значения. Антон вообще много чего, как оказалось, в этой жизни игнорировал. Вот в их лифте поменяли лампочку, и теперь освещение стало более приятным, а Шаст это заметил только через неделю из-за того, что решил выложить в сторис в инстаграме очередной лифтолук. У него стиль такой, не осуждайте.       Антон открывает входную дверь и тут же слышит мурчание: видно, Люк топчется недалеко от коридора, иначе его жирное величество никогда бы не встретило своего хозяина. Кто такой этот ваш Антон Шастун? Всего лишь человек, который каждое утро подкладывает ему вторую порцию корма и иногда гладит пузико, из-за чего и получает лапой по лицу. В этом Антон не лукавит, да-да. Этот пушистый комок, зараза такая, смачно царапнул ему ногу вчера вечером, поэтому пришлось надеть шорты подлиннее, чтобы не светить пластырем с утятами.       Антон не стесняется, просто не по-пацански это, а ещё этот утёнок очень уродливый, хотя Ира считает иначе. Она эти пластыри и купила в каком-то ларьке, где обычно пополняет запасы глянцевых журналов с фотографиями. Антон помнит, что в детстве мама приносила откуда-то похожие, косметические, а он в предвкушении тёр странички, чтобы вкусить аромат каких-то приторных духов, и доставал пробники чего-то непонятного, нанося на волосы. После этого они, кстати, становились более шелковистыми. Антону из настоящего следует взять это на заметку, иначе он до конца своих дней будет ходить с гнездом на голове.       Антон шелестит яркой рубашкой, заглядывая в гостиную. Ира, чувствуя на себе взгляд, отрывает взгляд от ноутбука и мило улыбается ему. Раньше Антон, переступив порог, первым делом подходил к ней и целовал в щёку. Она делала то же самое. Странно. Антон не заметил, когда этот маленький ритуал упорхнул из их жизни. Он усаживается на диван и придвигается к Ире поближе, заглядывая в экран. Какие-то фотографии на каком-то сайте. Всё ясно. Ира работает. Антон не сильно понимал, что именно она делает, но великодушно лайкал каждую её фотографию в инстаграме. А их в последнее время куча, и он уже устал. Красота красотой, но Ира перекрыла собой всю ленту, не оставляя там и щёлочки для Коннектикута и милых котят.       Впрочем, посоревноваться с ней может только Арсений, исправно публикующий сторис. Он не удалил Антона из близких друзей, и от этого ему было ещё тяжелее. Арсений словно намеренно фотографирует всё, что попадается ему под руку: уличное искусство Питера с мотивирующими фразами, смешные граффити, поля и озёра, Серёжу, бродячих котов и Серёжу с бродячими котами. Ох уж этот неразлучный дуэт. Антону нравятся эти истории, порой бессмысленные, но летнее обострение Арсения он объяснить не может. Ищет какие-то подсказки, намёки, но ничего связного так и не обнаруживает. Может, в этом вообще смысла нет.       — Я устала дома сидеть, — Ира откладывает ноутбук на подлокотник и берёт руку Антона в свою, крепко сжимая. — Давай куда-нибудь поедем. Туда, где море, солнце и никого больше, кроме нас.       — Давай, — кивает Антон, и Ира, пританцовывая, вскакивает и убегает в соседнюю комнату. Им давно стоило развеяться, раз у неё настолько поднимается настроение при одном упоминании отдыха. — Можно в Турцию. Пляжик, отельчик, бассейн, солнышко, безлимитный пивасик.       Замечтавшись, Антон откидывается на спинку дивана и блаженно прикрывает глаза, пока Ира гремит на кухне. Вскоре она возвращается, виляя бёдрами и неся в каждой из рук стеклянный стакан, о стенку которого бьются кубики льда, не давая покоя листикам мяты и дольке лимона. Эстетичностью запахло, не находите?       — М-м-м, — Ира поджимает губы, словно ей всё это ваше простецкое надоело и она только неделю назад вернулась из страны, где, кажется, нет дождей и ветров, лишь постоянное жаркое солнце и бесплатные коктейли из бара. В общем, примерно из райской области, где ничего не слышали про этот ваш ол инклюзив.       — Ну, тогда поехали в Египет. Рыбки, хуибки, кораллы, все дела. Давно хотел подайвить: соскучился по былым временам.       — Don't want it, — Ира отдаёт Антону один из стаканов и садится рядом, откидываясь на его грудь.       Похоже, он всё-таки выиграет в номинации «лучшая подставка года». Нет, ну а что, когда Ире нужно что-то подержать, она всегда пихает это в руки Антону. Ноутбук во время просмотра фильмов лежит именно на его коленях, а телефон на постоянной основе держат окольцованные пальцы.       — Ты вообще обещал меня свозить в Рим. Италия — царство любви, искусства, тёплого ветерка и очень вкусной кухни.       — Ты хочешь в Рим? — склонив голову и глотнув живительно холодной воды, Антон послушно принимает во вторую руку Ирин стакан, — что и требовалось доказать. Она кладёт на его колени ноутбук и придвигается поближе, начиная яростно колотить своими длинными ноготками по клавиатуре. Спустя пару минут нервных вздохов Ира разворачивает к Антону экран с открытым на нём сайтом бронирования жилья.       — Мгм, смотри, можно взять относительно недорогой номер. И билеты вроде прямые есть, — спустя ещё минуту оповещает Ира, скролля расписание полётов из Пулково.       — Не знаю, у меня визы нет, — пиздит как дышит, извините за такое пылкое высказывание.       Виза у него есть, кстати, ещё действительная американская, так что открыть в посольстве шенген проблем не составит, ведь в паспорте аж несколько страниц заняты ламинированными карточками и печатями. Это лишь вопрос всеобщей лени и совсем немного — времени. Но точно не желания отдыхать на пляже с безлимитным пивом и смешными турками. Не в обиду им, но Антон — не самый ярый фанат этих ваших Серканов Болатов.       Зато он фанат пива. У него даже футболка с пивозавром есть. Правда, Ира не разрешает ему надевать её дома или на совместные прогулки, поэтому Антон вынужден изворачиваться. И всё из-за того, что эта футболка — «всеобщий позор моды, и вообще, Antony, ты же не ребёнок».       Когда-нибудь Антон объяснит всем людям вокруг себя, что их напущенная взрослость — скука, но пока он лишь облюбовано поглядывает на шкаф, в глубине которого покоится его пивозавр, и мечтает, чтобы вместо воды у него в стакане оказалось холодное пиво.       — Но у меня открыта. Посмотри график работы финского посольства: через него всегда быстро шенген получить можно, — следуя правилу «вижу цель — не вижу препятствий», Ира хлопает глазками и для большего эффекта целует Антона в щёку, оставляя отпечаток розовой помады на ней и задевая его руку.       — Ща, — он улыбается, передавая оба стакана с растаявшим в воде льдом Ире, что такой забастовкой своей личной подставки недовольна, и тянется в карман за телефоном.       Антон чуть привстаёт, а ноутбук, не теряя времени, медленно скатывается с его ног. В итоге приходится ловить его одной рукой, а второй перехватывать телефон, который вот-вот встретится с углом столика. Антон пару раз вздыхает и, убрав ноутбук подальше, вытягивает руку, делая жест человека-паука и пытаясь выстрелить паутиной. Не получилось. Ладно, радиоактивный паук его не кусал, но зато он ловко спас свой айфон и Ирин макбук. Во какой!       Ира лишь криво улыбается, называя Антона дураком. Шутки она явно не оценила. Зато нетерпеливо смотрела в экран, где чёрным по белому красовался график работы посольства. А там ничего нового: рабочие дни с восьми тридцати до четырёх пятнадцати. И как за такое время в летний период всех обслужить? Антон точно поцелует свой загранник перед входом в эту преисподнюю, авось поможет.       — И в чём проблема? — Ира отставляет стаканы на кофейный столик и кладёт голову на плечо Антона, монотонно листая вверх-вниз сайт посольства.       — У нас нет забронированного жилья и билетов, мне кукиш с маслом покажут, если я туда явлюсь без стопки бумажек. Время это всё. В Турцию только загран, между прочим. Last-minute tour, go on, — недовольно мотает головой Антон, всё ещё храня в своей душе грёзы о холодном пиве. Получше будет, чем этот ваш пошлый итальянский апероль, к тому же для подобной гадости ещё надо документы возить туда-сюда.       Нет, спасибо, ему хватило бумажек в гимназии, с головой в них утонул. Однажды даже были бумажки с продолжением… Стоп. Лучше пока не возвращаться к тому дню, когда что-то пошло в противоположную от нужной сторону. Потому что иначе сам Антон пойдёт туда же. И лучше Богу в этот момент закрыть глаза. Хотя все мы грешны.       — Сегодня всё равно пятница, так что пока просто посмотрим. Но ты запишись на вторник или среду, — Ира не отступает и, забрав к себе ноутбук, начинает вовсю рассматривать варианты жилья на Airbnb и билеты.       Антон, недовольно пробурчав что-то в ответ, принимает неизбежность своего положения. Может, даже хорошо, что они поедут туда, куда Ире угодно, хоть не будет укора во взгляде. А если будет — он задобрит её, купив порцию макарошек. Ой, извините, пасты. Где-то поперхнулся один итальянец. Ну, если бы Антон пил апероль, то он тоже подавился бы. Извините, больше не будем об этом.

***

      Жаркий воздух, перемешанный с пылью, бьёт в лицо, трепля волосы. Какое гостеприимство. Зажмурившись, Антон поправляет шевелюру, в который раз за день отодвигая мешающие завитки подальше от глаз. Он не понимает, почему всё ещё их не отрезал. Эй, высшие силы, мешающие ему это сделать, оставьте свой эгоизм! Или хотя бы подарите пару резинок, даже несмотря на то, что Ира против этих несуразных хвостиков на голове. Она эстет. Она творение, притащившее Антона в этот Вечный город. Но в этом было кое-что хорошее. Ностальгия.       Шаст уже отвык от всего этого: от гула турбин, от людей, которые говорят на другом языке, от состояния лёгкой эйфории. Он до сих пор помнит, что в детстве каждый перелёт и вагон поезда был путешествием вселенского масштаба. Отдельная маленькая жизнь, куда обязательно должны были попасть все игрушки, книги и много леденцов, из-за которых он впервые узнал, что такое стоматолог. Ещё больше воспоминаний. Не жизнь прошлым, а вечность опьянения.       В какой-то момент даже рукав, ведущий к самолёту, стал привычной картиной, но Антон до сих пор каждый раз задирал ворот толстовки или футболки, оголяя шею воздуху, плавящемуся на глазах. Или снегу, который хлестал по коже, пока он делал несколько глубоких вдохов, прежде чем шагнуть на трап.       Сейчас вокруг для него был не знакомый пейзаж бетонных джунглей, а романтично настроенные цветущие кустарники и крыши с коричневой черепицей. И Ира. Ира в лёгком платье с улыбкой на лице, которая может сравниться в яркости с канопусом. Есть куда расти, но уже слепит так, что солнечные очки не спасают. Антон её такой давно не видел.       Ещё вчера Ира нервничала, суматошно подбирая гардероб на недельную поездку. Антону казалось, что она забрала с собой половину их дома, не меньше. Знает он ещё одного такого паникёра, который на три дня брал большую сумку… Ей явно хотелось сделать побольше фотографий. Антон заранее устал от этого. Зато он наконец увидит все её наряды, ведь она точно будет щеголять по итальянским улочкам в летних пестрых сарафанах с ним на пару, потому что любовь к рубашкам никуда не исчезла, а летом приобрела законченный характер.       И хотя вещей у Антона было раза так в три меньше, чем у его спутницы, он тоже проникся царящей вокруг атмосферой, нацепив белые шорты и «разноляпую», как сказала Ира, рубашку, выставив чужакам на обозрение свои ключицы, которые были видны из-под расстегнутых верхних пуговиц. Он даже не жалеет, что потратил несколько дней своего отпуска на сбор справок и ксерокопирование документов, ведь это того стоило. Он не был в Риме ни разу и точно не парло итальяно, но в память ему впечатался Милан, — издержка визового процесса — где он вечерами гулял у собора и даже попал на какую-то тусовку, когда его приняли за студента местного вуза. Колоритный был опыт, ничего не сказать.       Италия — страна искусства, вдохновения и гениев, которые, не имея при себе таланта и пары грошей, создали культуру. Сколько бы книг Антон ни читал, все дороги, вымощенные латиницей, ведут в Рим, возвышая его всеми возможными и невозможными способами. И это неудивительно. Здесь тебя накормят, напоят и вдобавок подарят красоту, которую, к сожалению, невозможно вместить в объектив фотоаппарата. Комплимент от шефа, так сказать.       Антон вышагивает за своей суетящейся девушкой, и желание взять кисточку в неумелые руки не покидает его ни на секунду. Если бы не Ира, он мог бы назвать Рим спокойным городом. Повсюду, конечно, снуют такие же туристы, как и они, но это не давит, и даже шум от многоголосья не мешает думать о прекрасном и впитывать каждую деталь этого образа. Италия Ремарка. Сложенная из отрывков текстов о военной Европе страна, подчинившаяся в своё время нацизму из собственной глупости. Антон был уверен, что его не увлечёт военный роман.       Так и произошло. Его не волновали сражения и чужие раны, его трогало то, как чужое решение может разрушить жизнь многих. А сейчас он идёт по улицам, наполненным жизнью, по улицам, смывшим с себя чужие крики, и думает о том, насколько его это трогает. Антон берёт в руки телефон Иры — последний айфон, всё как подобает — и пару раз нажимает на экран, чтобы выбрать подходящий цветокор и настроить фокус. Он уже профессионал в этом.       Антон тыкает на белый кружочек и вспоминает о том, как Арсений сидел рядом с ним на парте и рассказывал о Ремарке. Он тогда так извинялся, когда случайно проспойлерил концовку книги, которую читал Антон. У него было очень забавное лицо. Антон думает, что Арсению бы тут понравилось. Они в этом с Ирой похожи. Оба любят фотографировать всё, что попадается им на глаза. Люди искусства. Антону до них далеко.       По крайней мере так говорит Ира, которая вовсю критикует его снимки и берёт за руку, чтобы на ломаном итальянском попросить явного туриста сфотографировать их у какого-то деревца, распустившего свою сочную зелень на радость людям. Антон объясняет на английском всё, что им нужно. Молодой парень, который осторожно берёт из руки Иры телефон, вообще оказывается французом. По нему видно, что он фанат багета и сдвинутых набок беретов. Антон против стереотипов, но ему смешно с Ириной привычки подражать улыбчивым поджарым итальянкам. Она прекрасна такой, какая есть. Жаль, что сама Ира этого не понимает.       Антон оглядывается вокруг, пока Ира смотрит лишь в экран телефона. В итоге они видят одно и то же: мощёные улочки старого города, маленькие окна, опутанные плющом, и вывески магазинчиков со всякой всячиной. Всё это Рим, который завертел их в пестрящем хаосе, временами замедляясь, как в тех понтовых кадрах, а потом снова кружил голову вездесущими цветами, апельсиновыми деревьями и аккуратно убранными тротуарами.       Первый вечер Ира с Антоном провели на открытой веранде кафе, встретив закат. Самый романтичный за последние полгода, пожалуй. И потом не могли найти в темноте свой отель, спрятавший вывеску за углом дома, хоть навигатор достойно вёл их к одной и той же точке, а они, немного пленённые просекко, раз за разом пропускали дверь. Самая пошлая и опьянённая ночь. Стоило следить за тем, сколько вина тебе подливают. От него только жарче стало, хотя Антон помнит, что его раз за разом подавали охлаждённым: таким способом жажду невозможно утолить. Разбросанные вещи и нежные руки на спине.       Что же было дальше? Сначала боль в ступнях и песок, а потом и Колизей, и Ватикан, и всё то, что люди типично ассоциируют с Италией. Собор Святого Петра, да, и итальянские улочки тоже были. Ира заботливо поправляла воротник своему парню, а тот вновь и вновь мял его, потому что вёл рукой по шее вниз, желая немного охладиться. Был поезд метро на синей ветке, в один из дней довёзший их до Сабаудии, где убежавшие на теплый песчаный пляж деревянные мостки сплелись с морской водой и невысоким холмом, гармонировавшим своим зелено-серым окрасом с ясным небом. Было жарко.       В самом городишке распростёрлись ряды мелких рыночков, и Антон не смог устоять, купив большую гроздь винограда, которая была съедена в абсолютной антисанитарии и с шансом заработать стоматит на следующее утро. Арсений бы точно такого не допустил, хотя Антон с каждым разом всё больше и больше пропускал его в свои мысли. У совести что, новый образ, сверкающий голубыми глазами? Или это он просто помешался?       Антон не хочет понимать, поэтому лишь встряхивает головой и пытается скормить Ире ещё пару виноградин. Один раз попал ей по носу. Не специально, просто это показалось забавным. Ира ударила его в ответ по плечу. У неё очень слабые и тонкие руки. Непривычная свобода. Антон тянет её за собой. Впереди плещущаяся о волнорезы морская вода — до того красивая и прозрачная, что иногда кажется, будто всё происходящее — творение сюрреализма. Он бы повесил такую картину у них в гостиной, но Ире больше по душе караваджизм.       В Сабаудии каждое здание выглядит по-итальянски, а почта с яркими красными рамами для окон и сине-бирюзовыми фасадами бросается в глаза ещё с начала улицы. Ира, сверкающая своей красотой в светлой юбке и кислотно-зелёном топе, что даёт отсвет на всех вечерних фотографиях, наверное, также бросается в глаза окружающим людям. Это всё делает смысл… Ира же делает типичную фотографию с двумя фужерами вина на фоне водной глади под шум нескольких белых яхт, затаившихся у скромной пристани. Здесь спокойно дышится.       Первые несколько дней Антон покорно вставал рано утром, чтобы успеть до потока туристов у достопримечательностей, и порядком удивился, когда в восемь утра у знаменитого фонтана Треви с вырезанными из белого камня колоннами и фигурами обнаружил, что не он один такой решил прийти заблаговременно.       Лаймовый мохито от приветливого дедушки, который очень активно рассекал руками воздух и быстро-быстро говорил по-итальянски, задал настрой всему дню. Добродушный такой житель Рима. Милый. Чаевые оставлять здесь как-то не принято, и это Антон понял быстро, но утро, которое началось с охлаждающегося напитка на одной из площадей, просто внутренне обязало его уйти, пожелав хорошего дня, до того, как дедок найдёт сдачу и ссыпет её в открытую ладонь.       Маленький жест большого человека. Нет, серьёзно, Антон здесь был самым высоким на постоянной основе. В следующий раз они с Ирой поедут в Нидерланды, чтобы он смог встретить своих собратьев и наконец-то вкусить холодного пива на обед. Антон пытается сделать это уже четвёртый день, но Ира только бьёт его по рукам, возмущаясь, и говорит, что это неэстетично и бредово. Хотя под последнее определение подходит скорее она сама, постоянно носящаяся с телефоном.       Иногда Антону кажется, что она не видела Италию не через объектив телефона, и он уверен, что Ира следующий месяц исправно будет выкладывать в инстаграм снимки из Рима и сторис, которые она кропотливо собирает. Только посмотрите, она в Италии не на неделю, а на целый месяц! Или на сколько там хватит памяти в её телефоне. Антон не стал говорить, что ей не к лицу эта показушность.       Пусть делает всё, что угодно, только помедленнее и побольше, чтобы Антон смог отдохнуть на ближайшей скамеечке рядом с ребёнком, лицо которого тоже озаряет понурость. Похоже, его окончательно достали все эти экскурсии. Ой, кажется, у кого-то мороженое упало. Теперь точно лица одинаковые. Только посмотрите, ребёнок, недовольный тем, что у него упало растаявшее мороженое, и Антон, на кроссовки которого оно и упало. Отстирал он их, кстати, только к вечеру в платной прачечной в отеле. Мог бы и дальше ходить в шлёпках, чтобы ножка дышала, но терпеть чужой возмущённый взгляд он больше не мог. И ведь не избавишься ни от кроссовок, которые стоят целое состояние, ни от Иры. Антон пытался.       Достаточно долго, раз Антон не замечает, как очередной переполненный событиями день заканчивается. Ложащийся на Вечный город закат медленно топит выступающие каменные пики и мраморные колонны в розоватом свете. Откуда-то донёсся звон колокола, принесённый легким ветерком. Шумят деревья, и Антон останавливается, оглядывая переброшенный через реку мост и вдыхая откуда-то взявшийся запах шалфея. Чихнул. Слишком яркий. По Тибру проезжает катер, и до немногочисленных пешеходов долетает звонкий гудок. Вот бы и в жизни всё было «уо-оу», когда очень хочется, но совсем нельзя, а можно.       Сумбурная мысль. Но большего от Антона ждать не стоило. За сегодняшний день его ноги сделали парочку выкрутасов по причине крайней возмущённости внезапной активностью: до этого циферка на шагомере не доходила и до восьми тысяч, а тут здравствуйте, получите двадцать пять, ещё и столько дней подряд. Мышцы начинают ныть, и Антон вместе с ними. Он недостаточно спортивный и выносливый для таких забегов по всему Риму.       Извините, у него нет шестнадцати кубиков пресса, как у Арсения. Антон не видел, конечно, но он уверен, что они там есть. И он абсолютно точно не хотел бы посмотреть на них. Ему скульптур с идеальными телами здесь хватает. И вообще, суть не в этом, не сбивайте. Антон тут жалуется на то, что даже самые любимые кроссовки — не постиранные, а более удобные, которые он прихватил с собой именно для таких дней, — не уберегли его от мозоли.       Устало выдохнув и глотнув воды, Антон двигается дальше за Ирой, что уже стоит, держа перед собой телефон, в середине моста, оперевшись о каменный резной борт. Ей нравятся красивые виды. И вся Европа в целом тоже. Самого Антона сейчас бы больше устроила круглая сырная вкусно пахнущая штука, чем речка и мостик с плесенью, ведь растущему организму нужно питаться не меньше трёх раз на дню.       Обняв Иру со спины, Антон предлагает идти дальше, но она настойчиво просит сделать пару кадров её на фоне собора и строит милую мордашку, дурачась перед камерой. Пара кадров, да, конечно. Молчаливо и очень усердно Антон выжидает с десяток поз, которые уже рябью встали перед глазами. Может, это потому, что Ира сегодня надела пёстро-желтое платье? Или он перегрелся ненароком, пока ждал мятный лимонад у столика кафе? Неважно, ему срочно нужно присесть, прилечь, примереть. Одним словом, покой. Ему нужен покой и что-то мягкое под попой.       Ира рассказывает о каких-то ракурсах, а Антон привычным движением сдвигает солнечные очки на волосы и морщит нос, на пару секунд прикрывая глаза. Закатные лучи приятно щекочут щёки, а Ира тем временем тянет его за руку дальше и дальше, бесстрашно сворачивая в маленький переулок. В глубине души Антон надеется, что её порыв обойти весь Рим закончится утром, и они наконец смогут поспать не до семи утра, а хотя бы до десяти. Отпуск должен быть отпуском, в конце концов.       Смотря вверх на стаи каких-то пташек и розоватое небо с редкими оранжевыми проблесками, Антон закуривает и выпускает дым, не переставая оглядывать здания, окружающие узкие дворики и улицы, на которых стоят велосипеды с корзинами и туда-сюда ныряют люди, переговариваясь на итальянском и обязательно всплескивая руками.       Оседающий в лёгких ментол помогает ему мужественно снаружи и горестно в душе переживать эти забеги, от которых отважные римляне были бы в шоке. Но у них были золотые сандалики с крылышками. Наверное, это удобно и значительно упрощает передвижения. Хотя нет, подождите, это случайно не Греция? Боже, всё, больше никакой истории, иначе у Антона в голове будет полная солянка. Не то чтобы он был против маминой домашней, но факты, которыми рассыпалась либо Ира, либо экскурсовод его утомляет.       А вот Иру утомляет вечный угрюмый вид Антона, который не понимает, что отдых в другой стране по умолчанию приравнивается к полноценному погружению в её культуру. Какой толк от того, чтобы лежать на кровати целыми днями и смотреть в телевизор, где балякают только на итальянском? Ира просто не понимала всего шарма мультиков, которые увлечённо смотрел перед сном Антон. Он, может, решил учить язык по мультикам — даже диплом со всеми этими техниками педагогики есть. Иногда ей кажется, что она отдыхает с ребёнком. Хотя именно от этого ребёнка она и хочет детей. Кто-то сверху явно над ней смеётся.       Ира, оглядев Антона, фыркает от дыма и «незаметно» сдвигается к его другому боку, чтобы неприятный запах не впитался в её одежду. Она не хочет, чтобы кто-то спутал её с прокуренной проституткой, не разглядев среди сигаретного дыма прекрасного личика. Ира крутится, осматривая всё вокруг, и поднимает руку, указывая на конец улочки. Антон начинает восхищаться архитектурой, но девушка просит его помолчать и, раскинув руки в стороны, торжественно объявляет, что они пришли на площадь, где сожгли Джордано Бруно.       Знает ли Антон, кто это? Нет. Отголоски школьного курса по истории закончились на гусях и на Ромуле с Ремом, поэтому вряд ли он помнит что-то ещё. Ну, вассал моего вассала — не мой вассал. Может, Жанну Д’Арк или Пипина Короткого тоже вспомнит с усмешкой на губах, потому что в памяти отложились истории, трепетно рассказанные учительницей, которая увлекалась и чрезмерно эмоционально выдавала как на духу и мифы об античных богах, и такие вот факты. Хорошая была женщина, жаль, что уволилась.       — Джордано Бруно был философом, поэтом, жил в эпоху Возрождения и яро защищал теорию Коперника, за что был сожжён по решению церкви. Мы пришли, — Ира, предвидев вопрос и удивлённо скользнувшую вверх бровь, немного поясняет. Для Антона это пустой звук. Как и вся её болтовня в целом.       Теперь вопросов стало ещё больше: в чём суть теории Коперника, эпоха Возрождения это век пятнадцатый, да? И что же такого католическая церковь нашла в мыслителе? Китовый голос из живота прерывает поток возвышенных мыслей о философских трактатах, призывая заглянуть в один из аутентичных ресторанчиков неподалёку.       — Ты меня слушаешь вообще?       — А? Да-да. Пойдём в ресторан? — Шаст делает пару шагов в сторону того самого ресторанчика, но его быстро притягивают обратно. Ира, отпусти и забудь, что прошло — уже не вернуть!       — Антон, мы ещё должны успеть на площадь Венеции. Я столько видела фоток на закате, там очень красиво.       Вертел Антон и площадь Венеции, и берег Тибра, потому что соблазн лечь спать, упав лицом в подушку, всё же выше. Но перед этим обязательно надо что-нибудь съесть и выпить. Он не алкоголик и горе не запивает, просто старается придерживаться стиля Ремарка, отголоски которого видит на каждом шагу. С ними приходят и отголоски кое-кого другого. Давно Шаст, кстати, книгу в руки не брал.       — Можешь меня послушать тоже? Я уже устал, давай зайдём и хотя бы перекусим. I can’t even take you out, мы питаемся перебежками уже третий день, я хочу есть, — максимально спокойно говорит Антон, мысленно уже несколько раз закативший глаза и недовольно сдвинувший брови. Арсений вот всегда уважает его желание поесть. Вкусняшки всякие оставляет. Вот, прямое проявление заботы или… Так, блять, неважно, чего, сейчас главное — еда.       — Успеешь поесть! — воодушевлённо восклицает Ира, остановившись. — И вообще, курить надо меньше, от этого аппетит пробуждается.       — Аппетит пробуждается, потому что я не обедал нормально сегодня, — усмехается Антон, ища взглядом урну. Он до сих пор держит в левой руке бычок, не в силах мусорить в таком месте. Посмотрите, какой культурный. — Я приглашаю тебя на ужин вот в этот ресторан, — указав на первую попавшуюся вывеску, Антон тянет Иру на летнюю веранду, где почти нет людей.       Массивная деревянная отделка и цветочная гирлянда создают приятное впечатление, а лоза, сползающая на крышу холщового тента, и маленькое лимонное дерево в кадке у входа вмиг придают этому месту уютного итальянского тепла. Какая эстетика. Ира, фас!       — Давай закажем в номер какой-то еды, когда вернёмся? — отцепив свою руку, Ира пренебрежительно предлагает отступной вариант и утыкается в телефон, мечась от его экрана к рдеющей полосе света на небе.       — А давай перестанем бегать, словно завтра твои площади и мосты пропадут, и наконец поедим пиццы? — язвит Антон, явно передразнивая. — Завтра будет закат, и послезавтра тоже. Я тебя прошу, не устраивай сцену из-за такой хуйни, — какой-то прохожий шарахается в сторону, потому что он взмахивает рукой, а в комбинации с великим русским языком создаётся ощущение, что затевает третью мировую или ещё что похуже.       — Ты не уважаешь меня и мои желания! Мы впервые здесь, а ты сегодня ходишь, как будто тебя обязали.       Так и есть, Ира, ты не дала ему поспать и утянула прочь из Сикстинской капеллы, где Антон, кажется, впервые от удивления и окружившей его красоты открыл рот. И всё ради того, чтобы успеть на какой-то уличный парад. Аргумент «он прикольный, я хочу историю записать» был неубедительным для Антона, который с упоением рассматривал расписанную стену и большой купол, утонувший в пастельных красках. Менее, чем за неделю он наэстетировался до конца своих дней.       — Ты делаешь то же самое!       — Я хотя бы пытаюсь создать нам романтическую обстановку, потому что ты обещал меня свозить в Рим, когда мы только познакомились, — насупленно перекрестив руки, Ира перехватывает свою сумочку и прибавляет шаг, а Антон не знает, что ему делать. Боже, как же он устал от этого. Умеет она испортить такой вечер!       — Знаешь, после шести вечера в Италии принято есть пиццу и пить апероль шприц, так что романтика через край плещется.       — Антон!       — Haven't I given enough? — выдыхает Антон.       Ира этого не слышит, но у неё явно либо врождённый дар чтения мыслей, либо в одном из зрачков сканер людских эмоций, потому что она разворачивается и с самым непримирительным видом выслушивает всё, что говорит ей Антон. Она понимает, что он устал, но не хочет тратить время на что-то, что не обогащает её духовное составляющее. Человек выше сытости, как же, только вот автор этой цитаты немного убийца и немного пьяница, а так да, Ир, восхищайся дальше.       — Послушай, мы всё успеем, а если не успеем, то сходим завтра, обещаю, — спокойным тоном повторяет Антон, стоящий на своём. Ира вздыхает и всё-таки присаживается за столик на открытой террасе.       Шаст улыбается ей, но не решается предложить зайти внутрь, где вовсю работают кондиционеры. Ире явно будет спокойнее здесь, на свежем воздухе, рядом с архитектурой, которая так радует электронный глаз её телефона.       — Что будем? — Ира фотографирует их, приторно улыбаясь, и чуть хмурится, когда Антон растопыривает свои пальцы в знаке победы. Ладно, это не самое страшное.       Ира вешает сумочку на стул и берёт в руки меню. Антон тянется, чтобы убрать её подальше: не Иру, а сумочку. Италия Италией, но карманники найдутся везде, а аккуратная вещица дамы может приглянуться ещё кому-то, кроме неё самой.       Через пару минут к ним подходит официант, что-то спрашивая на итальянском. Ожидаемо, в Италии-то. Антон так не умеет. Хотел бы, но, к сожалению, кроме английского с русским не может похвастаться блестящим туристическим языком. Надо было хотя бы почитать про все эти бонжорно, белл и чао, которое и привет, и пока, как он заметил. Универсальные итальянцы, умно, очень умно.       Вот Ира подготовилась, поэтому иногда красовалась перед итальянцами, накручивая прядь длинных блондинистых волос на палец, когда заказывала что-то простое. Не то чтобы это было прямо эффектно, но Ира оставалась довольна, думая, что её акцент никого не смущает. Антон не стал уверять её в обратном и надеялся, что её истории в инстаграме не смотрят настоящие итальянцы — они бы точно посмеялись с несуразности фраз.       Сам Антон редко что-то выкладывает: в основном то, что ему действительно понравилось, а не просто считалось достоянием искусства по не понятной никому причине. Но он так же, как и Ира, смотрит всех, кто заходит посмотреть на него. Вот такой ответный сталкинг, дамы и господа. Антона не удивляет, что его истории смотрят друзья со Штатов или детки из уже одиннадцатого «А», первый вопрос которых был чем-то вроде: «Antony, have you robbed the bank to go there? The address of the casino, pls». Шаст отправлял им в ответ не понимающий ничего на свете смайлик, решая сохранить интригу.       Оксана, отвечающая на каждую сторис и постоянно ставящая лайки на фотографии, его тоже не удивляет. Она достаточно явно выражала своё восхищение. Но в списке просмотров всегда присутствует аккаунт Арсения. Антон нервничает из-за этого и старается выкладывать красивые фотографии, на которых нет его улыбающегося лица. Он не знает, зачем вообще обращает на это внимание, но ему ужасно неловко. Ещё хуже становится, когда Шаст ловит себя на очередной мысли об Арсении. Как сейчас, например. Ужасно, надо перестать, потому что сейчас у Антона Ира и внимательно смотрящий на него официант, но никак не Арсений.       — We'll have a double pepperoni, one Garibaldi and one Americano, please.       Вот, правильные разговоры и мысли о еде! Когда речь идёт о ней, мир объединяется. Тут понятно и без слов. То, как Антон, облизываясь, выбирал пиццу, достойно фотографии в семейном альбоме.       Официант понятливо кивает, на пальцах объясняет, что минут через пятнадцать наступит гастрономический экстаз, и убегает обслуживать столик в другом конце веранды. Логика расстановки рабочих зон блестящая, думает Антон, оглядывая деревянную дверь в основное здание ресторана, окрашенную в тёмно-зелёный.       Но все его мысли исчезают, как только на стол ставят пиццу с идеально круглыми кусочками салями. Честно, Антон воочию увидел бога. Это лучше, чем холодное пиво в самый жаркий день. Очень достойный комплимент, учитывая то, что Антон уже который день хочет втихую купить себе бокал пива. Ладно, никакая Турция не стоит того, чтобы не вкусить эту прекрасную пищу.       Ира смеряет Антона скептическим взглядом, понимая, что он скорее пицце сделает предложение, чем ей, поэтому даже не старается заговорить с ним, а молча пьёт свой коктейль, ожидая того самого момента, когда Антон позволит ей взять первый кусочек. Она хотела быстро перекусить, а не наблюдать за тем, как он абсолютно некультурно облизывает пальцы, или слушать от него же серенады, которые он распевает кусочку пиццы.       Ира уже пятый год не понимает, за что ей всё это. Ну, зато Шаст милый и смешной. Как вы поняли, оправдания у неё заканчиваются быстро. Как и терпение Антона, который отворачивается, только чтобы не видеть, как Ира постоянно посматривает на часы. Вон, лучше поглядите, какое окно охуенное. Нет, правда, рама просто шик. А цветочки-то какие!       Такого игнорирования Ира долго не выдерживает, поэтому тихо говорит о том, что они сейчас доедают и возвращаются в отель. Зелёные глаза, метнувшись, искренне её благодарят. Человеку для счастья мало надо: пицца, сон и мультики на итальянском. Всё это было исполнено по очереди. Сначала Антон съедает почти всю пиццу, потому что Ира ограничилась двумя кусочками, затем вприпрыжку — откуда только у человека силы — добирается до кровати и утыкается в белые мягкие подушки.       До мультиков не доходит — Антон моментально вырубается, даже не замечая, как Ира несколько раз кладёт на него свои вещи, перелезает через него и чем-то гремит в ванной. Абсолютное игнорирование и крепкий сон. Дорвался. Но долгожданная нега длится недолго. Около восьми часов, если уточнять.       Восходящее утреннее солнце лениво бросает свои лучи сквозь полупрозрачную персиковую занавеску. Тепло. Ира рывком отдёргивает её, пропуская свет во владения их номера, а Антон, услышав хлопок ставни, лениво переворачивается на другой бок, закрывая ладонью глаза. О, нет, дорогуша, он не встанет, даже не мечтай. Ему снилась прекрасная большая пицца и холодное пиво, а также удобный синий диван и лопоухий пёс, пускающий изо рта радуги.       Да простит его Люк, но Антон никогда не был кошатником. А вот Ира — да, как и её лучшая подружка Дарина, с которой пушистый говнюк сейчас и остался. Вы не подумайте, он любит Люка, но только когда тот спит, приятно урча, и греет его ноги своими обширными габаритами. Антон не шеймит его, он вообще за толстых котиков. Они намного милее лысых и худых. Вон, Арс с одним из них фотографировался — так это просто жуть. Ну, не Арсений, — он очень даже симпатичный — а кот.       — Антон, вставай.       Ира любезно прерывает все мысли Шаста и тормошит его за плечо, но он, пробормотав что-то максимально невнятное, лишь сильнее натягивает лёгкое покрывало, желая скрыться в нём с головой. Правда, мама когда-то сказала, что так можно задохнуться, поэтому риск не оправдан, но Антону всё равно. Лучше это и мысли об Арсении, чем утренние похождения на голодный желудок.       — Ир, я никуда не пойду.       — Ещё как пойдёшь! Осталось два дня, а мы столько мест не посетили, — Ира поправляет полотенце на голове, продолжая проявлять свою природную упёртость. Антон наконец разворачивается в её сторону и жмурится от ударившего в глаза яркого света. Двоится. Не очень прикольно. Как и планы на сегодня.       — You're gonna leave me with sleep deprivation after this vacation… — Антон стонет и снова отворачивается, но Ира не сдаётся и залезает на кровать. Всё, сейчас ещё и бить начнёт. А это уже домашнее насилие! В прогрессивной Италии точно для этого есть какая-нибудь статья.       — Хватит же спать! Рано вчера легли.       — Люди в отпуске тем и занимаются, что спят, когда им не надо на работу и по делам. Piss off please, — Шаст накрывается сверху подушкой, чтобы наверняка. — О, Роза, оставь меня на этом Титанике и иди сама по своим ебучим музеям!       — Как тебе не стыдно, — Ира подбирается поближе, вцепляясь пальцами в подушку, слегка давя на неё. — I'm gonna strangle you, understood?       — Давай, это лучше, чем таскаться с тобой весь день, — Антон даже не сопротивляется, лишь чуть пихает Иру в ногу, чтобы не переборщила. Шутки шутками, а умирать он пока не хочет.       — Всё, Антон, поиграли и хватит. Wake the fuck up! — Ира тянет подушку на себя, но сил ей не хватает, потому что Шаст удерживает эту небольшую преграду между ними. Русские не сдаются! Антон, который хочет сегодня только есть и спать, тоже.       — Никуда я не пойду!       — А вот и пойдёшь.       — Нет, Ира.       — Да!       Ира перехватывает подушку с другой стороны и предпринимает новую попытку. Удачную? Ну, это как посмотреть. Антон всё же отпускает подушку, но Ира, не рассчитав силы, падает на спину и едва не сваливается с кровати. От падения её спасает Антон, успевший схватить её за руку. Он снова делает жест человека-паука с тихим «пф». Ира смотрит на это и сдувает длинную прядь со лба. Как же он её достал.       — Эй, за что? — Антону прилетает первый удар подушкой, затем ещё и ещё. Он прикрывается руками, но Ира, похоже, вездесущая, потому что заезжает коленом по рёбрам. Шаст думает, что она специально.       — Как же я устала от тебя! You're always trying to spoil everything, Gosh, stop being that childish!       Ира останавливается, тяжело дыша, и выглядит так, будто это её колошматили. Полотенце окончательно слетает и лежит теперь на краю кровати. Мокрые пряди прилипают к её красному лицу, а она безрезультатно пытается привести их в порядок.       — Мы сейчас собираемся и идём. И я не хочу слышать твоих возражений. Выбирай: либо я, либо твоя грёбаная лень и обжорство.       — Ты серьёзно?       Антон улыбается, осматривая Иру, а затем протягивает к ней руку, чтобы погладить по волосам. Та бьёт его по руке и встаёт, направляясь к чемодану. Она всегда выбирает одежду перед тем, как пойти укладывать волосы и делать макияж. Ира упрямая и строго следует своим привычкам.       — Ты, блять, серьёзно? — Антон повторяет вопрос уже более раздражённо, в ответ получая кивок. — Охуенно, Ир, мы докатились до ультиматума. Что дальше? Я либо беру тебя в жёны, либо уёбываю из нашей квартиры? Уже продумала, как Люка делить будем?       — Shut the hell up or I'll gag you!       Ира оборачивается и кидает в него какой-то тюбик с кремом, и тот успешно прилетает ему в плечо. Видно, Антон исчерпал свою ловкость на сегодня, хотя он и не пытался уворачиваться.       — С тобой же по-другому нельзя. Тебе плевать на меня и на то, что я чувствую! Ты ёбаный эгоист, Энтони, делаешь всё только для себя любимого. Ты увёз меня, а теперь попрекаешь тем, что я требую от тебя хоть капельку внимания. У нас совместный отдых, понимаешь? Я жду от тебя любви, а не нытья о том, что ты устал ходить!       Ира уже не пытается контролировать свой голос. Она кричит и плачет, бросая в Антона всё, что попадётся под руку. А он молча сидит и смотрит на неё.       — Go ahead! Tell the fuck up what do you sincerely think of me and my terrible love violations. Я же у нас самая плохая, заставляю тебя что-то делать, а не отлёживать бока с бокалом пива наперевес. Ты всегда винишь только меня, хотя единственный, кто всё испортил, — ты.       — Легче стало?       Шаст спокойно скидывает на пол всё, что бросила в него Ира, и встаёт, подходя к ней. Она дышит глубоко и сжимает кулаки, будто хочет разбить что-нибудь. Ебало Антона, к примеру. Сам он видел её такой только один раз за все пять лет отношений. Это была их вторая крупная ссора, когда она не смогла сдержать эмоции в узде.       — А теперь послушай меня.       Антон наклоняется, протягивает руку, перехватывая флакон с духами, участь которого — улететь в стенку, и ставит его на тумбочку рядом. Он их ей подарил на восьмое марта, поэтому прекрасно знает, сколько они стоят.       — Меня заебали ты и твои прихоти, которые я должен исполнять каждую минуту. Можешь винить меня во всём, но не я ебу тебе мозг постоянными ссорами. Я уже из дома специально ухожу, чтобы тебя не слышать. Хочешь ставить ультиматумы? Валяй, но тогда я тоже поставлю. Либо мы расходимся, либо ты засовываешь свой нарциссизм себе в жопу и вспоминаешь, что ради этих отношений не ты пашешь как проклятая, а я. Поняла?       — Ты? — Ира шипит, словно змея, и делает шаг вперёд, толкая Антона в плечи. Он пытается перехватить её руки, но Кузнецова выкручивается и, всхлипывая, толкает снова. — Да я лучше одна останусь, чем буду потакать такому, как ты. Напиши мне, когда откроешь глаза и поймёшь, насколько много сил и времени я трачу на тебя.       Ира утирает слёзы ребром ладони и обходит Антона, направляясь в ванную. Он издаёт истерический смешок и зарывается пальцами в волосы. Боже, она когда-нибудь доведёт его. Как нелепо сейчас вся картина выглядит со стороны. Антон стоит один в нелепых трусах с лисичками, а вокруг будто реальная война произошла. Он садится на кровать и смотрит в окно, пока в ванной методично шумит фен.       Антон понимает, что может всё исправить сейчас, если подойдёт и извинится, но он так устал. Отдых с Ирой, который начинался сказкой, превратился в его персональный ад. Шаст даже не мог от неё уйти, чтобы успокоиться, поэтому не горел желанием идти и просить прощения на коленях: меньшего она от него и не ждёт. Он понимал, что тоже виноват во многом, но не мог переступить через себя. Антон устал.       Он повторяет это себе как мантру, но ничего не меняется. Становится только хуже: они оба зарывают друг друга всё глубже и глубже. Даже самый действенный способ на них больше не работает. Хотя как вообще можно разговаривать, когда вам хочется лишь кричать друг на друга? Шаст рад, что добился хоть чего-то от Иры. Её каменное спокойствие угнетало его, заставляя думать, что он и правда один виноват. После её криков стало легче. Они оба виноваты, но Антона достало вечно уступать.       Теперь очередь Иры. Но она не признаёт этого, поэтому игнорирует присутствие Антона ближайшие сорок минут, пока собирается. Ира не просит застегнуть своё платье, как делает это обычно. Оказывается, что она спокойно дотягивается до бегунка. Антон так и знал. В данном раскладе дел это кажется смешным. Ира берёт свою сумку и уходит. Молчание и тишина. То, что нужно Антону.       Он откидывается на кровать и прикрывает глаза. Теперь бы ещё отогнать поток мыслей, крутящихся в голове. Этого достаточно для его морального спокойствия. Но не зря кто-то умный сказал, что человек не может не думать. Антон тому живое подтверждение.       Он снова и снова прокручивает в своей голове произошедшую ссору, пока не натыкается на другую. Хотя её сложно назвать таковой. Лязг кашпо, настолько сильный тремор рук, что свои начинают трястись, страх, непонимание и неловкость, Арсений. Знаешь что, Арсений? Свали нахуй из этой головы, пожалуйста. Прояви свою чуткость, которая помешала тебе когда-то спокойно поговорить, но не помешала всё испортить. Даже хорошо, что ты этого не слышишь. Антону не придётся брать свои слова назад. Но ты лучше уходи. Сейчас не время.       Кто такой Шаст, чтобы его слушать? Арсений не ушёл, и к нему прибавилась долгожданная тишина, которая вмиг начала давить. Что же ты, Антоша? Ты же этого добивался, так что наслаждайся. Антоши хватает только на то, чтобы одеться и вновь улечься на кровать. Сон не идёт, поэтому он просто включает телевизор. Мультики на итальянском. Замечательно. Но даже эти прекрасные создания не могут восстановить его настроение. Остаток отдыха безбожно просран.       Антон сразу же понимает, но в сознании это укрепляется только тогда, когда Ира возвращается в номер ближе к ночи с бутылкой вина. Она допивает её, переодевается и ложится спать. Даже не попросив выключить свет. Антон делает это сам, а потом поворачивается своей спиной к чужой. Давно они так не спали. Следующая — последняя — ночь исключением не становится, как и утро. Антону стало позволено проваляться целый день в кровати. Это он и делает, только пару раз спустившись в небольшой ресторанчик у отеля. Дёшево, сердито, но невкусно, да и аппетита нет.       Только к вечеру Ира напоминает, что завтра они улетают, и это первый раз, как она заговаривает с ним. Будильники поставлены и спустя семь часов отключены. Вылет с самого утра — единственные прямые билеты, чтобы не заморачиваться с пересадками. Самолёт, улыбчивые стюардессы, крикливый ребёнок, багаж, такси, жуткие пробки на выезде и наконец дом. Тишина. Даже Люка здесь нет: он всё ещё у Дарины. Антон с Ирой расходятся по разным комнатам. Здравствуй, любимый диван, Шаст даже скучал по тебе.       Так и проходит ещё три дня, заставившие Антона нервничать. Подумать только, постоянная нехватка часов в сутках — плохо, потому что нет времени на отношения; много свободного времени — опять плохо, потому что теперь в этой квартире, кажется, обет молчания и льющаяся потоком бессловесная неловкость вперемешку с недовольством. Пустяк, конечно, но Антон чувствует дискомфорт от того, как они с Ирой молча едят, молча сидят и ложатся спать, не поцеловавшись ни разу.       Они никогда так долго не были в ссоре. Он пытается поговорить с Ирой, но она разрезает воздух всякий раз, говоря ему о том, что не хочет с ним разговаривать. Иронично. Бокал и море работы. Шаст никогда не ощущал себя настолько одиноким, хотя за несколько дней практически безвылазного отпуска пересмотрел все видео из раздела «позже» на Ютубе и успел перелайкать многочисленные летние фотографии друзей.       С кадров на него смотрели ребята из университета, счастливые, загорелые, в обнимку с досками для серфинга или со смешными лицами. Антон мимолётно радовался, а потом, переводя взгляд на Иру, поникает вновь. Она запрещала подходить к ней, а вернувшийся со своего мини-отпуска Люк пародировал хозяйку, шипел и не давался в руки.       Молчание прерывается в пятничную ночь, когда Антон просыпается из-за тихих всхлипываний рядом. Он открывает глаза и видит Иру, сидящую рядом с ним. Часы на её правой руке загораются, как только она тянется навстречу. Три часа ночи. Самое время для откровений. Антон прижимает к себе девушку, которая рыдает и шепчет о том, как ей больно. Половину её слов заглушают всхлипы, но он всё понимает. Шаст чувствует то же самое. Только почему-то он не может сесть и тоже поплакаться об этом, ведь Ира не оценит этого.       Смотрите, голубки поругались и сидят коллективно пускают слёзы. Смех смехом, а Антон смотрит на то, как медленно разрушаются их отношения, и чувствует, что распадётся вслед за ними. Он не хочет отпускать Иру, она — так подавно, поэтому сжимает его плечи со всей силы, впиваясь в них короткими ногтями. Так они и докатились до похода к семейному психологу. Антону тошно, но он сжимает женскую руку в своей и терпит. Нервирующий яркий свет, ваза с дешёвыми камушками и сидящий напротив них двоих кавалер, вид которого уже говорит о том, что к нему заявляться не стоит.       — То есть вы неоднократно разговаривали друг с другом, но приходили к тупику? — Стас Шеминов. Семейный психолог. Муж лучшей подруги Иры. Антон сидит напротив него и держит себя от того, чтобы встать и уйти.       Он со Стасом был знаком и до этого. Не самые приятные воспоминания с совместного хэллоуина. Самый скучный праздник в его жизни. Даже объяснять не хочется почему. Достаточно перечислить всех гостей. И пусть это было во времена, когда он даже толком с Ирой не виделся постоянно, до сих пор помнит, каким отвратительным вышел тот день. Шеминовы, прилетевшие к ним в гости. Спасибо, больше не надо.       Антон крутит головой. Так, он здесь только ради своей девушки и их отношений, только ради того, чтобы она больше никогда не рыдала в его объятиях и не говорила о том, как ей страшно. Надо сконцентрироваться на этом. Шаст не может сказать, что любит Иру как раньше, но ощущает те же чувства, что и она. Он хочет помочь, но не знает как, поэтому соглашается сразу же, стоит ей только предложить пойти к семейному психологу.       Печально то, что их постоянная практика и теперь повторяется, но за деньги и с меньшим рвением выяснять, кто виноват. Антон и предположить не мог, что всё это уже после десяти минут сеанса будет казаться абсолютным бредом.       — Да, — Ира кивает, придвигаясь чуть ближе, будто Стас не человек в белом, — Боже, это ужасно выглядит, правда, — а фея крёстная, которая одним взмахом волшебной палочки решит все сущие и несущие проблемы.       — В чём же тогда дело? — Шеминов важно подпирает подбородок и смотрит на Иру, которая лишь хлопает глазами. — Я хочу услышать сначала вашу версию, Ира, а потом вашу, Антон.       — Он меня не слышит, — Ирина отпускает мужскую руку и снова ёрзает. Дорвалась. Её хлебом не корми, дай описать по пунктам, как и где он всосал, и почему Антон не идеальный парень, а чучело огородное. Антон снова вспоминает, зачем он здесь, но это ему не помогает.       — Попрошу вас приводить примеры.       — Я не хотела уезжать, и Антон прекрасно знал об этом, — Ирина закидывает ногу на ногу и продолжает, склонив голову. — Это во-первых, а во-вторых…       — Ты была не против, — Антон поворачивается к ней и повторяет то, что говорит ей каждый раз, когда она заводит эту тему. Заезженная пластинка с протёртыми дорожками. Ужасный звук и фальшь. — Переезд — наше общее решение.       — Нет, дорогой, я у нас жена декабриста: поехала за тобой, только потому что тебя неугомонного не остановить, — Ира отмахивается от Антона, словно он надоевшая муха, не давая ему и слова вставить в ответ. — Он мало уделяет мне внимания, и мне иногда кажется, что я его не интересую.       — Что вы думаете по этому поводу? — Стас кивает Антону, который разводит руки в стороны, мол, пусть Ира и дальше говорит, раз начала. — Я повторю, что мне важно знать обе стороны. Я не встаю на какую-то одну.       Враньё, кстати, Антон уверен, что правой в итоге окажется лучшая подруга жены Стаса. Просто потому что. Никогда не ходите к знакомым вам психологам, серьёзно. Шаст и так не фанат всего этого, — хотя он бывал пару раз у психоаналитика — но предсказуемость разговора угнетает его ещё больше. Антон пытался сказать об этом Ире, но кто его послушает? Ах да, Стас.       — Я хочу выслушать вас обоих и подтолкнуть к конструктивному диалогу, который у вас до этого проходил не слишком гладко.       — Я не могу тратить на неё всё своё свободное время, потому что у меня есть ученики, собственные интересы и порой желание отдохнуть в одиночестве, потому что я устаю от неё и её постоянных концертов по пустякам.       Антон рассказывает всё как есть, стараясь не смотреть в сторону Иры, которая закатывает глаза и вздыхает. Они уже выяснили, что она не считает все причины их ссор пустяками, и приняли это как данность, хотя игнорирование желаний Антона было полностью проигнорировано. Нам же мало иронии, так?       — А что у вас в сексуальном плане? — Стас складывает руки в замок, будто ему действительно интересно. Антону вот тоже интересно, как он в свои неполные тридцать так быстро облысел, но он же не задаёт нетактичных вопросов.       — А какое это имеет отношение? Мы не разговариваем, когда трахаемся. У нас нет фетиша на грязные разговорчики, а у вас? — Шаст вежливо улыбается, но тут же прекращает, как только Ира ударяет его в бок. — Вот, пожалуйста, у нас домашнее насилие, давайте лучше поговорим об этом.       — Антон, перестань, — цедит девушка сквозь зубы, а потом отворачивается, продолжая. — Так, ну, раньше, — Ира не успевает договорить: Антон закрывает её рот рукой и блаженно выдыхает.       — Слышите? Тишина, — Ира снова начинает драться, но теперь очередь Антона отмахиваться от неё. — Я не вижу смысла рассказывать о том, что происходит у нас в постели.       — Хорошо, я молчу, — Ира цокает, но делает вид, будто только что не была готова растрепать первому встречному — ну, ладно, десятому встречному — о том, сколько раз в месяц они занимаются сексом. Слава Богу, пронесло, а то она точно бы предоставила Стасу статистику её неудовлетворённости. Ну, а что? Не только у неё болит голова. Антона тоже может преследовать обычная человеческая мигрень!       — Тогда я могу спросить о том, удовлетворяет ли он вас обоих? — зря Шаст об этом подумал. Вселенная схлопнулась, мысли материализуются, слепая предсказала конец света.       — Давайте вы это обсудите без меня? — Антон встаёт и огибает диван, намереваясь выйти.       С него хватит. Он молодец, продержался двадцать минут. Старался ради Иры, но, извините, обсуждать где, когда и как они спят, не намерен. Дома, в кровати, избегая экстремальных и открытых мест. Позы обычные, никаких кобр, крабов и водопадов. Он вам не гимнаст.       — Антон, сядь, пожалуйста, — Шаст оборачивается на Иру, но ладонь с дверной ручки не убирает. — Ты мне обещал, помнишь?       — Fine.       Антон разворачивается и вновь садится на белоснежный диван, недовольно закатив глаза. Так и хочется на него что-то пролить. Белый цвет его нервирует.       — Секс у нас во, — Шаст поднимает вверх большой палец и продолжает. — Теперь вернёмся к чему-то нормальному? Открывай свой блокнотик. Мне не нравится, что она во всём винит меня и не понимает, что я тоже пиздец как устаю. Ир, пойми, пожалуйста, мир не вращается вокруг тебя одной, и я стараюсь уделять тебе столько своего внимания и времени, сколько могу, чтобы свою жизнь вести своей, а совместную — совместной. Я не могу разорваться и не могу пахать по тридцать часов в сутки, — Антон откидывается на спинку и переводит взгляд на Стаса. — Думаю, вам этого будет достаточно, начинайте!       — Я бы хотел, чтобы вы относились к нашим сеансам серьёзнее, — Стас примирительно разводит руки в стороны. Поразительно, у него получилось удивить Антона: он и не думал, что его может ещё больше тошнить от Шеминова. Шаст удивляется, видя, как люди ходят над пропастью во ржи, и, похоже, расценивают манеру речи этого странного типа.       — О, поверьте, за такие деньги я достаточно серьёзно к ним отношусь, — Антон криво ухмыляется, даже не скрывая в голосе нотки издевательства. Недолго музыка играла, недолго Антоша под чужую дудочку плясал. За последние несколько месяцев он стал менее терпелив. Удивительные изменения.       — Антон, — Ира одёргивает его, заставляя замолчать и отвернуться. Глубокий вдох и выдох, Антош, ты действительно обещал. — Видите? Мне иногда кажется, что я одна пытаюсь вытащить эти отношения из ямы.              — Что вы думаете по этому поводу, Антон? Вы согласны с Ирой? — да, пусть там дальше и валяются.       — Нет, я хочу всё исправить. И я пытаюсь всё исправить.       Антон устало проводит рукой по лицу. Не прошло и половины сеанса. Ужасная выдержка.       — Другое дело в том, что она зациклилась на паре проблем и припоминает мне их раз за разом, а я продолжаю как попугай говорить одни и те же ответы. Я похож на того, кому всерьёз нравится день ото дня тратить время на переливание из пустого в порожнее? Ты говоришь, я время не уделяю тебе? Так учитывай то, которое мы тратим на болтовню без сути.       — Это не пустая болтовня, Антон. Я пытаюсь говорить с тобой, но ты меня не слышишь даже сейчас, — Ира качает головой, шмыгая носом. Ещё немного, и Антон начнёт думать, что её слёзы — манипуляция, потому что он не узнаёт в девушке рядом с собой прежнюю спокойную Иру. Либо его с самого начала обманули, — точнее жёстко наебали — либо это делают сейчас. — Понимаете, я пытаюсь наладить наш контакт и высказывать свои мысли, но Антон лишь кричит на меня и грозит разрывом.       — Не было такого! — он цепляется руками за обивку дивана, сжимая её. Это начинает переходить все границы. — Я просто ответил на твой ультиматум своим, потому что ты заебала меня.       — Антон, я попрошу вас держать себя в руках и не повышать голос на даму, — Стас встревает в разговор, перебивая. Вау, да ты у нас действительно суперпсихолог. Пять балов на Профи.ру. — То, что вы ставите ультиматум, говорит о том, что вы не уверены прежде всего в себе, из-за чего ваша вера в отношения гаснет. Вы понимаете это?       Антон ничего не понимает, но кивает, прежде приподняв бровь. Он не глупый, просто Шеминов ещё с начала сеанса начинал винить его во всех грехах. Если они с Ирой ждали, что Антон действительно поверит в эту чушь, то — бам! — ошибка, гейм овер, конец, четыреста четыре и всё в таком духе. Он не был азартным игроком, — врёт, у него был плачевный покерный турнир — но поставил бы все фишки на то, что Ира уже успела рассказать Дарине, насколько ужасной была поездка в Рим, а та пересказала всё своему муженьку, который сейчас сидит перед Антоном, полностью вовлечённый в разговор с одной только Ирой.       Антон пропускает некоторые фразы мимо ушей и старается соглашаться на всё. Он надеется, что Ира выговорит весь свой запас обвинений и перестанет каждый вечер закатывать скандалы. Хотя следующий сеанс у них только через неделю. Ира точно не дотерпит: трубы прорвёт, и затопит весь дом. Если Антон не умрёт от того, что его задушат ночью подушкой, то точно увидит свет в конце канализации. А что? Удобное место для того, чтобы спрятать его бездыханное тело.       Жаль, надгробия не будет. Он был ужасным парнем, поэтому я утопила его в реке своих фальшивых слёз и обвинений, а он вёлся, потому что Антошка у меня не каменная стена, а сентиментальная клуша. И внизу обязательно будет красивая подпись Иры со множеством завитушек и точек. Сразу будет видно, что убийца — искусный человек, а мотив полностью оправданный. Вот только никто не поймёт, почему такой ангельский цветочек встречался с таким говном, которое даже для удобрения не годится.       Антон тоже не понимает, зачем они продолжают быть вместе, если всем вокруг видно, что в этих отношениях оба затухают, а не искрятся словно лампочки на новогодней ёлке. Он уже несколько дней думает об этом, но пришёл лишь к выводу о том, что ему слишком страшно. Неизведанному будущему Антон предпочитает удобное прошлое и настоящее, мужественно терпя всю боль, бьющую по сердцу день за днём.       Антон боится принять тот факт, что каждый день он думает не об Ире, что где-то внутри больше не теплеет при каждом прикосновении, а от тонких пальцев на его животе больше не бегут заманчивые мурашки. Он не хочет понимать очевидного. У него не стокгольмский синдром, а синдром глупца, который и шага в сторону сделать не может. Антон говорит себе об этом день за днём, но будто всё больше и больше зарывается. Причём самостоятельно. Молодец, Антош, заживо себя похоронить намного удобнее, чем сказать, что разлюбил.