Международная яма

      В определённый момент всё дошло до пика. Айсберг, верхушку которого настойчиво игнорировали, воспринимая как что-то достаточно неважное, всплыл, явив себя во всей красе, и оказалось, что ссоры, подозрения и недоговорки никуда не исчезли: они цеплялись день за днём, нарастая как кристаллики льда на снежинке, только этот ледник нельзя было сломать или согреть теплом рук.       Даже доменная печь, восседающая в своём белоснежном кабинете, не помогла. Священный Титаник, распевающий my heart will go on и дальше по тексту, стремительно приближался к своей будущей гибели. Никакой уголь, спички и зажигалки не помогли ему.       Наверное, было бы более действенно зажечь всё из ранее перечисленного, а не просто бросать во врага с именем «последствия», но кто же догадается до такого? Любой здравомыслящий человек? Хорошее предположение, но не будем забывать о том, как паника отчаянно может застилать нам глаза. А на этом кораблике было всё: страх, надежда, горечь и остатки любви. Ни шлюпок, ни огня — никакого пути к отступлению.       Звучит горестно и безлико, но давайте всё же начнём с начала. Не с того самого момента, когда Антон впервые взял Иру за руку, и не с того, когда она потянулась, чтобы поцеловать его. Нет, мы начнём немного позже, но вы точно уловите суть происходящего.       Итак, всё действительно не предвещало беды, когда Антон, закинув ногу на ногу, развалился в ярко-красном кресле, повёрнутом ко входу правым боком, — всё из-за того, что над левой частью нещадно надругался Люк, порвав её в клочья; вот что будет, если постоянно забывать про когтеточку, записанную в список покупок ещё в начале зимы, — и читал книгу. Он осознанно занимался эскапизмом в попытках не жалеть себя и в порывах скрыть реальность за глянцевой обложкой. И кто же тебя этому научил, дорогой?       Изменения в Антоне были видны на лицо. В прямом смысле. Он не высыпался и плохо ел. Шаст даже не задумывался о том, что когда-то с ним произойдёт такое, потому что он был заядлым представителем чревоугодия и остальных шести смертных грехов, за которые нужно не второе пришествие устраивать, а на кол сажать. Действенное оружие, кстати, сразу двух зайцев убьёт, точнее трёх: вампиров, людей и этих самых зайцев. Антону пухлых кроликов не жалко, они не такие милые, как вы все там думаете: один из них однажды намеревался отгрызть ему палец. Вы представляете, какой это удар? В семь лет чуть не потерять указательный палец.       Это мы к тому, что Антон не мог проводить всё своё время, листая эти ваши тик токи. Алгоритмы явно посмеивались над ним, подкидывая в ленту не милых котиков, а кроликов. Извините, но перешагнуть через собственный страх он пока был не в силах. Во Вконтакте ему было скучно, — он перерос возраст агрессивных споров в комментариях — в телеграмм никто не писал, а в инстаграм Антон предпочитал не заходить, потому что его ленту перекрыл одиннадцатый «А» на пару со своим классным руководителем, а в историях всегда висел активным кружочек его девушки, от которой он и так уставал. У Антона слишком сложная жизнь, не находите?       В общем, у него был вариант сбежать в музыку, но он, как любой творческий человек, не обладающий признанным гением, творил только по вдохновению. У Шаста просто выхода не осталось, поэтому он открыл книгу, которую ему вручил человек, про которого он не хочет сейчас думать, и одна из основных причин, почему Антон вообще перестал заниматься рефлексией.       Арсений. Вот, опять подумал, и это всё будет на вашей совести! Из-за него наступил, одним словом, пиздец. Беда пришла откуда не ждали вместе с дедовскими присказками и пословицами. Антон и так ловил себя на мысли, что думает об Арсении слишком много, но сейчас достиг пика, и единственным лекарством, которое он сам себе прописал, стал цифровой детокс. Ира раньше занималась таким и всячески пыталась втянуть Антона в свою секту, но быстро успокоилась, когда начала работать на бренд, связь с которым должна была осуществляться двадцать четыре на семь.       Коротко говоря, Ира пыталась, но её быстро поставили на место с такими выкрутасами. Если с утра не будет готовой истории, то и работы у бедной Ирочки не будет. Пришлось выбирать и доставать свой последний айфон из коробки, которая покоилась под кроватью. Антон был даже рад, что работодатели её девушки такие принципиальные и разумные. Да, возможно он считал, что всякие эти ваши Вселенные, дневнички и свечки — бред, но никогда не говорил об этом вслух. Не боялся, просто уважал Иру и её прихоти на постоянной основе.       Вот вам и полное взаимопонимание, про отсутствие которого Ира упомянула на втором сеансе семейной психологии. Кстати о Стасе с его погружением в мысли и бредовыми попытками самопрограммирования, — опять что-то из Ириной области самоосознания — он тоже приложил руку к тому, что Антон сейчас сидел в домашних трениках с растянутыми коленками и большой футболке, — чёрт бы побрал его широкие плечи — а не бегал по всему дому, как это делала Ира. Причём небезосновательно, ведь они оба опаздывали на третий сеанс.       Третий из пяти. Именно столько, по мнению Стаса, им должно понадобиться, чтобы мирно разрешить все вопросы. Напиздел. С каждым разом их становилось всё больше. Видно, это был отлив, намекающий на быстро приближающееся цунами, которое точно сотрёт с лица Земли половину итальянского городка. А ведь они просто хотели есть апероль и запивать его пиццей. Или наоборот? В общем, неважно, ведь это только бесполезная сатира и небезызвестные танцы на костях.       Вся суть в том, что на этих сеансах Ира с Антоном и правда говорили, но потом оказалось, что в остальное время они просто молчат, пока им не понадобится что-то друг от друга. Как сейчас, когда Ира бегает по квартире и в который раз просит Антона быстрее собраться и заказать такси. А утром она молчала, Антон даже не сразу её нашёл, хотя местонахождение было очевидным. Спустя эти пару сеансов они не только почти перестали разговаривать друг с другом, но и решили находиться в разных комнатах, чтобы не ругаться.       Это было не общее решение, а скорее молчаливое мирное соглашение двух эгоистичных сторон. Теперь они не были похожи на парня с девушкой. Обычные сожители. Но Стас на самом деле не только рушил, но и успокаивал. Удивительно, как человек одновременно может и раздражать, и заставлять погружаться в собственные мысли. Это его работа, скажете вы. И тут как раз притаилось то самое «но». Думал Антон на этих сеансах и правда много, но всё не о том. Хотя со временем ему стало легче. Принятие. Вот и всё лекарство. Шасту много не понадобилось, чтобы превратиться в ледышку.       — Ну, что ты сидишь?       Ира быстрым шагом входит в гостиную, элегантно отбрасывая локон светлых волос назад. Антон отрывает взгляд от россыпи буковок на странице и оглядывает её. Голубое платье, высокие каблуки — из Рима привезла, кстати, — и раздражённое выражение лица. И из всего этого только последнее для него. После сеанса Кузнецова хотела встретиться со своей лучшей подругой, вот и нарядилась волею случая. Да уж, и кто из них с кем встречается, спрашивается.       — Are you taking the piss of me? Gonna go like that?       — Я вообще не собираюсь никуда идти, — Антон возвращает взгляд на строчку, которую до этого читал, и продолжает.       Одна. Ира снова окликает Антона. Вторая. Слышится стук каблуков по паркету, а затем его заглушает ковёр. Третья, четвёртая, пятая. Антон прекрасно знает, что девушка стоит перед ним, перекрестив руки. Ждёт, пока он сам соизволит обратить на неё внимание. Ну, удачи ей, потому что Шаст всё сказал.       Шестая, седьмая, восьмая. Звучит как обратный отсчёт. Антон понимает, что своим упрямством делает только хуже, но не хочет как собачка выполнять то, что ему велят, а именно исправно каждую среду ходить к Шеминову месяц с лишним. И ладно это был бы кто-то другой, но нет. Они уже говорили по этому поводу после первого сеанса. Ира упёртая. Антон тоже.       — Ты серьёзно? — Ира дёргает за книгу, но Антон никак не реагирует, лишь сжимает её крепче.       Вы, ребята, раз решили ссориться, то, пожалуйста, не разорвите чужое драгоценное имущество. Арсений вас за томик Чехова собственными руками задушит и не посмотрит, что в Антона он влюблён, а Кузнецовой завидует до жути. Хотя если бы знал, что за кадром красивой картинки до сих пор происходят драматические страсти, то скорее пожалел бы. Но это только с виду. Внутри у него бы от такой новости всё плясало. И снова мы о нём.       — Антон, убери книгу, — Ира тянет сильнее, и Шаст всё же отпускает страдальческий «Вишнёвый сад», до которого так невовремя дошли руки.       — Я же сказал тебе, что я никуда не пойду. Где твоё прославленное умение слушать, которым ты так гордишься? Hey! Cautiously, — Антон смотрит на то, как девушка откидывает книгу на диван, и порывается встать, чтобы забрать её обратно к себе.       Ира чуть сжимает его плечо и давит, намекая, что ему лучше волноваться совсем не о листках бумаги в мягкой обложке. А о чём ещё? Арсений же реально его прибьёт, если, конечно, вспомнит про томик, который отдал ещё до… Так, о чём это он. Неважно. Просто портить чужую собственность — некультурно. А Антон — мамин хороший мальчик, прилежный и ласковый.       — Давай найдём компромисс, — Ира глубоко вздыхает и пытается выдавить примирительную улыбку. И куда же ты весь свой талант растеряла? Раньше у тебя это мастерски получалось. — Мы идём с тобой сейчас на сеанс, а следующую неделю, к примеру, пропустим, и ты отдохнёшь. Как тебе такая идея?       — Может, мы просто сменим психолога и не будем больше ходить к Шеминову? И тогда никаких пропусков и прекрасные перспективы. That's my compromise, sweetheart, — Антон подпирает рукой подбородок и отворачивается в сторону окна, будто этот разговор его мало интересует. Ира из-за этого больше злится и пихает его в плечо. — Эй, ты чего опять дерёшься?       — Потому что ты опять за своё. Я не понимаю, что тебе так не нравится в Стасе. Это из-за Дарины? Ну, конечно, ты думаешь, что мы втроём сидим и перемываем тебе косточки. Нам же больше заняться нечем.       — Not out of the question, — Антон пожимает плечами.       На самом деле он так не думает. Почему втроём, если вчетвером? Как быстро Ира забывает о ребёнке четы Шеминовых, когда ей это не выгодно. А Антон помнит то время, когда она попрекала его этим, напоминая, что у них своих детей нет, как будто бы это было вчера. Постойте, это и было вчера.       — Но мне похуй, можешь обсуждать меня хоть со всем населением нашего маленького шарика. Если тебе не хватит, то не забывай, что весь космос открыт для тебя. На Марсе вон классно — красные пески, крутые горы и кратеры, безумно красивые каналы рядом с экватором.       — Ты можешь быть серьёзным?       — Ты же сама понимаешь, что Стас тебе нужен не как психолог, а как вторая подружка, с которой при мне можно поговорить обо мне, и которая, естественно, будет на твоей стороне. Так зачем задаёшь глупые вопросы? Ир, я тебя ещё после первого сеанса попросил поменять психолога. Ты предложила сходить на второй и тогда определиться. Хорошо, мы сходили, и вот теперь я тебе говорю, что я больше к нему не пойду.       — Будешь ультиматум ставить? Либо ты, либо другой психолог? — Ира фыркает, крутя головой, и продолжает. — Ты хотя бы слушаешь то, что Стас нам говорит, или просто сидишь и хлопаешь глазами, изредка кивая?       — Слушаю, поэтому я просто говорю тебе, что я никуда не пойду. Точка. Periodt. Тэчека, если тебе так будет понятнее.       — Нет, Антон, ты не слушаешь. Мы изначально пришли к психологу, чтобы понять, как нам вытащить наши отношения из глубокой ямы, а ты вместо того, чтобы прорабатывать все проблемы вместе со мной, зациклен только на том, что психолог — Стас. Я не понимаю, чем тебя не устраивает компетентный человек с двумя высшими. Единственный вариант — личная неприязнь, но ты поработай головой и перешагни через неё.       — Раз уж мы заговорили в таком ключе, то да, меня это волнует, потому что, я повторяю ещё раз, создаётся постоянное ощущение, что я третий лишний в ваших сплетнях о том, какой я из себя урод. Хватит. Я тебя услышал с этой вашей психологией, но и ты вытащи уже бананы из ушей и услышь единственную мысль о том, что нужно поменять специалиста. В нём вся проблема. Мы не продвинулись ни на миллиметр, а тебе на это всё равно. Ты просто ходишь к человеку, который выслушивает всё твоё дерьмо, и радуешься этому.       Антон не выдерживает и встаёт, начиная расхаживать по комнате туда-сюда. В последнее время его нервы обострились не только из-за постоянных проблем в отношениях, но и из-за ментального и физического состояний. И самое ужасное, что Шаст не знал, с кем ему поговорить об этом. На голову свалилась внезапная мысль о том, что ближе Иры у него никого нет. Но прежнего страха уже не было, как и того, кем Ира была для него. Надо заканчивать этот спектакль и что-то решать. Окончательно и бесповоротно.       — What a lie… Можешь ты наконец понять, что я стараюсь для того, чтобы сохранить наши отношения, а не разрушать их вдребезги? — пожалуйста, установите таймер до момента, когда Ира взорвётся и заберёт Антона на тот свет вместе с собой лишь из-за чувства справедливости. Она выглядит обиженной и немного злой, но Антон-то знает, что это состояние приравнивается к бурану её души. Она тоже изменилась, похудела и стала более нервной, когда оставалась дома. Вот так семейное гнёздышко неожиданно превратилось в золотую клетку.       — А я нет? Ты одна такая прагматичная и великолепная, а Антон у нас плохой, никого слушать не хочет и иногда просит оставить его одного. Схема шикарная, Ир, просто, блять, unbelievably amazing. Дёшево и сердито. Всё в лучших традициях.       — Как же ты меня достал, боже, я уже не могу… — хотелось бы Антону съязвить и выкинуть что-то из стопочки колкостей, ой как хотелось. К примеру, «да ладно блять?!» отлично бы подошло, встало как влитое, так сказать. — Знаешь, иногда мне хочется всё прекратить, но я стараюсь ради наших отношений, for the sake of us, Antony, understand it?       — Так, может, больше не нужно? — Ира замирает и присаживается на диван. Отлично отыгрывает свою роль. Звон в ушах и тишина. Антон поворачивается к ней, чтобы проверить, не упала ли она в обморок. Нет, сидит, живая, только лицо в руках спрятала. — Я серьёзно, Ир, послушай…       — Нет, это ты послушай, почему ты хочешь всё разрушить, почему? Какой же ты эгоист! Притащил меня сюда и полгода изводил для чего? Чтобы потом сказать, что я тебе больше не нужна. Нет, Антон, нет!       Ира вздрагивает и проводит ладонями по лицу. Растёрла весь макияж, даже тушь потекла. Она не собиралась сегодня плакать. У неё в планах психолог и встреча с подругой. В планах прийти домой, где всё спокойно и тепло, но явно не это. Девушка хочет себя ущипнуть, но выходит только встать и ударить Антона по плечу.       — Я ненавижу тебя, понимаешь, ненавижу!       — Ira, please, enough, calm down, — Шаст берёт её руки в свои и усаживает обратно на диван. Излишне грубо. Мама его учила с девушками обращаться нежнее, жаль, забыла упомянуть о том, что Антон тоже человек со своими эмоциями. Может, тогда бы он давно всё это закончил, а не старался скрыть или пережить.       Огромное количество времени было просрано на то, что Шаст ежедневно изводил себя чувством вины за всё, что происходит сейчас. Он слишком поздно понял всю прозаичность ситуации. Антон остыл, Ира остыла. Всё просто. Они не в пошлой мелодраме. Это не федеральный канал с его законами, а реальная жизнь. Не будет никаких объятий, только боль и слёзы. И впрямь дёшево и сердито. Очень, учитывая с какой силой Ира его ударила.       — Я устал каждый день выяснять с тобой отношения. Нам, блять, даже психолог не помог. Это всё, понимаешь? Так будет лучше для нас обоих.       — Не будет, Антон, не будет, — Ира вырывается и вскакивает, отталкивая Антона, уже не сдерживаясь. Она не хочет верить в то, что сейчас происходит, и давно поняла, что для неё эти отношения намного важнее, но чтобы так, просто взять и всё закончить…       Антон смотрит на то, как она рыдает, и сам не понимает, почему не может сделать точно так же. Опять же, спасибо за это папочке-совку. Может, Шаст перестал бы чувствовать себя настолько паршиво, покажи он всю боль, что копится в нём не один месяц. Просто в один момент стало всё равно на то, что будет дальше. Единственное, чего хотел Антон, — вырваться отсюда. И всё, конец, сверхновая и взрыв. Вселенная схлопнулась, а все силы покинули его.       Наверное, Шаст эгоист и Ира права, но он не может больше терпеть весь груз отчаяния и обид, что ежедневно валится на его плечи. Извините, он не справился с задачей крепкой стены и опоры, на которую можно рассчитывать. В дамбе уготовано было свершиться течи. Водный поток обрушился на долину, снося на своём пути всё: строившиеся годами отношения, любовь, страх и привязанность.       — Будет, Ир, мы расстаёмся, всё, — Шаст опускает руки и даже не уворачивается от статуэтки, что разбивается прямо у его ног. Славно. Она, кстати, совсем новая — бывшая жительница римской барахолки. — Я понимаю, что тебе больно. Мне тоже, я не бесчувственная скотина, которая всё разрушила, как ты думаешь. Мне тоже больно, страшно, но я больше не могу. Я устал ждать, терпеть и надеяться на то, что мы сможем всё исправить. Не смогли.       Антон делает шаг к Ире, но та хватается за вторую жертву всех эмоций, которые она держала в себе. Какой же бардак там останется после пяти лет. Наверное, сравним с тем, что творится на полках. Заезженную фразу «любовь живёт три года» они опровергли, но дальше нести в жизнь постоянные бытовые перепалки и побеги от самих себя не смогли.       — Не трогай меня! Даже не приближайся, — очередная статуэтка разбилась вдребезги, перед этим сильно ударив Антона в грудь. И из чего их только делают? Неважно, болеть сильнее там не начнёт. — Я уеду завтра, и не смей попадаться мне на глаза, — Ира проводит ребром ладони по глазам, шмыгает носом и собирает остатки своей гордости в кулак. — А в итоге я была права, Антон. Ты всё разъебал. Только ты.       Это не было правдой, но весь следующий день Антон думал точно так же. Началось всё с ночи, единственным развлечением которой был непостоянный сон минут на сорок. Никаких крылатых замков и волшебных миров. Такое чувство, что Антон просто слишком долго моргал, едва запоминая точное время, что выдавал ему экран телефона при двойном нажатии.       Антон не думал ни о чём, просто смотрел на спинку дивана, потолок или книжный шкаф, — всё зависело от того, в какой позе он лежал, — большую часть которого заполняли свечи и всякое барахло. Утром он наблюдал за тем, как Ира неаккуратно сбрасывает всё это в подписанные коробки. Вернулись обратно спустя три месяца: в них же все фоторамки, статуэтки, шкатулки, камушки переезжали с квартиры на квартиру. Теперь только с истинной хозяйкой, которая любит их всем сердцем.       Пару часов назад Антон предложил Ире остаться здесь. Ему всё равно на эту квартиру, а она облюбовала и обставила буквально каждый уголок. Ира на это горько улыбнулась и сказала, что ей такая большая квартира ни к чему, а потом попросила Антона уйти. Ещё он предлагал помочь и оставался до сих пор в квартире лишь из-за этого и больного колена, — диван Антон даже не расправлял, из-за чего ему пришлось подогнуть ноги, — но Ира вновь попросила его уйти. Хорошо.       Антон поднялся, быстро переоделся в первые попавшиеся шорты, захватил с собой пачку сигарет и ушёл. Он выпарил все свои одноразки ночью. Пришлось даже окно открыть. Зато это немного его успокоило и склонило в недолгий сон. Было странно ощущать пустоту в голове и где-то глубоко внутри. Мыслей не было. Лишь ментол, который прожигал лёгкие, и короткое сообщение. Ира уехала. Вещи заберёт завтра.       Даже не сказала, куда, — неудивительно, теперь не обязана. Хотя Антон и так прекрасно знает, что её компания на этот вечер: вино, Дарина и Стас, который неожиданно оказался ещё и психоаналитиком. Мировой человек. Антон не хотел бы к нему попасть, но для Ириных нервов лучшей компании не найти. Он слышал, как она плакала ночью, — стены в новых домах явно из картона сделаны — постоянно ходила на кухню и звенела стеклом. У каждого свой способ. Ира предпочла наглотаться успокоительного и запить всё это игристым. Действенный вариант, раз на её лице ничего не отражалось.       На следующий день она не явилась, лишь попросила Антона отнести её коробки вниз, где его встретил приветливый мужчина южной наружности. Шаст не выяснял, к какой компании принадлежит безликая машина, лишь ответил на рукопожатие и сухо кивнул. Да, переезжаем, да, тот сладкий голосок моей жены, да, всё по правилам: сын, дочка и кот.       Люка, кстати, Ира забрала с собой сразу же, запихнув его в ненавистную переноску и сложив всё необходимое в отдельную сумку. Он всегда путешествовал с комфортом, а дом Шеминовых для него был отдельным курортом, где единственной заботой был Демид со своей излишне огромной любовью. В общем, переезд занял два дня. Все пять лет отношений уместились в тринадцать коробок и сорок восемь часов. Квартира опустела. Антон наконец-то остался один, о чём всегда и мечтал. Слишком быстро. Зато сейчас он мог насладиться своим желанием сполна.       В таком состоянии прошла неделя. Нет, не было пустых бутылок из-под пива, запаха доширака и грязных носков. У Антона не было депрессии, этапов принятия и всего того, что показывают в фильмах. Он, кстати, их не смотрел. Периодически задавал себе вопрос: «Haven't I given enough?», однако это мелочи. Антон не королева драмы, а её невольный и непосредственный участник.       Он просто сидел на диване, пытаясь заниматься всем и абсолютно ничем. Иногда думал, курил, спал, гулял, отвлекался, переписывался с друзьями из Штатов, а потом игнорировал их же, учился, ходил по дому и впервые ощутил давящую тишину дома на себе. Антон никогда не мог подумать, что из-за ухода человека квартира может так сильно опустеть. Он и сам словно потерялся и затух, будто из него построили башенку, а потом с силой запустили в неё городошной битой, дробя на отдельные части. Взрослые игры взрослых людей, когда ответом на все вопросы становится молчание.       Больше не слышно тихой возни на кухне и вечно просящего дополнительной порции Люка. Вместе с отношениями из квартиры пропало всё, что могло походить на её душу. Сейчас Антон действительно остался один, как лодка в море, — подверженная ветрам, бурям, беззащитная перед стихией и самой собой. Иронично, что поначалу он не мог долго находиться в квартире, потому что каждая вещь напоминала о чём-то. Антон не знал, что настолько сентиментален, но Ира даже его футболки, до этого ей приватизированные, не забрала, а просто оставила на кровати.       У него не было никаких шансов. Антон обречён на безграничные дни рефлексии, которые закончились так же быстро, как и начались. Благодаря им стало плевать. Равнодушно так, словно взглядом со стороны он оглядывает один из верхних углов комнаты, ища в голове нужные формулировки для рабочего процесса. Чтобы отвлечься, Антон взялся помочь в один проект. Работа непыльная, навыков не надо, так, аннотации написать и заформовать всё красиво, поэтому на него это действовало как раскраска-антистресс: тут расположил текст, там подправил, вроде мелочь, но смотрится лучше.       Лекарство оказалось до жути простым и знакомым — эскапизм, что обрёл состояние постоянства и заполонил собою всё, изредка пропуская в голову панику по поводу того, что дни идут и идут, учебный год приближается, а для Шаста он словно белый лист: вроде место для творчества, но пугает своим коварством. Постепенно возвращались прежние мысли, а с ними и люди, которые на постоянной основе поселились в них, запихнув в свои маленькие чемоданчики немного тревожности. Это чтобы Антону жизнь мёдом не казалась. А она такой и не была, хотя все его недалёкие знакомые поздравили его с вступлением в ряды холостяков.       Вот же счастья привалило. Такое чувство, как будто люди расстаются по щелчку пальцев и не тащат за собой ворох проблем, тоски и оставшихся чувств. Сразу после переезда Иры Антон сожалел о своих словах и отчаянно вспоминал всё плохое, что привело к этому. Мозг подкидывал только хорошее. Шаст решил не сопротивляться и просто позволил ему творить всё, что вздумается. Это помогло, и спустя некоторое время стало легче. Но просто так всё не могло уйти окончательно.       Антон уже привык, если честно, к нежелательным мыслям и воспоминаниям, поэтому не удивился, когда, взяв так и не дочитанную книгу в руки, вспомнил Арсения. Только его не хватало. И это правда, без сарказма. Шаст думал, что лучше он, чем вина, которая продолжала иногда грызть. Лучше тишина, чем споры и до невозможности холодная квартира. На дворе конец июля. Жара. И он не должен уподобляться Ире с её этой энергетикой. Но Антон говорит лишь сухие факты. Вокруг и правда тишина.       Телефон вибрирует, и этот звук эхом проносится по комнате. Ира забрала с собой даже строй фигурок, парочку из которых они однажды слепили вместе. Свидание в гончарной мастерской — верх романтики, так и знайте, только заранее будьте готовы испачкать себя и всё вокруг.       Антон берёт телефон в руки и приподнимает его, тот сразу опознаёт чужое лицо, предлагая свайпнуть вверх для окончательной разблокировки. Одно единственное уведомление от инстаграма ярко сияет розовым и приглашает зайти. Антон не изменял собственным принципам и всё это время не заходил туда — даже не лайкал своих друзей, которые, как он надеялся, не обижались на него за это. Ира вообще его заблокировала. Дарина тоже. Стаса Антон не искал. Он всё понял без слов: блок во всех социальных сетях как намёк на то, что больше его видеть не желают. Справедливо. Он сам начал, сам и закончил. Какой самостоятельный мальчик.       Антон открывает приложение и оказывается на собственной странице. Глупая аватарка, ник-анаграмма и лента, заполненная фотографиями с последнего совместного отдыха, архитектурой, улочками различных городов, в которых он — один и нет — успел побывать, селфи, где половину лица традиционно закрывает сигаретный дым, и бродячими котами. Кстати, о них. Антон не смог отказать себе в удовольствии и за последние пару недель подписался на множество аккаунтов с котиками. Это помогало ему понизить накопившуюся за день ерунду в голове до рационального минимума. Он даже скучает по временам, когда откровенно называл Хартфорд своим домом, ведь тот был вокруг него, внутри него и в телефоне тоже.       Антон открывает директ, бегло просматривая его. Нет, оповещение голосило не отсюда. Наверное, стоит читать, прежде чем тыкать куда попало. Это вам на заметку, дети. И мы сейчас не просто так о них говорим, потому что в последние месяцы именно они заспамили Антону все сообщения и стабильно не пропускали ни одну его новую сторис, интересуясь жизнью лягушки-путешественницы. Или лягуша-путешественника? Ценителя норм русского языка здесь нет, поэтому отложим данный вопрос до лучших времён, авось, все ответы будут найдены.       Давайте поговорим о том, что этот самый небезызвестный уже одиннадцатый «А» был озабочен жизнью Антона больше, чем его собственная мать. Она, кстати, спокойно восприняла новость о разрыве отношений. Даже слишком. Антон записал собственную мать в список тех, кому всё равно, но пока только карандашом и пообещал следить за её поведением. Та в ответ тепло рассмеялась, и у Антона впервые за всё время отлегло по-настоящему.       Он забыл обо всём на добрый час, позволяя матери рассказывать о том, что ученики скоро сядут ей на шею, потому что она слишком их разбаловала вслед за отцом. Точнее отчимом — главной причиной, почему мама Антона, всё это время ждущая новости о помолвке и внуках, поняла своего сына и поддержала. Любовь можно найти и в двадцать лет, и в сорок. Послушай свою маму, Антош, она права.       Шаст улыбается и свайпает вправо, выходя на главную ленту, а затем обновляет её. Ладно, возможно, ему не надо было этого делать. Первая же фотография в ленте — Арсений, первый горящий кружочек сверху — Арсений, человек, который не спешит выходить из головы, — Арсений. Антон надеется, что назвал все его должности, и нажимает на чужую аватарку.       Итак, Арсений. Он стоит возле разноцветной двери, часть которой занимает рыба, и одним движением руки открывает её, из-за чего часть позвоночного улетает восвояси. Туда её, правильно! Шастун не сдерживается и тихо смеётся, замечая рядом с рыбой хэштег. Тот только для избранных. И он его понял.       Уберите рыбу — именно так Арсений хотел бы назвать свой бренд одежды с милыми каламбурами. У него был талант к их придумыванию, поэтому он грезил такой маленькой мечтой. Об этом Арс сообщает уже в следующей сторис, посвящая свою приличную аудиторию в небольшую тайну и сияя улыбчивым лицом. Антон кладёт палец на экран и останавливает историю. Красивый. То есть, посвежевший. Арсений выглядит намного лучше. Видно, что человек отдохнул от школы и всех проблем.       А вообще, возвращаясь к теме бренда, Шаст не сомневался, что Арсений насобирает на целую коллекцию одежды, чтобы вся высокая публика и критики складывались пополам от надписей из разряда «раз руха, два руха, три руха» и писали умопомрачительные статьи о нетипичности задумки. Арсений так однажды разобрал по частям слово «великолепно». Боже, честное слово, Антон соврёт, если скажет, что в тот самый момент не думал о том, что единственное великолепие в этом мире — сам Арсений.       Антон убирает палец с экрана, считая, что ему непозволительно вот так просто зависать. Умные алгоритмы уже всё продумали, Антош, и через пятнадцать секунд твой аттракцион закончится. Закончился. Антон смотрит следующую историю: тёмный фон и один единственный вопрос. Он медлит пару секунд и печатает «уберитерис». Они с Арсом не общались с начала июня, и с его стороны очень глупо прерывать месячное молчание таким вот путём. Равноценно скидыванию мема с подписью «это ты», ведь способа, сокращающего дистанцию сильнее и быстрее, пока нет.       У Антона есть оправдание, и да, он знает, что всё сказанное им может быть и будет использовано против него, он самый настоящий знаток и может, наверное, наизусть вам зачитать на английском эту речь — настолько часто её пихают во все фильмы. Но Арсений сам спросил у своих подписчиков о том, как бы они назвали бы личный бренд, поэтому Шаст решил сбросить всю ответственность на него и просто ждать.       Вообще личный бренд Антона уже сформирован и незыблем, как скала, — ментоловые сигареты, речь, где мельтешат английские слова, всё вишнёвое, странность преподавания, неуклюжесть и особенная привлекательность даже для самых злых бук, которые искры пускали в первый день их знакомства. Хорошее было время, простое, где центральной проблемой был А.С. Попов и обоюдный стёб с тем же эльфийским…       Через пару минут телефон снова вибрирует в руках. Антон заходит в директ, обнаруживая там реакцию в виде сердечка на своё сообщение. И больше ничего. Он не ожидал чего-то сверхъестественного, но на душе от этого ещё больше тяжелеет. И где же вы, супер натуралы? Время снова спасти этот мир от вселенского зла! Все потерялись в лесах вместе с Сэмом Винчестером? Он вроде жив, поэтому можете составить ему компанию и прокатиться на Импале. Если, конечно, хотите. Антон никого не заставляет, просто, может, вы не против немного побыть с ним?

***

      Август, по классике жанра, всегда подкрадывается очень быстро и незаметно. В кого бы вы ни верили, кого бы ни молили, время всё равно не отмотать на пару месяцев назад. Последний месяц лета — пора сожалений и искренних желаний, которые начинают разгораться в самый неподходящий момент. Хотя нет, момент, может быть, и подходящий, но времени на осуществление планов не остаётся. Так что довольствуйтесь скорым приходом Люцифера с его извечным «what do you truly desire?», и плавьтесь от акцента Тома Эллиса.       Не изменяйте традициям и старайтесь взять от августа всё — солнце, лениво борющееся с перистыми облаками, звёздное небо в лунную ночь за городом, природу, мороженое, много мероприятий, организованных в центре города, и стремление задержать лето хоть на пару денёчков, чтобы никакого третьего сентября в календаре, раз за разом пародирующего день сурка, и никаких жёлтых листьев вместо пышных зелёных шевелюр, не дающих подолгу грустить.       Лето — воплощение свободы и освобождения от проблем, год копившихся на уме и в сердце. Ну, может, им там и правда уютнее, но мы — люди — не всегда достаточно гостеприимны. Нам хватает всяких поговорок про тяжёлый понедельник или недоброе утро, которое начинается либо не с той ноги, либо с кофе. Похоже, этот мир состоит из чёрных полосок, белых полосок и недовольного Антона, которому снова ничем не угодишь.       Нет бы посмеяться над собой, запастись самоиронией на год вперёд, а не с тихим бурчанием открывать глаза. Но его разбудили. Понимаете всю вопиющую наглость происходящего? Нарушили просторы сновидений противным звонком, хотя он самолично проспал, не поставив будильник. И всё же это, к сожалению, не отменяет того факта, что настроение Антона на весь день стоит под угрозой, ведь сон был с элементами экшена и драмы, поэтому достоин того, чтобы его досмотреть.       За пару покашливаний голос перестает быть сонным, и Антон присаживается, скрестив ноги. Он проводит рукой по лицу, пытаясь окончательно проснуться, и слышит на другом конце провода директора школы, который просит его заехать сегодня на работу, чтобы первым потоком оформить документы. Кафедры гуманитарных наук в приоритете, если Антон правильно понял, и он непосредственно к ней относится.       Он соврёт, если скажет, что ему это не льстит, потому что на его памяти гуманитариев всегда рассматривали как отбросов общества, когда в очередной раз директор воодушевлённо вручал грамоты по математике, сплошняком игнорируя многочисленных призёров олимпиад по гуманитарным и социальным наукам.       Тогда было обидно, сейчас же Антон ликует, ведь час мести настал. Кафедра технических наук в гимназии вполне себе ничего, Варнаву с её токсицизмом никто не переплюнет, конечно, но Антон будет до последнего защищать честь людей, про которых говорят, что они ничего, кроме языков не знают и не умеют. Думайте и дальше, что это легко, глупцы, ведь противостоять обесцениванию вам не пришлось.       Посмотрит Антон на вас с вашими иксами и осями ординат, если надо будет объясняться в аэропорту в незнакомой для вас стране. Никакие формулы сокращённого умножения не помогут в общении с людьми, и это можно гарантировать. Кстати, сейчас все его мысли похожи на обратную дискриминацию технарей. Но мы заранее скажем, что он не хочет никого обидеть. Просто, поймите, у творческих людей тонкая душа, а у Антона с его нервами и тотальным недосыпом, преследовавшим его всю вторую половину июля и начало августа, душа затёрлась до дыр. Лучше эти мысли, чем, ну вы поняли.       А вообще ему есть чем гордиться. Антон теперь полноценный член кафедры иностранных языков. Звучит-то как! Sublime and lofty with a shade of preponderance… Либо от этой новости, либо уже от старости неприятно покалывает где-то в районе поясницы. Меньше надо в позе креветки сидеть, авось, тогда не придется копить деньги на МРТ и просить у доброго дедушки из Великого Устюга здоровья на долгие лета. Хотя он всё равно не принесёт. Его же не существует! Вот вам и трагедия всего детства. Но вы не отчаивайтесь, Антон, вон, до сих пор на что-то надеется, раз игнорирует занятия йогой.       Действительно, не он же в свои неполные тридцать иногда чувствует себя бревном, которое собирает все углы и постоянно обнаруживает на теле новые повреждения: на пальце порез, ноги в синяках, — откуда, пока не выяснено — а на правом бедре всё ещё царапина, длинная, кстати, что пиздец. Люк давно не цапался своими когтями по его коже, но та по-прежнему отмечена тонкой бордовой полосой. Пометил территорию, гад.       Она вроде и зажила, и нет. Физически — вполне, но вот душевно всё ещё напоминает о присутствии в этой квартире кого-то ещё, кроме пустоты — его новой собеседницы. Она никогда не противится музыкальному вкусу, покладисто слушает подкасты про города будущего и терпит любые кулинарные искания. Да, Антон всерьёз решил пару раз что-то приготовить на светлой и просторной кухне интереса ради. Не зря же Ира выбрала эту квартиру именно из-за неё. Если не он, так кто, как говорится, разгромит её полностью своими экспериментами.       Вообще, если не думать о том, что прошло, — читать: осталось шрамом на следующие полгода точно, ведь Шаст излишне сентиментален, — то он на самом деле всегда хотел большую кухню, чтобы можно было спокойно поворачиваться к разным шкафам, не боясь приложиться о дверцу или что-то сбить длинными непослушными руками. Когда эта самая кухня была в нескольких шагах, на ней никто и не готовил толком, потому что не было ни времени, ни сил, но сейчас август — время наверстать упущенное.       Еда без изысков, конечно, — Антон вам не русская версия Гордона Рамзи — но получилось весьма сносно. Сегодня в меню спагетти в соусе, которые до пасты, может, и не дотягивают, но Шаст не поленился даже положить листик укропа, когда дегустировал — уминал за обе щеки, потому что проголодался, — своё блюдо. Сам себя не похвалишь — никто не похвалит! А на завтрак в ресторане Мишлен нынче блинчики — разумеется, с вишнёвым джемом — и горячий зелёный чай, несмотря на то, что на улице до сих пор жарко.       Сковороду водой залил, очки солнечные взял, а больше ничего и не надо, разве что захватить для удобства все гаджеты, наслаждаясь статусом ребёнка постиндустриального общества. Вот она — его сладкая участь и горькое наказание. Господи, Антон, какая оригинальность выражения. Тебе точно нужно на детское шоу талантов: только поддатых ведущих можно развеселить таким быстрым подбором антитез.       Но, увы, Антон всего-то покидает квартиру, заходит в лифт, — фотография из него тут же загружается в историю — а затем бредёт до метро, обязательно надев наушники. Много не надумаешь, пока музыка бьёт по ушам. Вот вам лайфхак, ребятки, но убеганием из реальности лучше не занимайтесь. Не берите с этого странного дяди пример.       Двадцать седьмая гимназия согревала всех прохожих примерно таким же цветом обновлённого фасада, что и солнышко. Не зря всё лето выкрашивали. Жаль, что во внутреннем дворе таких изменений не будет. Некоторые вещи в этом мире вечны. Но это уже набег философского ига. Вот если бы мы были в сериале, то наверняка бы описали, что школа окутана мраком и дымкой в мыслях главного героя, который пробирается к главному входу сквозь огромный лабиринт нежелания и великой лени.       Но, к сожалению, — или к счастью? — мы с вами всё ещё в Петербурге. Августовском Петербурге. Открывайте самый романтичный профиль в инстаграме, чтобы смотреть на ночные картинки разведённых мостов и памятники с фонтанами в Петергофе, что прекрасно оттеняют окружающую их зелень. Кстати, самое время туда поехать, пока эти самые фонтаны не закрыли. Или вы можете подождать, пока все туристы разбегутся, и пройтись по Нижнему парку. Поверьте, он вас, как и Верхний сад, не разочарует, в отличие от пары плевков воды.       В общем, как вы поняли, у Антона не самые радужные воспоминания обо всех экскурсионных поездках в Северную столицу. А красота же не скрывается за Финским заливом, и до неё не надо ехать на автобусах или маршрутках, — эти ваши метеоры для богатых, не видевших обычную водичку людей — достаточно просто выйти из дома и обойти весь центр. Шаст так не делал ни разу, ноги ему дороже, но бывал в десяти минутах ходьбы от Дворцовой ежедневно. Тут всё по-старому, если вы уже начали переживать. Даже, вон, табличка у парадного входа точно такая же.       Выдохнув и оглядевшись без причины, Антон толкает дверь из тёмного дуба, перехватывает планшет в другую руку и входит в здание гимназии. Выглядит свежо. Наверное, внутри тоже проводили какие-то работы: окна явно помыты на днях, хотя без цепких маленьких пальчиков вероятность появления на них отпечатков стремится к нулю. И здесь тихо. Да, точно. Не звенящая тишина, конечно, что-то тут да происходит, но нет привычного обсуждения сплетен об учителях и о том, как несправедлив мир по отношению к ученику шестого класса — он ведь точно знает, как правильно!       Взяв у вахтерши ключ, — свой Антон не смог найти в бардаке в коридоре — он в первую очередь заходит на поклон к директору, обменивается приветствием и получает на руки розовую папку с приклеенным поверх стикером. Шастун А.А., англ. Лаконично. Послушав рекомендации и объяснившись по дедлайнам, он поднимается на третий этаж, желая так же возвышенно, как в фильмах, пройти меж рядов парт, огладив их рукой.       Нет, извините, это не по нам. Обычно так делают, когда прощаются или уезжают надолго, а Антону его триста двадцать четвёртая аудитория нравится: тепло, светло, принтер тоже в отпуске — в сервисном центре — побывал, поэтому можно надеяться на мирный договор. Антон даже готов пожертвовать частью тумбы, так уж и быть.       Вопрос, который волнует сейчас больше всего, — что с его капибарами? Спустя минуту Шаст выяснит, что есть нечто более интересное, чем милые зверьки, которые, кстати, по-прежнему охраняют кабинет английского языка, но пока он лишь слышит приглушённую музыку и оборачивается в сторону лестничного пролёта. Где-то происходит что-то интересное и явно без участия Антона. Подозрительно.       Приоткрытая дверь сама позвала его. Приглашения не было, оправданий тоже, но Антон не был бы Антоном, если бы имел привычку не лезть, куда не просят. Чуть подглядев, оценивая обстановку, он убеждается: Варнавы нет. Значит, можно заявиться с ноги. Шутка, так не надо делать, дети. Около сцены Мягкова недовольно отключает колонку и начинает что-то объяснять ученикам. Стоп, это же одиннадцатый класс. Да, точно. Вот Ира одёргивает Карину, которая с самым мученическим выражением лица вскрикивает и отскакивает за спину подруги. Плохая идея: Даша ниже её на голову, за ней не спрячешься. И где же они потеряли своего Акелу в лице Арсения?       Оперевшись о косяк, Антон ожидает дальнейшего развития событий, ведь пока все стоят кучками, не замечая его; и делает ставку на то, что сейчас кто-то из парней всё испортит, забыв слова и начав смеяться в самом неподходящем месте. Антош, тебе пора играть на деньги: уже через минуту раздается жалобный дамский писк, потому что Никита вдруг решил, что ширина его шага прямо сопоставима с девичьим, и недовольный вздох Ирины. Она тут больше всех старается, если честно, остальным это не очень-то и надо по ощущениям. Скоро Мягкова обернётся в госпожу Беладонну и будет спрашивать, свистят ли сапоги над головами, точно вам говорим.       Антон разворачивается, чтобы уйти, потому что смотреть на такое больше не может: ему смешно от того, как подростки пытаются сделать что-то путное, умирая от жары, и в то же время он вспоминает, как в школьные года все с натянутой улыбкой рассказывали стихи про любимую школу, в которой всё так хорошо, что даже тошно. Да, лучше всё-таки уйти, пока его не заметили и не начали расспрашивать обо всём на свете.       Антон хмыкает и делает шаг назад. Потом второй. Столкновение неизбежно. Он, глядя куда-то под ноги, очень удачно врезается в Арсения, который, видимо, по зову сердца пришёл проведать своих чад и оценить успехи постановки, ведь до празднества знаний осталось чуть больше недели. Это Шаста до усрачки пугает, хотя он вообще пугливый, поэтому ни за что не пытайтесь резко обнять его со спины, ведь автоматически получите острым локтём под рёбра. Предупреждён — значит, вооружён, как говорится.       — Привет, — Антон прерывисто вздыхает и протягивает ладонь. Смотрит на неё долго, всё же вытирает о спортивки и снова протягивает. Вспотела. Как и он сам.       — Судьба вновь столкнула меня с тобой, о воин, — Арсений лишь смеётся, пожимая руку в ответ, а потом его озаряет мысль, и воодушевлённое начало речи садится где-то в горле. Антону хочется улыбнуться, но пока он в силах просто стоять и переминаться с ноги на ногу от того, насколько своеобразной вышла их встреча после почти двухмесячного недоразвитого общения в интернете. Ну, как общения. Лайки на фото и короткие ответы на истории. Информативно.       — Твои дети там что-то вовсю пытаются сделать, — Антон кивает в сторону двери, прикусывая губу. Арсений выглядит необычно. Хотя для него этот образ логично обычный, но Антона до сих пор удивляет, как ему не жарко летом щеголять в джинсах, пускай коленки из них и торчат. Наверное, загореть боится. К концу лета образумился, вы смотрите. Странно, на молодую китаянку он не похож, с чего бы ему дорожить белоснежным цветом кожи…       Арсений выглядит блистательно, когда не носит свои рубашки и пиджаки. Они Антону тоже по душе, но быстро приедаются, потому что кругом все ходят, пытаясь подражать классическому стилю. У Арсения, если честно, лучше всего получается. Стены учебного заведения всё же накладывают свои рамки на внешний вид, но сейчас всем настолько не до рубашек и стрелок на брюках, что и ученики одиннадцатого «А», и преподаватели собрались, чтобы быстренько сделать все дела, а не устраивать дефиле.       Антон думает, что слишком долго стоит молча. Арсений думает, что не готов. По жизни не готов. Его класс вот-вот обретёт статус выпускного, и тут уже не отвертишься никак. Арсения предательски трясёт. Он оглядывает Антона с головы до ног, останавливаясь на причёске. Голубые глаза разочарованно затухают, и их ловят зелёные, будто спрашивая, в чём дело.       Боже, Антон срезал свои русые кудри. Свои бунтарские русые кудри, на которые Арсений мог бы пялиться и пялиться весь год, постоянно боясь быть пойманным. Это удар в самое сердце. Теперь вместо них аккуратно уложенные назад волосы с лёгкой волной у корней. Не то.       Арсений благодарит себя за выдержку и за то, что он старался не смотреть каждую сторис в инстаграме Антона. Он бы не вынес, увидев кудрявые волосы совсем короткими. Оказывается, угрозы не были беспочвенными. А Арсений так хотел зарыться в чуть сухие пряди — он уверен, что они именно такие, по виду уж точно — и немного оттянуть назад. Может, это у него никогда бы не получилось, но мечтать не вредно. Хотя теперь уже не о чем.       — Пытаются они, конечно, — усмехается Арсений, отворачиваясь. Нет, он не будет больше так смотреть и думать о волосах, как о потере мирового масштаба. Это так глупо. — Первое сентября не за горами.       Антон оглядывает Арсения. Он сжал пальцы: волнуется уже, в этом можно не сомневаться. Его кредо — переживать всегда и за всех, будь то его дети, просто выпускники, друзья. Арс весь такой, трепетный и нежный, но с напускным сарказмом и со своей серьёзностью подходящий под образ преподавателя. Его таким привыкли видеть, а Шасту довелось лицезреть разного Арсения, и он не знает, какой из образов первым впечатался в память.       Последнее, что крутится в голове, — поцелуй, но этот Арсений остался потерянным и возмущённым. И Антон слукавит, если вдруг скажет, что ему совершенно не интересно, что будет дальше в их непростых и странных взаимоотношениях. Он вообще боялся, что Арсений с ним не заговорит больше, но опасения оказались, к счастью, ложными.       Говорить-то он говорит, только вот яма разговоров скоро доведёт Антона до белого каления. Ему и так придётся сложно с полноценным преподаванием, а тут ещё и Арс — путешественник по его голове номер один. Зараза, которую не вылечить. Въелась слишком глубоко.       — Знаю. У меня такой countdown в голове… — вздыхает Антон, сжимая пальцами ключ от кабинета с серой меткой. Арсений склоняет голову, услышав иностранное слово. Точно. — Как раз шёл к себе, вон, видишь, мне макулатуру выдали, — покачав папкой с бумагами, он пропускает смешок. Арсений смеётся следом. — Ммм, я, наверное…       — Только сейчас? Ты должен был пройти посвящение в преподаватели, постигнуть дзен и тайны организации сайтов управления образованием и регламента формирования образовательного процесса, после чего мы бы провели ритуал и потанцевали под градусом под Градусы, — Арсений приподнимает руку, затем пару раз щёлкает пальцами и кивает головой. Ритуал странный, если честно. — И я точно знаю, что ты сделаешь через пятнадцать минут, поэтому пошли, — уверенно говорит Арс и, звякнув ключами, быстро шагает к лестничному пролёту.       Что только что произошло? Антон не знает. Он отвык от Арсения, но почему-то именно сейчас чувствует себя на своём месте. Лучше, чем за всю последнюю неделю. Или месяц. Два. Неважно. Антон идёт следом, ускоряя шаг. Ему пора начать ходить в зал, чтобы успевать за Арсением, который скачет, словно горная козочка в Альпах. Антон так не может, у него вообще-то, больное колено, если вы забыли. Он без пяти минут инвалид! Но добросовестно пытается подняться на второй этаж и сдержать позорную одышку. Арсений даже не заметил, что миновал лестницу.       Господи, Антону ещё больше придётся бегать туда-сюда, чтобы нормально перекурить на переменах. Он же теперь настоящий учитель с полноценными уроками, которых в гимназии с языковым уклоном тьма. И почему нельзя устроить курилки в школах на каждом этаже? Несбыточная мечта. Придётся втихаря запираться у себя в кабинете с электронкой. Вот они, плюсы и минусы жизни учителей. Зато ему не придётся ныкаться в туалетных кабинках и опасаться того, что другие преподаватели его застукают.       Эх, было дело, когда у вас один винсент на двоих и маленькая форточка. Последние месяцы учёбы. Вседозволенность и мысли о том, что твои восемнадцать никогда не закончатся. Это всё обман. В итоге они закончились, и Антон стал в бешеном темпе расти и стареть. Так ему и стукнуло двадцать семь. Не сорок пять, конечно, но и он вам не баба с ягодкой.       Антон переступает порог и прикрывает за собой дверь. Кабинет русского языка и литературы ничуть не изменился. Окна приоткрыты, вентилятор работает на полную, не щадя электричества, бегонии цветут и пахнут без единой трещинки на кашпо. Странно, Антон думал, что она могла появиться из-за того, как сильно Арсений стукнул в тот раз по подоконнику. Хорошо, что не по его лицу. Было бы больно, но заслуженно. Антон почему-то зациклился на том самом дне и не может отжать кнопку повтора. Похоже, плёнку в кассете заело. Такое было, проходили. Но вот галюны в виде мифических прикосновений разных частей тела — уже клиника. Таблеточки надо пить, Антош, а не отказываться от психотерапии.       Антон качает головой и подходит ближе к преподавательскому столу, где вовсю копошится Арсений. И что тут у нас? Гудящий компьютер и бумажки, которые перекочевали на первые парты, грозясь такими темпами захватить весь кабинет. Антон подходит к ним, внимательно осматривая. Личные дела на одиннадцатый «А». Аккуратно пододвигает их и залезает на своё коронное место.       — Арсень Сергеич, что это вы, персональную информацию собираете тут? — решается вдруг спросить Антон, пока Арсений усердно перебирает листы, шелестя уголками. Зачем он вообще его позвал? Ещё так мило шепчет себе под нос что-то.       — Приходится, — Арсений отвечает коротко и нервно дёргает плечом. Антон по привычке кидает быстрый взгляд на руки. Немного дрожат. Всё ясно.       — Волнуешься?       — Не знаю. Какое-то предвкушение, смешанное с долей страха и неопределённости. Не придумал, как это идентифицировать. Слезь с парты, пожалуйста, — не поворачивая головы, Арсений делает замечание Антону, который с большим усилием болтал ногами, так чтобы они не волочились по полу с его-то ростом.       — Конечно, Арсений Сергеевич, как я могу барина не послушать, — поправив волосы, Антон спрыгивает с парты и подходит ближе к Арсению, который с радостной усмешкой достаёт несколько листов. И это зачем?..       — Держи, — протянув их Антону, он отходит в сторону, что-то помечая в ежедневнике. — Это образцы документов на предмет. У тебя часов столько же, поэтому пустые распечатаешь сам, заполнишь и обратно в целости и сохранности вернёшь мне мои писульки, — Антон смеётся. Да, ему пять лет и всё ещё смешно со слова «писульки». Со смехуёчков тоже. Вот хочется сейчас создать ещё один смехуёчек. И что с того? — Что? — спрашивает Арсений, видя, как Антон забавно мотает головой. Эх, раньше кудри по инерции мотались вместе с ней, а теперь…       — Писульки, — повторяет Антон, снова давясь воздухом. Боже, какое очарование.       — Ты такой ребёнок, Шаст, честное слово, — цокает Арсений. Непринуждённо, по-дружески так, словно ничего не было. Антону в это не верится. — Иди заполняй, а то мне уходить через пару часов надо.       — Иду, иду я, — подровняв об стол стопку листов, Антон улыбается, направляясь к выходу.       Отчего-то улыбаться захотелось ещё больше. Он оборачивается, ещё раз окидывая взглядом Арса, который лишь машет на него рукой и садится на свой преподавательский трон. Шаст точно его не достоин. В смысле, Арсений очень хороший друг, раз заранее вручил ему образцы, чтобы лишний раз не мучиться.       И все его мысли оправданы, потому что Антон довольно быстро справляется с работой на сегодня и победно закрывает ноутбук. Он делает пару оборотов на стуле, всё ещё находясь в приподнятом настроении, — а кто-то с утра говорил, что сегодняшний день можно считать провалом из-за не слишком гладкого подъёма, — и послушно скрепляет металлической закорючкой последний пакет таблиц, которые почему-то заполняются от руки.       Несколько минут назад ему написал Паша, попросил зайти по поводу расписания, поэтому Антон направится к нему сразу с подарком в виде рассортированных документов, которые уже лежат в его личной и подписанной папке. Перфекционистом он себя называть не привык, но и для Арсения его образцы сложил в том же порядке, в каком получил их на руки. Он уважает чужой педантизм и организаторские способности, ведь благодаря им сэкономил сегодня пару часов, просто вбивая свои данные подобно заполненной бумаге от человека с приличным стажем в этих делах.       Пока писал программы и планы, думал о том, сколько же в этом году будет работы. Не полностью новой, но от этого не менее интересной. Дважды поймал себя на мысли о том, что ему на самом деле будет страшно сделать шаг из дома первого сентября. А Арсению каково? Он же так к своим детям привязан, что за них горой, а тут здравствуйте, выпускаются те, кого он сопровождал семь лет.       Антон думает, что такого преподавателя, как Арсений, он бы не выдержал, но искренне хотел бы побывать у того на уроке не как коллега, а как ребёнок, потому что со слов учеников Арс — человек требовательный, но безосновательно не предъявляет никому и интересно ведёт свой предмет, вселяя в юные умы желание пойти и прочитать книгу вместо того, чтобы открыть сайт наподобие «Островский «Гроза» за восемь минут».       А Антон что? Он, может, не хуже, просто совсем другой. И таких не везде ждут. Кто-то безоговорочно «за», но Антон боится, что ему придётся спуститься до школьного учебника и закрыть глаза на то, что дети могут больше, чем им предписывают делать примитивные книги допотопных времён. Заполняя графы о деятельности, он сформулировал, чего же всё-таки боится: быть преподавателем, чей предмет списывают от ненадобности.       Антон не хочет быть ненужным. Последний год отголоски этого ощущения засели в его квартире, и в итоге… В общем, бороться с системой сложно, но его греет мысль о том, что руководство — то, что выше его руководства, — на его стороне и поощряет преподавателей за результаты, которые показывают ученики, и за то, что им не плевать.       На одиннадцатый класс у него вообще планы мама не горюй, дайте лишь свободы и побольше времени на реализацию дьявольских задумок западной тенденции. И конечно, перед тем, как сдать директору свои рукописи, кое-где кривоватые, надо зайти к консультанту, который, может, не Мориарти и не злодей, но точно ожидает от него знаков вопроса в сообщении.       Взяв нужное, Антон закрывает кабинет на один оборот и торопливо спускается по лестнице даже без заноса на одном из пролётов. Он считает это успехом не меньше, чем своё продуктивное утро, поверьте.       — Ars, можно? — тихо стукнув о дверной косяк костяшками пальцев, спрашивает Антон.       — Что? — Арсений отвлекается от своего интереснейшего занятия, вздрагивая. Хорошо, у него похоже действительно намного больше слабых мест, чем он думал. Рычащий английский Антона и правда может довести его до ручки пистолета даже после всего того, что между ними было и не было. Арсений откладывает своё орудие, — степлер — которым он до этого пронзал ненавистные горы цифр. И правильно, штука-то травмоопасная.       — Мне уже неловко просить даже, но… Можешь посмотреть, пожалуйста?       — Давай, что уж там, — протягивающий ему бумаги Антон мнётся, не зная, нужно ли ещё что-то говорить. Что ему вообще говорить? И можно ли шутить свою каламбурную глупость, от которой им обоим станет смешно? — Ты хороший какой, бумажки мои разложил по порядку. Спасибо, — Арсений с благодарностью в глазах смотрит, попутно докладывая в свою папку файлы.       Антон замечает ещё одну рядом. У Арса столько беготни с классным руководством, ещё и дети репетируют где-то сверху, а он согласился помочь. Хочется сгрести рукой со стола все бумажки и убежать, чтобы Арсений мог спокойно со своим закончить, а не вчитываться в шастуновскую писанину, ещё и на басурманском языке кое-где. Это издержка профессии, но всё равно как-то неловко.       — Оформлено у тебя правильно, а ещё одну электронную копию вот этого, — Арсений указывает куда-то на лист, подняв бумажку, чтобы Шаст разглядел, — нужно доработать и где-то через неделю скинуть на корпоративную почту для формирования отчётности свыше, — Арсений приподнимает руки в молебном жесте, пока Антон в планшете черкает даты и то, что нужно сделать, прямо поверх данных документа. Потом сотрёт, так быстрее.       Покосившись на него, Арсений листает дальше, доходя до последнего росчерка Шастуна А.А. Красивая подпись, немного острая и выходящая со всех сторон за допустимую норму. Буквальное олицетворение. Просто и со вкусом. Кхм, так, о чём мы там говорили?       — Как дела вообще? — спрашивает Антон, осторожно закусив и без того покалеченную губу.       — Да как дела могут быть в августе, когда уже на носу учебный год? — Антон садится за парту, — удивительное явление — убирая коленки под стол. А то стоит пеньком и боится, что те его подведут и он рухнет прямо на глазах у Арсения. Тогда точно звание королевы драмы у него отберёт. — Дети репетируют линейку, я репетирую, как буду писать заявление, если меня с головой накроет вот это всё, — отодвигаясь от стола, Арсений вытягивает ноги и разминает затёкшие конечности. — У тебя как лето прошло? Вижу, вы с Ирой ездили отдыхать, — минутку, трясущаяся нога генерирует ответ. Система перегружена, подождите, пожалуйста. — Красивые фотографии.       — Правда?       — Правда. По сравнению с теми, что ты делал в Мурманске, подговаривая детей разбежаться, когда я просил их встать кучкой, вообще отличные, — усмехается Арсений.       — Я старался, — выдавливает из себя Антон, уперевшись взглядом куда-то в пол.       Хотя погодите, это не пол вовсе, а безответственные дырки на коленках одного преподавателя. Он бы даже сказал, бессовестные и слишком белые на тёмном фоне. Шаст позорно сглатывает и берёт себя за руки. Не в руки, а именно за руки, потому что чуть не потянулся к чужим ногам. Господи, у него точно не должно быть футфетиша, особенно когда это мужские колени.       Колени Арсения, на минуточку, который непонимающе смотрит на него. А Антон этого даже не замечает, его больше интересует родинка и причина, по которой производители джинс делают настолько большие дырки, что через них буквально всю вселенную можно увидеть, не то что колени. Интересно, а если аккуратно задеть их пальцами и залезть внутрь, то они растянутся ещё больше?       — Антон? — Арсений наклоняется вперёд и щёлкает пару раз перед чужим лицом. Антон по волшебству не отмирает, но переводит растерянный взгляд на Арса.       Хорошо, вот сейчас только осторожно, без лишних глупостей. Так, он пялился непозволительно долго на колени Арсения, который мужчина, который как бы его друг, который его поцеловал, который сейчас странно на него смотрит. Ладно, всё прекрасно, нет никаких поводов для беспокойства. Антон просто сошёл с ума. Главное — без лишних движений, осторожно…       — Я с Ирой расстался. Думал, тебе надо знать, — выпаливает Антон, пока его щёки заступаются розоватым, а сам он отводит глаза, чтобы не столкнуться с проникновенными голубыми, в которых словно что-то переламывается. Снова, сильно. Антош, мы же говорили тебе, осторожнее.       Арсений облизывает губы и думает, что это он виноват. Внутри скручивается узел. Молодец, разрушил чьи-то отношения. Придурок. Ну, конечно, правда вскрылась, что-то пошло не так, они снова поругались, и теперь Антон из-за него грустит. Даже волосы отрезал по последней моде расставаний. Возьми медальку, Арсюш, и носи гордое название разрушителя семей. А вот через месяц узнается, что Ира забеременела. И начнётся драма. Похоже, пора больше не оставаться на даче Серёжи и не смотреть с его матерью первый канал. В рот его он ебал, если честно.       — Это из-за… — Арсений крутит головой и всё же находит в себе силы, чтобы спросить. Пусть Антон скажет, что Арс мудак, чтобы к внутренней зарождающейся самоненависти прибавить внешнюю. Так ему и надо. Сам влюбился, сам решил, сам разрушил чужие отношения. Самостоятельный какой. Ещё один, блять.       — А? Нет, нет, там… — Антон своими короткими ногтями теребит губу, а глаза вмиг становятся даже более грустными. У Арсения же падает с души камень, и даже не говорите ему, что он безнравственная сука. Это не из-за него. — Прости, мне не стоило… Это правда не из-за тебя, просто многое навалилось, вот и всё, — Шастун замолкает, прекращая свои попытки объяснить внятно, что произошло между ним и Ирой.       — А ты слышал притчу про Самсона? — Арс улыбается, пытаясь словить взгляд зелёных глаз. Получается. Антон хмурит брови и кивает, не понимая к чему это. Да так, просто глупая попытка разрядить обстановку. — У него вся сила была в волосах. А ты их отрезал.       — Знаю. Как девчонка.        Августовский воздух повисает отравляющим газом, утрачивая всю свою прелесть. Арсений смотрит на Антона и думает, что тот очень красивый, когда делает свою грустную моську. Только сейчас он её не делает вовсе — она появляется сама. Но от этого красивым быть не перестаёт. Даже без кудряшек Арсению нравится, хоть с ними было и лучше: драматизма придали бы.       Ещё Арс думает о том, что Антон расстался. По-настоящему. Барьер, стоящий между ними, пропал, так что они могли бы… Арсений одёргивает себя, не закончив мысль. Нет, он всё-таки может встать в один ряд с остальными моральными уродами. Антон сидит перед ним расстроенный, у него закончились отношения длиной в пять лет. Ему сложно, а Арс думает только о том, что ему сейчас ничего не мешает опереться локтями о стол и потянуться к чужим губам.       Вообще-то мешает. Шаст натурал, а Арсений почему-то вечно забывает об этом, лелея прежние надежды. Вот человек ничему не учится. Его уже один раз обожгли, а он тянется к открытому огню, надеясь, что в этот раз примут и согреют. Они действительно могли бы согреть друг друга, но Антон натурал, так что ничего у них не выйдет. Арсению пора опустить руки и поднять белый флаг, сохранив при себе хотя бы часть былой морали и принципов.       А Шаст думает о том, что ему пора научиться молчать в нужные моменты, а не болтать всё, что вертится на языке. Зря он это сказал и испортил настроение Арсу. Но Антону нужно было произнести это вслух: не самому себе и не пустоте квартиры — и почему-то эту вопиющую глупость он себе позволил именно в присутствии Арсения. Тот наверняка ничего уже не испытывает к Антону, потому что он оттолкнул его тогда, а сейчас вдруг пришёл с просьбами о помощи и криком жалости.       Самому от себя противно. Надо уйти. Но сначала попросить предупреждать, когда Арсений будет надевать такие джинсы, потому что коленки этого бесстыдника всё внимание сдвигают на себя, заставляя зелёные глаза вновь возвращаться к преступникам, а щёки пылать от стыда и позора. Самая настоящая поэзия, только из девятнадцатого века перекочевала в нынешний. Вот, пожалуйста, Антон теперь современный Пушкин, который будет писать о мужских коленях. Удивительно, что пока его смущает только то, что эти колени принадлежат Арсению. Нет, он понимает, что они мужские, и очень сильно зависает, но не может перестать коситься на них.       — Отрежь кота, — Арс стоит рядом с ним, протягивая шоколадку. Кричаще-красный KitKat.       — Что? — отвлекается Шаст, выходя из своих похабных мыслей и тут же отшатывается. Так, хорошо, и как Арсений со своими коленями оказался здесь? О чём вообще Антон думал до того как… Уйти хотел, точно.       — Ну, кит кат. С английского «отрежь кота».       Арсений улыбается, не ожидая ничего взамен. Может, даже не ненавидит его сейчас. Антон заливается смехом, от смущения пряча лицо в ладонях и прерывисто дыша от того, как его паршивое настроение улетучилось, оставив после себя разве что продавленные следы от ногтей на ладони. Он даже не заметил, пока не отвлёкся и боль одним мелким рывком не отозвалась на кончиках нервных окончаний.       — Мы же в России всё-таки, — по-лисьи усмехается Арсений, пока из его рук забирают шоколадку.       Антон разрывает глянцевый фантик и разламывает сладость на две части, протягивая одну обратно. Арсению остаётся лишь молчаливо принять благодарность и посмотреть на Антона, который, довольный до жути, откусывает хрустящую вафлю. Ребёнок, Боже. А Арс, вообще-то, сладкого не ест. Он смотрит пару секунд на шоколадку в своей руке, которая грозится вот-вот начать таять, и откусывает небольшую часть. Ладно, сегодня можно, только нужна водичка. Слишком сладко.       Антон снова смеётся, хватая Арсения за руки, и запрещает ему брать воду, настаивая, чтобы тот в достаточной мере насладился вкусом. Арсений послушно съедает всё и не обращает внимание на пальцы, что крепко стиснули его предплечье. Он болтает о детях, которые постоянно пишут ему в чат о помощи, и о Серёже, который делает то же самое, потому что ученики, не дождавшись ответа от своего классного руководителя, заспамили ему директ мольбами и сценическими стонами. Антон улыбается и часто кивает, с каждым разом стискивая пальцы всё сильнее. Ему нужно было это. Слишком сильно.