Международная яма

      Ускользнувшее лето закончилось в среду и уступило место осени, которая с присущей ей серьёзностью взялась за работу. Последний день августа запомнился сильным ливнем, будто собравшем в себе всё угрюмое настроение петербуржцев. Говорят, что осень — самая несчастная и меланхоличная пора, но мы, конечно же, с этим не согласны. И неважно, что георгины цвести перестали. Лучше посмотрите на солнце, которое забыло про свою скромность и нагло вылезало из-за туч. С таким бойцом и сентябрь в радость, особенно когда на первых порах он всё ещё отходит от своего предшественника и веет еле заметной прохладой.       Двадцать седьмая гимназия от всего этого преображения не отставала, а наоборот распустилась цветами всех оттенков: от больших охапок, что находились в руках отцов первоклассников, до лаконичных маленьких композиций, которыми одаривали учителей представители старшего звена, самостоятельно добравшиеся на торжество, откинув косы — в силу возраста лишённые белых бантов — назад.       Во всём этом эмоциональном хаосе сложно было различить, кому грустно, кому весело, а кому просто всё равно. Хорошо уловимым всегда оставался лишь страх: несколько маленьких девочек с бантиками готовились читать стихи, а чуть дальше кучкой стояла параллель одиннадцатых классов, в огромную свору которых вливались всё новые и новые подростки, сверкающие каблуками и бодрыми галстуками. Галстуки бодрые, а те, кто их носит, — нет, такой вот парадокс судьбы и участи каждого ребёнка, ещё не до конца понимающего, что для него подготовил этот год, полный сюрпризов и серьёзных изменений.       В лучшую или худшую сторону, узнаем позже. Давайте пока не будем лишний раз напрягать всех воинственно — колени не дрожат, и на том спасибо — настроенных одиннадцатиклассников, для которых лето закончилось в тот самый момент, когда их вырвали из тёплой постели рано утром и заставили идти на репетицию в стены любимой школы. Предпоследнее слово в их сердцах не веяло сарказмом, но это не повод беспринципно забирать последние часы свободы, которыми они так бережно наслаждались.       Пришла пора туфель, юбок, брюк, пиджаков, галстуков и рубашек. И как же хорошо, — скажите спасибо за это лояльному Павлу Алексеевичу — что вся эта показуха лишь на неделю. Иначе все мамы, ярко улыбающиеся в объективы фотоаппаратов, совсем загнулись бы, каждое утро выглаживая стрелочки на штанинах и наказывая своим детям тщательно почистить обувь перед походом в школу. И как они только умудряются постоянно где-то находить пятна? Мы не знаем.       Антон тоже, поэтому он бочком отходит от толпы мамаш, воодушевлённо и не очень болтающих о чём-то, и затягивается из электронки, что так удобно помещается в карман. Хорошая штука, правда зависимость от неё ужасная. Но Антон у нас уже большой мальчик, так что может сам разобраться, что и как ему делать. Да и парит он сейчас из-за нервов и нежелания полностью пропахнуть сигаретами в такой важный день. А ещё Антон не совсем дурень, чтобы на глазах у родителей и маленьких детей — будущих учеников — стоять и выкуривать несколько сигарет подряд. С этой задачей он прекрасно справился, пока шёл квартал до сада, попросив таксиста высадить его чуть пораньше, чтобы проветрить голову и загрязнить лёгкие.       Поэтому сейчас Антон ограничивается электронным вариантом своей самой крупной слабости, в чём уподобляется старшему звену, что очень часто отбегает за ближайшие деревья. Да уж, дети, как вам не стыдно. Может, ещё подойдёте и попросите у Антона Андреевича пару затяг? Таких наглых, к счастью, не было, но про вкус любимой ашки у него всё же спросили. Мятная, конечно, что за глупые вопросы?       Антон нервно поправляет чёлку — волосы немного отросли, чуть закручиваясь, но до предшествующей им шевелюры ещё далеко — и смотрит себе под ноги. Точнее на ноги. Не стоило надевать оксфорды: выглядят круто, конечно, но жарко в них до жути. И кажется Антон что-то себе натёр.       Он оглядывается и думает о том, что проводить линейку в одном из самых больших садов Петербурга — стоящая идея, особенно когда это место привычно для всех обитателей гимназии и находится в десяти минутах ходьбы от неё. Серьёзно, это уж точно лучше, чем стоять в толчее на маленькой площадке, которая, по всей видимости, рассчитывалась на семнадцать человек, ну, может, на восемнадцать. Здесь хотя бы красиво. И первое осеннее утро не пытается испортить всё праздничное настроение, вместо этого даря лишь слабый ветерок и чистый от осадков прогноз погоды. Именно поэтому сейчас целый рой маленьких людишек в милых форменных жилеточках проходит мимо Антона.       Вернее, это он проходит мимо них, направляясь к замеченной им мельтешащей фигуре. Сложно такого не заметить, знаете ли. Арсений почти телепортируется между своими «станциями». Пиджак гордо лежит где-то поодаль, а Попов рассекает в одной рубашке с закатанными рукавами. Антон думает, что узнаёт того самого Арсения, который в первый день их знакомства сквозил своей фразой о том, что не даст ему учить его детей. Иронично вышло. Именно Шаст будет весь выпускной класс сопровождать их десять раз за неделю, считая дополнительные.       И именно он сейчас чуть наклоняет голову, оценивая брюки Арсения. Хорошо, ещё раз, где тот берёт такую одежду и почему Антон раньше не замечал, что у Арса такие восхитительно длинные ноги? Причём, именно пропорционально длинные и очень сильно отличающиеся от его собственных. Стройные бёдра тоже ничего, кстати, но Шаст не хочет об этом думать и дёргает головой. Так, ладно, он постепенно понимает, в чём тут дело, но не хочет сейчас говорить об этом кому-либо. Себе-то он давно признался, что свернул не туда. Правда, это не особо ему помогло. Лишь ещё больше запутало. Но об этом позже.       Увлекшись своими мыслями, Антон не замечает, как приходит по дорожке из гравия — хотя тут больше подошла бы другая дорожка, с его-то глюками — к месту силы — столу, расположившемуся у колонки, где в ряд лежат цветы, разобранные по кучкам. Где-то рядом прошелестел Арсений, но фразы, сказанные им, донеслись до Антона лишь обрывками. Поэтому Шаст просто стоит и вертит головой, гадая, когда же к нему подойдут. Ну же, он ждёт, что на него обратят внимание. И это происходит минут через пять, когда Арс, направляясь по очередным своим неотложным делам, останавливается около него. Антон делает ставку на то, что Арсений здесь тусуется уже минимум час и попутно обзванивает своих детей, потому что даже сейчас беспокойно оглядывает все дороги, ведущие к месту проведения мероприятия.       — Арс, — Антон окликает Арсения, слегка махая рукой, чтобы тот заметил. И он замечает, но не сразу, так как сначала мельком оглядывается, затем отворачивается, а потом снова смотрит в упор, наконец делая пару больших шагов навстречу.       — Это уже Антон Андреевич какой-то получился, — Арсений Сергеевич, что с вами? Мы не узнаём в вас интеллигентного преподавателя русского языка и литературы. А где же приветствие?       Антон оглядывает себя, прикидывая, что конкретно в его образе так восхитило литератора, который мечется взглядом от него к деревьям, чтобы не палиться, что он пялится. Это льстит. Шаст слегка улыбается и надеется, что ничего себе не напридумывал. Чёрт. С его мыслями в голове это вполне возможно. Антон мог слишком сильно заостриться на Арсении и выдумать всё. Он бы даже не удивился. Говорим же вам, у человека галюны. Хотя это только он так думает.       — Something wrong with my tux? — обеспокоенно спрашивает Антон, отрывая взгляд от рук Арсения. Хорошо, если не коленки, то оголённые предплечья. Он чувствует себя извращенцем и каким-то неправильным. Так, Антош, давай вспомним, что у человека есть лицо, и во время разговора обычно туда и смотрят. Например, в глаза.       Шаст поднимает взгляд. Сигнал снова потерян. У Арсения ужасно красивые глаза и, когда тот волнуется, в них очень заметна голубизна. Или, может, англичанин только в такие моменты осмеливается заглянуть в них, потому и замечает? Словом, важна не причина, а то, что сейчас Арсений стоит, собрав руки у груди, и смотрит словно сквозь. У него визитная карточка смотреть сквозь Антона, — не поверьхь потому, что роста не хватает, — но он и не против. Лучше игнорирования или неловкости, которая за месяц попыток восстановить прежнее общение никуда не ушла. Правда, сейчас она чем-то отличается от той, что была в том же июне. Но Шаст, если честно, пока до конца не понял, чем именно. У него есть подозрения, но он думать об этом не хочет.       — Чего?       Арсений слегка хмурит брови, и Антон понимает, что спросил это на английском. Умница ты наша эгоистичная. Не все в этом мире понимают твой татарский. Вон, напротив тебя стоит сейчас тот, кто учил в школе немецкий. Да-да, мы про того красавчика в облегающих брюках, которые он, конечно же, надел по нелепой случайности, а не вертелся у зеркала, желая предстать во всей красе. В этом вы, кстати, похожи. Антон машет руками, показывая на себя, и Арсений кивает. Понял. Принял. Невербальное общение прошло успешно. Хотя в вашем возрасте, мальчики, обычно говорят через рот.       — Нет, нет, всё в порядке, просто я тебя ни разу в смокинге не видел. Считай, что я в лёгком шоке. В хорошем смысле, — Антон от этих слов вдохновенно приосанивается и поправляет галстук, а Арсений, облизнув губы, оглядывает образ, в котором тот предстал перед публикой.       Хорошо, Антон, ты смог в очередной раз удивить самого Попова А.С., а его, между прочим, даже самые страшные обвинения не пугают, он сочинений про Раскольникова знаешь сколько на своём веку задавал? Арсений и сам не знает, но приятно удивлён — от такого Антона его сейчас поведёт. Кудрей, к сожалению, нет, но если бы были, то Арс мог бы начинать копать себе могилу. Самые настоящие люди в чёрном.       Да, смокинг Шаст действительно откопал, можно сказать. Дорогая ему вещь, однако, он в нём на церемонию в Тринити ходил. Столько лет прошло, а он с тех пор ни разу не надевал именно его. Только на днях решил, что следующий этап в его жизни наступил, поэтому пора уже появиться на людях в образе преподавателя, а не гавайской куклы — подружки Шкипера. Антон уже не раз пожалел, потому что в зеркале сам себя не узнал. Уж больно официальным для него был такой стиль. Арсению бы точно подошёл. Арсению всё подходит.       — Необычно, но мне нравится. Отлично выглядишь.       — Мама, мама, я хочу фотку с одуванчиком, — к Арсению вдруг подлетает маленькая девочка с бантами в волосах, — они буквально больше её головы — и вот сейчас Антон чувствует себя странно. Он ощущает жар в щеках от комплимента и надеется, что этого больше никто не видит.       Савина улыбается наклонившемуся к ней Арсению, тут же обнимая его, и в это же время под ручку приходят Дима с Катей. Антону слов не хватит, чтобы описать, что его порция дневного умиления только что сломала дозиметр. Он смотрит на Арсения и улыбается шире обычного. Особенно, когда тот обнимает девочку в ответ, скрючившись до совершенно минимальных размеров. Кажется, будто сейчас его можно аккуратно поднять и положить в кармашек. Да уж, тут точно кому-то голову напекло.       — Привет, — Дима жмёт руку Арсению и, оглядев Антона, жмёт руку и ему тоже. Хоть люди знакомые, и на том спасибо. Катя по очереди обнимает каждого из мужчин — Диму тоже, потому что его обнимать она готова всегда, — и немного подталкивает Савину к Антону. Та непонятно оглядывается на маму, но быстро сращивает, что это тот самый одуванчик с фотографии дяди Арса. Где-то её обманули. Она ещё от Деда Мороза не отошла, а тут такое.       — Я Савина, — протягивает руку девочка, и Антон присаживается на корточки, потому что в три погибели ему согнуться не суждено, а он слишком высок для юной особы.       Про три погибели это к Арсению, он сумеет не только вам продемонстрировать, но и красивую метафору подобрать из литературного произведения. Арс тот самый лирический герой, который может наизусть прочитать Бродского или дословно отыграть запомнившегося ему персонажа прозы. Ну, а чего вы ещё хотите от преподавателя русского языка и литературы, который умеет буквально всё?       — Антон. Если угодно, Антон Андреевич, — он улыбается в ответ и даёт Савине «пять». — Какая ты сегодня красивая. В первый класс идёшь?       — Да. Я буду звонить в звонок, — радостно отзывается та, а Катя роняет голову на плечо мужа, смотря на знакомство двух детей. Подумаешь, одной семь, а другому двадцать семь. Они замечательно ладят. Чем вам не повод для радости? — А почему у тебя нет кудряшек? — прямолинейность в детях бесценна.       Антон вообще не знает, почему Савина про это спросила. Он даже не знал её, а она, похоже, уже давно следит за его жизнью по какой-то неизведанной причине. И кажется, Антон знает, кто эта самая причина. Она убежала под предлогом подготовки и финальной репетиции в сторону своего излюбленного одиннадцатого «А», поэтому спросить у неё хоть что-то не получится.       — А почему бы и нет? — беззлобно отвечает Антон, всё же распрямляя длинные ноги.       Во-первых, у него колено больное, а во-вторых, он не хочет потерять в этой схватке красивые чёрные лакированные оксфорды. Найти подобные на столь большой размер ноги не было главной проблемой, а вот носить их, чувствуя, что твою ногу зажали в тиски, — очень даже. Зато теперь они с Савиной выглядят как лилипут и Гулливер.       — Я когда смотрела фотографии, ты там был кудрявый-кудрявый, прямо такой одуванчик, — девочка обводит вокруг своей головы ореол, показывая, что она имеет в виду. Похоже, в её картине мира Антон выглядел прямо как Мелман в своём клоунском парике.       Поверь, Савин, ему тоже было жалко, но он не просто так их срезал. И нет, это не проявление драматизма, как вы все могли подумать. На всё в этой жизни есть причины, поверьте, причём очень даже весомые. И Антон, кстати, из-за таких смелых заявлений о своей шевелюре начинает жалеть, что он слишком коротко постригся. Ему тоже нравилось свои кудри поутру разбирать на отдельные завитки, чтобы потом не походить на пещерного человека. Это как антистресс, главное клок волос случайно не вырвать.       — Дядя Арс сказал, что ты ведёшь английский и что я смогу учиться у тебя, когда подрасту. Я думала, что два сантиметра достаточно, но папа сказал, что лучше все двадцать, поэтому пока я хожу в английскую школу. Мне нравится, но нас всегда поправляют и просят говорить только на английском. Иногда это сложно.       — Бедные дети, — Антон смотрит на Диму, но тот указывает пальцем на Катю. Понял. Принял. Катя смотрит на мужа возмущённо, будто её только что выставили каким-то тираном. — Но я польщён, что ты так хочешь учиться у меня, поэтому обязательно возьму тебя к себе, как только вырастешь вот на столько, — Антон ставит руку немного выше головы девочки и надеется, что он угадал с примерным ростом пятиклассницы. Это, вообще-то, сложно. Для него все низкие. Но берегитесь, он нашёл себе компаньоншу с примерно таким же уровнем эмоционального развития. — И если ты любишь английский, то мы точно сойдёмся.       — Мне больше нравятся твои волосы, — Савина уверенно кивает пару раз и удивлённо оборачивается, когда слышит громкий смех отца и матери. И что тут смешного? Она же правду сказала. Сказала и вместе с этим стала компаньоншей Арсения, которому тоже этот ваш татарский ни к чему, ему бы только кудряшками любоваться и одёргивать себя каждый раз, когда рука тянется, чтобы зарыться в них.       — Fine then, только ради тебя отращу всё обратно, — Антон тоже хихикает, но старается держаться с не меньшей серьёзностью.       — Обещаешь? — девочка протягивает мизинец, и Шаст неуклюже пытается его пожать. Это неудивительно, учитывая его габариты.       — Обещаю.       — Савин, пойдём, скоро начнётся линейка, — Дима аккуратно прерывает этот важный ритуал и берёт дочь за руку. Та, оглянувшись на Антона и помахав ему рукой, вприпрыжку отправляется вслед за отцом. Катя смотрит на них с улыбкой и обнимает Шаста на прощание. После этого она убегает, чуть приподнимая подол своего платья. Правильно, не у одной же Савины праздник сегодня. У Антона болят щёки из-за того, что он не может смотреть на Позовых и не улыбаться.       Он поглядывает на часы: до начала десять минут, поэтому ему лучше отойти и встать туда же, куда и остальные преподаватели. У него есть компас — Дима, который спешно уверяет дочь и сына, — тот во время импровизированного знакомства смотрел на птичек вместе с бабушкой — что он никуда не пропадёт, а просто будет чуть подальше, и направляется ко всем остальным учителям. Антон не отстаёт и быстро устраивается рядом с Арсением. Тот снова оглядывает его и улыбается немного нервно. Довольно привычный настрой для такого дня.       Гремят фанфары. Антон уже позабыл, как этот праздник бурей несётся над страной, оглушая звоном маленьких колокольчиков и детских голосов. Давайте сюда все самые тривиальные сравнения с тем, что чей-то жизненный путь только начинается, а чьему-то наступает конец. Признаем и то, что всё это ложь. Да, школа является неотъемлемой частью нашей жизни, но всё же обойдёмся без драматизма. Вон, там одна мамочка уже вовсю плачет, а ещё ничего не началось. Почему у всех вдруг такое странное настроение? Прочь слёзы. Впереди только радость, умиление и усталость.       Антон на самом деле вообще не любил линейки, потому что это под собой подразумевало суетящуюся маму, большое скопление людей — в его обычной МБОУ СОШ было на порядок больше классов, чем здесь, хоть гимназия и не могла назваться маленькой — и потраченные впустую несколько часов. Даже на своём последнем звонке он равнодушно стоял и не понимал боли общей утраты, пока некоторые учителя украдкой смахивали слёзы, слушая скопированные с третьего сайта — школьные годы не прошли зря — слова благодарности.       Антон же был благодарен только за то, что ему показали, как себя вести не надо, если хочешь быть преподавателем. Учительница биологии, наверное, слишком сильно ненавидела свою работу, потому что её неприязнь буквально заполняла половину этажа. Да, школа многим даёт толчок, но раздувать из этого несметные «спасибо» — излишек. Шаст был бунтующим подростком, который хотел лишь поскорее уехать отсюда подальше. Прощай, Москва. Привет, Большое яблоко.       Но теперь он понял. Понял, почему преподавателям грустно, когда они на прощанье машут рукой покидающим школу выпускникам. Антон понял, когда посмотрел на Арсения и на то, с каким трепетом тот относится к детям и к тому, какой предмет преподаёт. О таком учителе эти юнцы точно будут вспоминать с улыбкой, потому что он нашёл ниточку общения и потянул за неё, безоговорочно попав в детские сердца. Шаст хочет, чтобы и у него когда-то был класс. Но не сейчас.       Сейчас он может только стоять и, периодически проводя по пересохшим губам языком, украдкой наблюдать за Арсением. Антон надеется, что того сегодня не пробьёт на слёзы, потому что он не готов видеть плачущего Арса. Шаст возвращает взгляд к общей тусовке и сглатывает от пришедших откуда-то эмоций. Давно забытых, потому что только в СНГ буквально культ линеек и подобных мероприятий, включая даже университеты кое-где. В Тринити с этим было жуть как спокойно, к тому же учёба начиналась в августе, и толком не было этого контраста первого осеннего дня.       Антон попросту отвык видеть ряды первоклашек, которые озираются по сторонам, идя за учительницей, отвык от цветов и ещё не успел принять то, что он теперь по другую сторону. Не стоит, вздыхая, в ожидании, когда всё это закончится, а неловко переминается, пока какие-то женщины рядом усердно хлопают и шепчутся. Антону бы толику их энтузиазма, и он бы точно ровненько простоял на своих уже уставших двоих хоть весь день. Но стоять ему всего несколько часов, поэтому Шаст старается не жаловаться и держаться красиво рядом с красивым Арсением. Сейчас все начнут снимать или фотографировать, поэтому хочется соответствовать.       Никита — кто, если не он, — аккуратно усаживает себе на плечо новоиспечённую первоклассницу, которая сжимает в руке атласную ленту звонка. «Право дать первый звонок предоставляется ученице первого класса Позовой Савине и ученику одиннадцатого класса Столымову Никите», — объявляет Варнава, и стоящие кругом школьники с их родителями на пару синхронно начинают осыпать овациями новых звёзд этого дня.       Арсений, закусив губу, взглядом пристально следит за каждым новым шагом парня, готовясь в случае чего бежать спасать ребёнка. Потому что он Столымова с его «ну, Арсений Сергеевич, ну, так случайно получилось, сами понимаете!» прекрасно знает, а Савина ему буквально как родная. И Никита ему тоже как родной, поэтому защищать его от гнева Позовых Арсений будет достойно. Он вообще хороший классный руководитель, и Антон даже чуть-чуть завидует всем одиннадцатиклассникам, которые учатся именно у него. Арсений просто весь такой трепетный, волнуется за них, стремясь дать этим маленьким пташкам то, что они действительно заслуживают.       Звонок делает круг, и Савина опускается на землю, вытягивая руку вверх и продолжая трезвонить. На Антона накатывает ностальгия. Когда ему было семнадцать, в Москве август ушёл, феерично забрав с собой нормальную погоду, поэтому в одиннадцатый класс он вступил, противоборствуя ветру и мелкому противному дождю. Сейчас Антон преподаватель, которого недолюбливает половина школы, но зато погода хорошая.       Он улыбается Савине, которая убегает от центра к своему классу, перед этим посмотрев на него. Дима рядом хлопает его по плечу, говоря о том, что дочь, кажется, будет поклонницей одуванчика. Шастун беззвучно смеётся, смотря на Арсения, который, снова закатав рукава рубашки и уперев руки по бокам, наблюдает за парами, выходящими на танец. Романтика, чтоб её.       Первые ноты вальса звучат протяжно, словно не хотят лить эту музыку дальше. Вон там Настя стоит в первой линии, её приобнимает за талию Никита, немного поглаживая, чтобы успокоить, а следом Даня с Кариной, которая вечно оборачивается, чтобы о чём-то пошептаться со своей подругой. Довольно оправданно, учитывая, что Даша стоит в паре с Ваней. Так, хорошо, что сейчас Антон не видит лица Маши, учитывая всю драму, что там у них была. Боже, верните его подростковые годы со всей этой любовной чепухой. Хотя ему — вроде как — и сейчас её хватает.       Исаакиевский собор со своей вышины разглядывает школьников и внимательнее кого-либо ещё слушает речь директора. Добровольский желает всем удачи в предстоящем учебном году и говорит о том, что гимназия вновь распахивает свои двери, приготовив цельные куски гранита. Антон вдохновляется этим и, заведя руки за спину, смотрит, как Паша искренне поздравляет ребят, которые заняли призовые места на конкурсах и олимпиадах, полностью объявляя заслуженные достижения.       Сердце ухает, потому что у него самого такого не было. Не было ни «поздравляем», ни рукопожатия, а как-то раз директор его школы обсчитался в грамотах на его имени. Обсчитаться в трёх штуках сложно, Антону не понять, наверное. Всё то же сердце пропускает удар, когда очередь доходит до одиннадцатого класса. Они уже на финишной прямой, и ему, да-да, Антону, готовить их к экзаменам, которые он уже успел позабыть как страшный сон. Не тот, к которому хочется сиквел в состоянии прострации, поверьте.       Кажется, Антон залип. Пора тебе уже сконцентрироваться на действительности, Антоша, и работать пора, завтра точно будет лучше, чем вчера. Очнуться помогают подошедшие к нему Даша с Кариной, что громко что-то обсуждают и несут огромный букет из всего, растущего в цветнике у каждой уважающей себя бабушки. А их же тут две. К тому же они соседки, так что их труды разнообразны и ярки, учитывая сколько сил они в них вложили.       Карина передаёт букет подруге и поправляет ленту в своих волосах. За лето они отросли до почти привычной длины, чего не сказать о кудрях Антона. Когда-нибудь он перестанет думать о них так, будто потерял что-то действительно ценное, а не пятьсот рублей в первой попавшейся парикмахерской. Это было его решение, принятое под парой бутылок пива. Но они действительно ему мешали в тот момент. И ладно, мы соврали, толика драматизма всё же присутствовала. С кем поведёшься, как говорится.       — This is for you, Antony. Thanks for being a teacher we’ve never had, — Даша чуть покачивается, удерживая букет, и Карина вовремя подхватывает его с громким смехом. Ладно, и как теперь прикажете это домой тащить? Хорошо, что у Антона руки большие.       Кстати о нём. Он совершенно не знает, как себя чувствует в этот самый момент, потому что вновь понимает: он не готов. В душу закрадывается августовская паника, но её сразу же сменяет умиление и чувство гордости. Оттенять страх у него получается всё лучше и лучше. К нему осторожно подходит Настя и встаёт рядышком с одноклассницами.       — Антон Андреич, это вам, — одиннадцатиклассница протягивает ему букет из нескольких астр. В голове побежала цепочка воспоминаний в две тысячи десятый. Солнечный день. Букет астр, лежащий на асфальте. Хватит. — Мы скучали по вам.       — Oh thank you, my darlings, thanks a lot, that’s so impressive, — восторженно вздыхает он, улыбаясь девочкам и наклоняясь, чтобы им не приходилось смотреть вверх. — Правда, спасибо большое, — неуклюже объясняется Антон, принимая цветы от учениц. Те, улыбнувшись в ответ, спешат обратно к своему классу.       Там стоит Арсений. Вот он, король бала, все цветы захапал. Осталось с клумбы рядом нарвать ему петуний, чтобы закончить образ. Отчего-то Антону смешно с того, как Арсений пытается обхватить стекающиеся со всех сторон красивые обёртки букетов, не помяв при этом свежие цветы, которые притаились внутри. Надо предложить помочь ему донести всю эту красоту до кабинета, а то уже завтра утром будет причитать, что у него спина болит.       Антону, кстати, к первому. Такой неожиданный поворот, да, он сам пока в шоке, но когда расписывался в ведомости о расписании, его это смущало меньше всего. Завтра придётся знакомиться с десятками маленьких людей, и нужно сделать это так, чтобы они не побежали жаловаться и не закидали его матерными комментариями. Задачка со звёздочкой. Антон никогда не был настолько хорош, чтобы решать подобное, разве что в пятом классе, когда на уроках были цифры, а не вечные поиски икса. Столько волонтерских бригад по миру, а икс до сих пор в бегах. Грустно. Хороший же парень.       Гравийные дорожки начинают рябить в глазах от газона, отдающего явной зеленцой. Скоро весь Петербург сплотит ненависть к грязным листьям, которые, запутавшись в мутной дождевой воде и грязи, липнут к подошве и потом ни в какую не хотят покидать новое место жительства. Увы, лишь золотая осень любима людьми, другую же пару месяцев многие недолюбливают, и не без причины. Постоянные дожди наводят тоску, но, извините, вспомните, в какой стране мы родились. У нас грустный русский взгляд, который не спутаешь ни с чем, и слякоть за окном. Ничего, прошлую осень выдержали и эту выдержим.       Но пока на город не опустилась пелена тяжёлых туч, не стоит об этом думать. Лучше наблюдать за тем, как сквозь облака проглядывает яркое солнышко, а лиричная музыка сопровождает одиннадцатиклассников, шагающих по широкой дороге к адмиралтейству. Свободные и такие живые… Антон помнит, что был таким же. А после последнего звонка плавал в Москве-реке в шесть утра. Это как раз было под воздействием коктейля из пластиковой бутылки, которую притащил один из его одноклассников, чтобы хлебнуть перед началом всего этого официоза.       Удивительное свойство русских людей не искать повода для того, чтобы приложиться к горлышку бутылки, а потом быстро перекурить, стирая неприятный вкус. Хоть кто-то мог сказать что-то по типу «для храбрости»? Может, тогда классная руководительница не назвала бы их малолетними алкашами, у которых точно нет будущего. Эх, знала бы она, что Антон будет преподавателем, точно бы не выдержала такого удара. Сердце-то не резиновое. Лечите сразу все свои болячки, а не пейте боржоми, когда почки отказали. Царство ей небесное, кстати. Она вроде померла недавно. Или не она… У Антона плохая память на лица и слишком много воспоминаний за один день, он не выдерживает.       — Арс, тебе помочь? — Антон подходит к Арсению, который пытается сомкнуть руки на большом количестве букетов от учеников и их родителей. Ему приятно, только вот куда ставить этот шик — вопрос.       Ну, ничего. Он как раз один в большой квартире. Одинокий, но зато с цветами. Вы посмотрите на него! Даже сейчас умудрился приправить такой прекрасный день драмой. И его не оправдывает то, что он смотрит на Антона и думает, что в этой самой его большой квартире найдётся место для чужого метра и девяносто семи сантиметров. Нисколько не оправдывает, так и знайте.       — Ага, сейчас! Я знаю, что ты у меня цветы украсть хочешь. Своих мало, так на мои позарился. Ишь какой! — шутливо отзывается Арсений.       За день они перекинулись парой фраз, но Антон время от времени поглядывал на беспокойного классного руководителя, который жужжал аки пчела, хотя все вокруг не показывали на лице ни единой причины для беспокойства. Просто это Арсений. Красивый Арсений. Если бы он пришёл в джинсах, то Антону пришлось бы сильно сдерживать себя, чтобы не пялиться на его колени и мечтать залезть пальцами в эти слишком огромные дырки.       А что? Он, может, эстет. Сикстинской капеллой насладиться не дали, а тут Давид ходит из себя такой, почему бы и нет. Или, может, Антон вообще поэт? Музыку он сочиняет довольно удачно, а текст написать — ерунда. Будет, вон, как Пушкин. Только не про ноги каких-то там дам, а про ноги Арсения, которые в этих штанах всё ещё слишком длинные и красивые. Очень много слова «красивый». Но это же Арсений.       — Цветы мои не трогай. Жди, пока станешь таким же уважаемым старцем, как я! — самодовольно заявляет Арс, всё ещё пытаясь справиться со своим преподавательским бременем в день знаний. Это он ещё не знает, сколько конфет ему подарят, когда все в гимназию вернутся.       — Так и будешь Конька-Горбунка изображать с этим ворохом? Давай сюда, — Антон своё скромное цветочное имущество перемещает в одну руку, а другой берёт у Арсения половину всех его букетов. И буквально чувствует, как тот выдыхает с облегчением. Какой жук! Цветы, видите ли, у него не забирайте, он сам надорвётся, пока будет их перемещать по Петербургу. — Let's go!       — Ну начинается… — усмехнувшись, Арсений направляется следом за Антоном. Какой лидер у нас тут, видали? Не кудрявый, но всё такой же весёлый и до жути милый.       Антон-Антон, что же ты делаешь с Арсением, а главное зачем? Он всё не может забыть тот неудавшийся поцелуй, думая о нём почти каждый день. Причём главный объект в этих думах — именно чужие губы, а не последствия того, что Попов через рот — не целуя, Арсюш, не целуя, а словами — выражаться не может. Он вообще старался не думать о том, как проведёт новый учебный год. У него с одной стороны одиннадцатиклассники, за которыми Арс будет бегать от сентября до июля и пить успокоительное, которое он начал требовать у Иды ещё в начале августа.       А с другой стороны Антон. Арсений, если честно, даже не продумал, как себя с ним вести. Да, такое вот упущение, но и оно довольно оправданное. Всё потому, что он не планировал с Шастом общаться. Вообще. Ни через рот, ни через губы, ни через руки и другие части тела. Не из-за того, что Арсений весь из себя такой обидчивый, а из-за всё того же поцелуя, после которого их общение прекратилось. И Арс никак не мог предугадать, что он столкнётся с Антоном в коридоре и всё вот так вот получится.       Арсений был уверен, что у Шаста возникнут проблемы с документами, но думал, что тот попросит помощи у кого угодно, только не у него. В итоге он сам предложил помощь, а Антон не отказался. Даже наоборот, пришёл, остался и они проболтали ещё около двух часов о какой-то ерунде, стараясь не затрагивать тему лета. Она у обоих отзывается болью где-то внутри. У Арсения из-за совершённых ошибок, а у Шаста…       Тут даже объяснять не нужно. Хотя если бы Арсений мог заглянуть в чужую голову, то он бы понял, что Антону намного легче. Нет, он всё ещё вспоминает об Ире, но сейчас его отвлекают мысли, куда более приближенные к настоящему. Во-первых, весь август Шастун думал о том, что теперь он — полноценный преподаватель, а значит, отвечать и соответствовать ему придётся в той же мере. Не по-максимуму, потому что он не Арс, а обычный человек, но всё же надо становиться более ответственным.       Это не значит, что он перестанет носить рубашки с туканами. Потому что тук-тук, что это за звук? Но постарается доказать, что он здесь не просто так. А во-вторых. Ох, вторая причина его мыслей сейчас загрузила весь свой стол букетами и уселась на первую парту среднего ряда. Уставшая, но всё ещё такая красивая. Антон уже перестал гнать от себя мысли такого рода. Шаст же не дурак — он всё понимает. И ему не пять лет, — Арсений с этим бы поспорил — но надо было кое-что проверить, потому что что-то тут не так. Что-то пошло не по плану и явно ломает картину его прежнего мира.       — И это ещё не день учителя, — Арс смотрит на то, как Антон аккуратно раскладывает все цветы на партах, и усмехается. — У меня снова машина всю неделю будет пахнуть цветами. Вроде из всех классов, что были на линейке, веду только у трёх, а столько букетов — мама не горюй.       — Подозреваю, что ты предпочитаешь розы, — Антон откладывает два своих букета на другой ряд и смотрит на это безобразие.       Так, у него новый план. Переплюнуть Арсения ко дню учителя у него вряд ли получится, но попробовать завести какие-никакие доверительные отношения с новыми учениками — вполне. Антон уже однажды поразил всех своей удивительной способностью располагать к себе людей, да так, что вершитель справедливости за свой класс в него влюбился. Да, Арсюш, мы о тебе говорим! В любом случае сейчас у Антона есть его любимый уже одиннадцатый «А». Они точно его одарят как следует.       — О, нет, мне по душе «заметался пожар голубой, позабылись родимые дали», — Арсений упирается руками в парту, слезая с неё. Негоже ему — преподавателю — так себя вести. Понахватался гадостей у этих ваших Шастунов, так теперь повторяет. Лучше он будет опираться поясницей о стол, чем сидеть на нём.       — Да, крутая песня, я её в тик токе слышал, — Антон становится рядом и хитро улыбается. Нет уж, Арсений не поверит, что тот знает Кобзона, но не знает Есенина.       — Дурак.       — Кстати, знаешь, куда их поставить? — Антон кивает головой на цветущие парты и представляет, сколько ещё у Арсения будет букетов, учитывая, что классам среднего звена не приходится стоять на линейке. Счастливые. Приходят только ради классного часа и учебников, которые перед этим разносят по кабинетам. Зато книжки у них новые. Не как у Антона в его года: со смешными надписями и номерами телефонов.       — Я не отдам тебе половину, даже не проси, — снова начинает Арсений, толкая Шаста в плечо. Хорошо, может, он и скучал по таким маленьким дракам, но никогда не признается в этом.       — Да я не собирался, просто спрашиваю, — Антон улыбается в ответ и опускает взгляд вниз. Две руки опираются о парту. Его — с кучей колец и Арсения — с всего одним на безымянном пальце. Просто и со вкусом.       — Поверь, у меня много ваз на такой случай. И часть из них — просто мамины банки, в которых она до этого привезла мне соленья, — Арсений отворачивается, оглядывая свой цветник, и продолжает. — Ну, часть я всё же ей отдам: мама любит цветы. Лучше пусть они там у неё цветут и пахнут, чем увядают у меня в квартире. Она как-то ухаживает за ними, что они…       Он прерывается резко оборачиваясь и вопросительно смотрит на Антона, взгляд которого направлен вниз. Арсений не хочет опускать глаза, он и так почувствовал, как его нещадно ударило током, как только Шаст докоснулся до его руки, нежно огладив костяшки.       — Антон?       Шастун поднимает глаза вверх и поддевает чужую ладонь, цепляясь за неё и переплетая их пальцы. Арсений неосознанно сжимает его руку в ответ, чуть царапаясь о неровные края колец. Его сердце замолкает, уходя куда-то в низ живота. Такое ощущение, что он сейчас в кому впадёт. В голове только звон, совсем не похожий на писк аппарата, а напротив зелёные глаза, которые доверчиво смотрят прямо, будто что-то спрашивая.       — Арс, — Антон сглатывает и сжимает тёплую ладонь сильнее, чуть потираясь своими пальцами о чужие. Кольцо на его мизинце сталкивается с кольцом на безымянном пальце Арсения и тихо звякает. Нашёл.       — Перестань, пожалуйста, — Арсений крутит головой и прерывисто вздыхает. Он поджимает губы и отходит. Для него это слишком. — Послушай, я понимаю, что ты тактильный и всё такое, но не нужно брать меня за руку просто так. Ты опять делаешь то же самое, а я не понимаю, что делать мне.       — Прости, я просто, — Антон мигом отпускает ладонь Арсения, убирая собственные руки за спину, будто он виновен во всех грехах. Возможно, это так, но Шаст поверить не может, что его сердце так быстро забилось только от одного прикосновения к нежной коже.       — Ты всегда «просто», а потом получается то, что получилось в июне, — Арсений оборачивается и смотрит Антону прямо в глаза, тот отводит их в сторону. Стыдно. И правильно.       Что бы он там ни собирался проверять или чего бы не добивался — это неправильно. Потому что Арсений не забыл, Арсений помнит и влюблён намного сильнее, чем это было в начале лета. Вот такой парадокс. Антон оттолкнул его тогда, а он ещё больше полюбил.       — Я правда хочу дружить с тобой, — и большего тоже, учитывая, как Арсения ведёт только от одного прикосновения. Только он об этом не скажет. Антон натурал, так что шансов у него нет. — И я понимаю, что иногда всё скатывается в неловкость, но я, — он ещё раз прерывисто вздыхает и пытается улыбнуться, — я правда жалею, что тогда поцеловал тебя.       — Нет, подожди, не говори так… — Антон встаёт и подходит к Арсению, но тот отворачивается от него и кивает на дверь.       — Хватит, Шаст, тебе лучше уйти.       — Арс.       — Сейчас придут дети и накинутся на тебя, — Арсений поворачивается с улыбкой на губах, немного грустной, но вполне искренней. — Я не планирую устраивать тут цирк. Они одиннадцатиклассники, поэтому я хочу успокоить и их, и себя, без отвлечения внимания на нового преподавателя английского языка.       Антон смотрит на спокойного Арса и думает о том, что тот, наверное, и правда жалеет. А Арсений смотрит в ответ, надеясь, что Шаст поскорее уйдёт и не сломает ему сердце вновь. Он не жалеет. Он бы дотронулся до губ Антона ещё с сотню раз. Чтобы наконец почувствовать этот специфический вкус ментола и вишни, чтобы смягчить обветренные губы, чтобы провести рукой по волосам и сжать их, прижимая ещё ближе. Но Антон натурал, так что все мечты Арсения разбиваются вдребезги. И что бы тот ни проверял или как бы себя ни вёл — он не сможет влюбиться в Арсения так, как он влюбился в него.       Антон кивает и разворачивается, что-то говоря на прощание. Он забирает свои букеты, которые больше не радуют его, — да простят его Карина, Даша и Настя — и выходит. Арсений не соврал. Как только Шаст доходит то лестничного пролёта, чтобы подняться в свой кабинет и оставить там цветы, — хочется покурить и не испортить букеты одновременно — то сталкивается с небольшой группой одиннадцатиклассников, которые тут же окружают его, начиная опрашивать обо всём, чего Антон касался в своём инстаграме — единственном источнике, где дети могут пообщаться с ним и посмотреть на его жизнь.       Настя смотрит на преподавателя и пару раз громко хлопает в ладоши, чтобы сообщить, что их вообще-то ждёт Арсений Сергеевич на классный час. Все кивают и уходят, даже не начиная протестовать. То ли выросли, то ли Настя, будучи старостой, действительно пользуется авторитетом, то ли всё сразу. Антон улыбается изо всех сил и машет им вслед, а затем всё же доходит до двери своего кабинета.       Он был здесь вчера, так что ничего не поменялось. Та же красивая золотая табличка, которая ему досталась в то время, когда он замещал Оксану, только теперь по-настоящему заслуженная. Антон учитель. На полную ставку, с кучей классов. Его предмет правильный и важный. О чём же ему ещё мечтать? Шаст оглаживает капибар — своих детей — кончиками пальцев и открывает кабинет.       Где-то на шкафу у него была парочка ваз, доставшихся ему ещё от прошлой хозяйки этого кабинета, имени которой он сейчас даже не вспомнит. Антон откладывает букеты на свой стол и подходит к шкафу, чуть приставая на носочки. Оксфорды неприятно жмут. Но он нашёл две красивые прозрачные вазы: осталось только их промыть и наполнить водой. И всё, кабинет засияет новыми красками на пару дней. Или сколько там цветы стоят? Может, их подрезать надо?       Антон обязательно спросит об этом Арсения, мама которого любит цветы и что-то делает с ними, что они… Продолжения не было. И с чего он вообще взял, что Арс с ним заговорит после того, что было? Антон не считал, что зря это сделал, потому что то, как забилось его сердце, говорит о многом. Он ещё будучи в отношениях с Ирой начал подозревать, что феномен Арсения, занимающего почти все его мысли, ненормален. Потом они расстались. Антон остался один на один со своими мыслями, в которых всё так же присутствовал Арсений.       Каждый вечер Шастун заходил в инстаграм на чужой аккаунт, а потом, выйдя в августе на работу, позорно залипал на чужие колени с тремя родинками на правом и одной на левом. Вот тогда и началось осознание, которое сейчас огрело его чем-то тяжёлым по голове. Антону нравится мужчина. Причём не просто мужчина, а Арс, от прикосновения к которому его будто кардиостимулятором ёбнуло. Да так, что сердце застучало в ушах. Из-за Арсения. Это всё из-за Арсения.       Антон ставит уже наполненные вазы на подоконник, аккуратно размещая в них букеты. Он попал, как только встретил Арсения и подружился с ним. И продолжил падать в огромную яму, как только тот поцеловал его. Шаст отходит на пару шагов назад, оглядывая своё творение. Он не мог запасть на Арсения, но каким-то образом запал. Антон ничего не понимает. Абсолютно. Только знает, что хотел бы ещё раз взять чужую руку в свою и что ему нужно время, которого у него нет. Если Арсений уже сейчас сказал ему, что он жалеет о том поцелуе, то он скоро разлюбит его. И всё. Шаст, понявший свои чувства, уже не будет ему нужён. Ему правда нужно время. Но этого времени нет.

***

      К концу месяца времени не прибавляется. Антон тонет. Нет, серьёзно. Он буквально тонет во всём, что его окружает. Шаст, конечно, плавать умеет, но точно сейчас бы не отказался от каких-нибудь спасателей Малибу в этих их красных купальниках и плавках. Сентябрьские учебные будни мигом захлестнули каждого, кто попался им на пути.       И Антона тоже, потому что он ежедневно находился в одном помещении с юными гимназистами, которые с недоверием приходили на его уроки, пока не понимая, в чём подвох. С каких пор учитель прямо перед ними лениво перелистывает учебник, при этом недовольно пыхтя? Четыре года такого не было и сейчас нате вам: получите и распишитесь. Когда-нибудь они точно вспомнят Шастуна и его уроки, вот тогда и поймут, в чём же на самом деле был подвох.       А вот одиннадцатиклассники, которые бурно приветствовали его на первом уроке тёплыми объятиями, окончательно влились и начали нагло его подстёбывать. От этого Антону было смешно. И это был громкий злобный смех. Ох, дети, рано вы радуетесь, ещё не зная, что же вас ждёт… К примеру, факультативы. Да-да, их никто не отменил, прибавив несколько тысяч к зарплате Шаста и пару часов работы в неделю. И пока он разминался и входил во вкус со своим новым расписанием, распланированным поминутно, — всё же он преподаёт профильный предмет — количество людей на факультативе осталось неизменным.       Антон искренне рад тому, что английский даже в выпускном классе не стал для детей каторжным трудом, на который ходишь только ради галочки перед преподавателем. В любом случае Шаст надеялся, что это не так, иначе можно было бы объявить этот план самым провальным из всех. Антона волнует качество его занятий, а не общая унылая посещаемость, которую можно было бы наблюдать на дополнительных уроках других преподавателей. И нет, он не хвалится. Всё-таки внимание к его скромной персоне вполне заслуженно — Шастун тратит слишком много времени на подготовку и прорешивание материала.       А недавно он нам жаловался, что ему времени не хватает. Не выдумщик, а человек, который его распределять толком не умеет. Хотя стойте, на одну из всех вариаций любви он всегда найдёт время, и английский там в приоритете после мыслей о голубоглазом гражданине N. Антон не Арсений с красивым кожаным ежедневничком под мышкой, а живой человек.       Кстати об Арсе. Он на днях пришёл к нему в святилище басурманской речи и начал нагло нарушать установленные правила, жалуясь на то, что в столовой сильно пахнет рыбой весь день. То-то он, в пиджаке своём клетчатом пришёл и вообразил себя сеньором, вальяжно закинув ногу на ногу. Шаст словил себя на том, как откровенно пялится на чужие икры.       Так, пиджак. Он вообще-то главный герой в этой сцене. Такой вот простой красивый пиджак. Особенно если в комбинации с Арсением подавать, так вообще пальчики оближешь. Антон от него не отставал, мы вам скажем, и уже который день появлялся у дверей гимназии в распахнутом осеннем пальто, под которым скрывались различные жилеты и белые рубашки, которые так и не были нормально отутюжены.       Но Шаст явно не мог сравниться в этом вашем культе официально-делового стиля с Арсением. С тем самым Арсением, который полностью перевернул вверх дном весь сентябрь Антона, протекавший, в общем-то, по плану, за исключением одной его составляющей. Арсения. Да-да, именно его. Шаст ожидал от него того, что в итоге получил: полного игнорирования произошедшего. Арс сдержал своё слово и был Антону другом. Не тем самым другом, которым был до всего произошедшего в июне. Скорее тем другом, который вам приятель-друг, а не друг-друг.       Попов по-прежнему много болтал, но держался на расстоянии, будто одно касание могло парализовать его и убить. Шаст не медуза Горгона, но ему хотелось ей быть, чтобы превратить Арсения в ебучую статую хоть на минуту и дотронуться до его рук. Он никогда бы не подумал, что ему может не хватать простых прикосновений к человеку, к которому он, похоже, что-то чувствует. А вот на этом мы как раз и остановимся.       Да, прошло две недели с этого первосентябрьского казуса, и Шастун наконец-то понял, что его точно замкнуло где-то. Жизнь не может просто так подбрасывать тебе такие закидоны, как Арсений в облегающих брюках, на которого Антон похабным образом залипал. Путём нелёгких расследований и странных расспросов Шаст выяснил, что литератор не сменил весь свой гардероб за это лето назло ему. Арсений всегда ходил в таких вещах, что было оправданно. Он красивый. Ему можно. А вот Антону так смотреть на чужие бёдра при ходьбе нельзя. И потому он решил, что если поповский гардероб не изменился, то дело совсем не в шмотках, а в нём самом.       Именно в тот момент он вспомнил об одной вещице, что всё это время была надёжно припрятана под чехлом телефона. Обычный жёлтый стикер, на котором аккуратным немного витиеватым почерком — сразу видно, кто тут преподаватель русского языка, — было выведено четырнадцать строчек. Сначала Антон прочитал отрывок из стиха раз пять, а потом вбил в гугл первые строчки, чтобы найти полную версию. Брюсов. Символист. Арсений — хуилист, который подкинул ему эту записку вместе с любимым вишнёвым печеньем.       Шаст бережно отложил стикер на кофейный столик перед ним — он больше не игнорировал его существование — и зарылся пальцами в волосы. Прочитай он стихотворение хоть с сотню раз — ничего не изменится. Арс признался ему в любви. Это прекрасно читалось сквозь написанные изящной рукой строки, и Антон смог бы понять это ещё тогда, если бы не думал только о себе и о своих проблемах.       О да, в тот вечер он занимался своим любимым делом: винил себя во всём и жалел. Больше у него занятий не нашлось, а в пустой квартире без тараканов, которые по мозгам долбят, скучно. Но недолго музыка играла, недолго чечётку они выплясывали. Антон нашёл себе новую нишу. Точнее вернулся к прежней. К рефлексии, которая взяла его за ручку и сказала ему, что ты, Антошенька, еблан и совсем не туда смотришь. Не на задницу чужую пялиться надо, а на хмурые брови и тремор пальцев. Может, тогда всю картину получится увидеть целиком.       Шаст так и сделал, стараясь разложить всё происходящее по полочкам. Они с Арсением снова друзья, но друзья с огромной неловкостью, которую можно даже пощупать, если она, конечно, будет не против. Арс не позволяет себя трогать и не трогает сам, хотя рука каждый раз дёргается в привычной попытке ударить Антона по плечу или ущипнуть за бок. Арсений сказал, что он жалеет о поцелуе, а Шаст лежал в кровати, раскинув ноги и руки в стороны и думал, что он сам не жалеет вовсе. Потому что сейчас постепенно складывает кусочки пазла воедино.       Сначала углы, а затем рамочка. Распределяем по цветам и начинаем гонку века. Первая, вторая, третья. И так далее. Труд и множество добросовестно просранных часов сна. Шаст пришёл к тому, с чего начинал. Он не слепой, как вы могли бы подумать. Антон сразу же понял, что теряет почву под ногами, а как только Арсений каким-то образом стал для него секс-символом двадцать первого века, то смирился, что в левитации ему придётся провести всю свою оставшуюся жизнь.       Так Антон в свои полные двадцать семь начал осознавать, что он не натурал. Иронично, не правда ли? Не то чтобы он раньше не думал, что мог бы быть бисексуалом или кем-то вроде этого, — Антон не стал разбираться в квир-теории, поняв, что это для него уже слишком, — просто ему было всё равно. В школе он был влюблён в английский и красивую одноклассницу, что совершенно не обращала на него внимания. Потом поступление, Штаты, тусовки на кампусе, стажировки и Ира. С ней у Шаста были первые серьёзные отношения, которые продлились пять лет.       У него просто не было необходимости думать о том, кто он и как себя идентифицирует. У него девушка, так что он точно не гей, а значит, его мать может спокойно надеяться на внуков и на всё то, что неизменно происходит с натуралами. Точнее, с гетеро. Натурал это как-то по-гомофобному, а Антон гомофобен только в ненависти к себе в такие моменты. Шутка, мы пропагандируем только любовь и радужных единорогов.       В общем, спустя пару месяцев после того, как Арсений накрепко поселился в мыслях Антона, к последнему пришло осознание того, что, похоже, он свернул куда-то не туда в своём понимании и тупо бился об стену. Так, хорошо, первый этап пройден, и довольно спокойно. Но встал — реально встал прямо с утра — вопрос следующего характера: что Шасту делать с тем, что он думает об Арсении и с тем, что тот его прямым таким наглым образом привлекает, абсолютно ничего при этом не делая? Ему достаточно дышать, чтобы Антон задохнулся и помер. Ладно, это уже излишняя гиперболизация, но факт остаётся фактом. Следующее, что предстояло Шасту понять, точнее принять — своё отношение к Арсению.       И с этой проблемой он вернулся к истокам, чтобы понять, когда это всё началось. Не получилось. Он так и не понял, было это до поцелуя или после. Антон знал только то, что ему всегда нравилось дружить с Арсением — после того, как тот перестал распылять на него волны токсичности, — и он бы хотел продолжить с ним дружить, только с одним маленьким подпунктиком. Шаст хотел, чтобы вместе с этой дружбой у него было что-то большее. А вот что — хороший вопрос.       Когда по прошествии пары безумных недель сентября Антон сидел в своём закрытом изнутри кабинете и совершенно некомпетентным образом парил у окна, то, откинув голову назад и выдыхая, наконец понял, что он хотел бы поцеловать Арсения ещё раз, чтобы точно убедиться в том, что чувствует. И это изначально была плохая идея. Шастун тут же вспомнил чужую реакцию на свою первую попытку провернуть что-то подобное. Если он поцелует Арсения, то тот явно будет уверен в том, что Антон влюблён в него в ответ, а сам Шаст будет уверен в том, что… Что?       Вот именно, блять, он не уверен в том, в чём будет уверен в тот самый момент. Нет, ему явно не будет тошно и он не пойдёт отмывать рот с хлоркой, чтобы, не дай Бог, ни одной слюнки Арса не осталось в его рту. Но Антон может попросту ничего не почувствовать, потому что то, что он ощущает сейчас, для него в новинку. Шастун не может быть уверен в том, что это не просто осознание его ориентации, а что-то действительно большее, что касается только его и Арсения.       Просто, как бы объяснить. Арс объективно красив. Иногда Антон даже думает, что ему место не у доски с мелом в руках, а на обложке какого-нибудь модного журнала, что вечно покупала Ира. Поэтому могло произойти такое, что Шаст просто запал на Арсения, приняв его как подходящий объект для осознания собственной сексуальной ориентации. И нет, это не пойдёт, потому что Арс действительно важен для него и он не хочет растоптать его чувства таким наглым образом. Поэтому надо либо рисковать, либо думать ещё.       Антон выбрал последнее. Он продолжил думать и гуглить интересующие его темы в интернете. И знаете, что было самым плохим во всей этой ситуации? То, что ему пришлось проходить это в одиночку. У него был один единственный близкий друг, с которым он мог поговорить. Но говорить с Арсением об Арсении — невозможно, так что остаётся заниматься пролёживанием боков и думами о том, какие же охуенные натяжные потолки в его квартире. Нет, правда, очень качественно сделаны. Ночью вообще завораживающе действуют и защищают комнату ото сна, который норовит свалиться от соседей сверху.       К концу сентября Антон не выдержал. Его пустая квартира почему-то не располагала к важным взрослым мыслям, и поэтому он вновь начал заполнять её тем, что было так знакомо, — английской речью. И как бы проникновенно это не звучало, было грустно. Потому что в школе постоянно что-то происходило, и там стоял шум, смешанный с весельем и шутками. В гимназии был Арсений. Арсений, который приходил на переменах, мог запросто поломать весь его рабочий вайб, лишь упомянув о том, что сейчас у него будет Блок.       А у Антона свой блок, и он старался не смотреть на Арсения, который ни за что не согласится презирать официально-деловой стиль. Чёртовы облегающие брюки и закатанные рукава рубашки. Проще было бы запереться где-нибудь и не ходить на работу, чтобы этого не видеть. Или запереть Арсения. Да, так было бы лучше. Дорогу молодым, так сказать. Но Антон не мог запереть Арса — это статья. И себя тоже, — это уже психушка — поэтому ему оставалось только терпеть. И это пошло ему на пользу, знаете ли, потому что ничто не говорит так явно и откровенно, как реакция твоего собственного тела на тело другого человека, который по твоим соображениям тебя привлекает.       Так Антон пришёл к ещё одному значительному моменту своей жизни. Он ещё не осознал, что, оказывается, относится к угнетённой социальной группе, как понял, что, похоже, ему нравится один из представителей этой самой угнетённой социальной группы.       И поверьте, от этого стало хуже, потому что, во-первых, Антону сложно давалось принятие собственной ориентации в связи с тем, что он осознал это слишком поздно, а во-вторых, Арсений жалел обо всём, — прямо так и сказал — что было между ними в тот злополучный июньский день. И Антон не мог просто подойти к нему и сказать, мол, я всё осознал, давай встречаться и размножаться спорами, потому что это у нас получается хорошо, а вот из пестиков и тычинок у нас только две тычинки. Кстати, я уверен, что твоя ещё очень даже ого-го, несмотря на то, что тебе тридцать пять.       Если бы Шаст так сказал, то его точно бы выкинули в окно с такой силой, что рухнул бы он прямо в речку, да и потонул бы там, стукнувшись виском о бутылку вискаря, потому что в реку кидают всё, что ни попадя. Не зря она помойка, точнее Мойка. Или как там её. Неважно. В общем, Шаст не мог сказать всё Арсению просто так, но должен был, потому что от этого зависело многое. Он устал лежать и думать о том, что упускает важного человека в своей жизни, с которым, может быть, у них могло бы получиться что-то хрупкое, но действительно важное.       В любом случае Антон думал о том, что они с Арсением могли бы спасти друг друга, ведь выбираться из эмоциональной ямы вместе проще. Арс явно смог бы помочь ему с принятием себя и своей неожиданной частички, а он сам мог бы успокаивать уже не юного параноика и согревать его холодные ладони. Вот, опять та самая романтичная часть.       Ладно, разрешим ей вырваться на волю и напоследок скажем о том, что именно она воплотила в жизнь один план. Что сказать, без мозгов она, но зато какая влиятельная. Сразу ободрила Шаста и сказала ему, что он не тварь дрожащая, а настоящий мужчина, который запал на мужчину, поэтому расстегнул пару пуговичек для шарма, чтобы сразу по лицу не врезали, и вперёд! В любом случае, Антон у нас точно человек-действие, а не человек с великими думами, которые всё равно в итоге оказываются неверными.       — Арс, — Шаст заглядывает в узкий проём, опираясь рукой о косяк, и неуверенно оглядывает класс. Так, хорошо, ты решил всё-таки воплотить свой замысел в жизнь, но не подумал о том, что после пятого урока у Арсения есть дети в кабинете. А где им ещё быть? Пятый урок, Антош, а не двадцать пятый, когда в школе даже охранника нет. — То есть Арсений Сергеич, можно? — Антон осекается, добавляя официоза своему приветствию. Тупо получилось.       — Антон Андреич? Заходите. Миш, это короткая перемена? — голубые глаза перебегают на остаток седьмого класса, что спешно убегает из кабинета навстречу приключениям и истории. В прямом смысле. У них в расписании история.       — Ага, — отвечает ему какой-то мальчик с тёмными волосами и с громким недовольным звуком застёгивает портфель. — До свидания.       — До завтра, — Арсений косится на Антона, который с загадочным видом проходит в глубь кабинета, случайно шаркая кроссовками о порог.       Невыносимый нарушитель школьного дресс-кода слишком быстро сдался, променяв образ преподавателя на свои комфортные цветные рубашки. Привет, старые добрые какаду. Давно не виделись!       — Ты чего-то хотел или так просто на чай, кофе или потанцуем? Хотя я вижу, что одно из перечисленного у тебя с собой, — Арсений указывает на стаканчик в руках Антона, и тот запоздало кивает, оглядывая литератора с головы до ног.       Шаст отмечает, что Попов сегодня почему-то пришёл в очках, хотя опытным путём было выяснено, что предпочитает тот линзы. Ему даже непривычно видеть Арса в очках с коричневой оправой — даже тут под цвет брюк угадал. Что-то он хотел сказать, наверное. Только вот что? Может, как Попову идут льняные рубашки, особенно когда его руки — а они у него слишком красивые и сильные — частично открыты? Нет, не это. Что-то про одиннадцатый класс. Точно.       — Да так, мелочь, просто вспомнил. У нас с тобой стыковые уроки в среду. Можешь, пожалуйста, не задерживать одиннадцатый класс завтра? I prepared something interesting, but need them for a solid class.       — Чего? Нет, первое я понял, а в конце ты что балякнул? — недовольно склонив голову, Арсений вопросительно смотрит на Антона, который как назло поправляет волосы.       Именно в тот момент, когда Арс смотрит на него и находится так близко, что шаг в сторону, шаг в другую, и он за себя не ручается. А русые кудряшки ведь ещё больше отросли, и теперь Антон зачем-то укладывает их назад. Ему не идёт. Хочется встать и зарыться в его волосы двумя руками, чтобы растормошить всё как следует.       — Бля. В общем, я нашёл им кое-что интересное, но там материала ровно на урок, я сам пробовал дома, так что можешь прямо по звонку их отпустить по возможности? — Антон привычно сдвигает тетради в середину преподавательского стола и усаживается на его край. Арсений отъезжает на своём стуле подальше. Так, на всякий случай.       — Я обычно так и делаю. Они завтра пишут тест, правда, но я надеюсь, что успеют закончить. ЕГЭ по русскому всем сдавать, так что не думай, что если английский — предмет профильный, то я начну подстраиваться под твои несуразные хотелки, — вздыхает Арсений, поднимаясь и наклоняя шею вверх-вниз, помогая себе руками.       Так, Антош, медленно спрыгиваем с парты, отходим назад и отворачиваемся к чёртовой матери! Так бесстыдно будешь залипать на чьи-нибудь кисти попозже, а сейчас у тебя деловые переговоры с коллегой. Коллегой, понимаешь? Или тебе стоит попросить этого самого коллегу разобрать тебе слово по составу?       — Стой, ты хочешь сказать, что сидел дома решал материал, который собираешься дать семнадцатилетним детям?       — А что не так? — невозмутимо спрашивает Антон, который скрупулёзно выбирал вчера из своей личной библиотеки интересное задание. Аж поностальгировал по тому времени, когда проклял всё, что только можно было, решая его в первый раз.       Настал черёд следующему поколению преподнести сие великолепие. Приветственное угощение от Шастуна А.А., так он назвал это. Но Арсению вовсе не обязательно знать, что это за зверь такой неприрученный. А то этот слишком умный, так тонко спросил, что Антон даже не заметил.       Если вы ещё не поняли, Шаст поразительно вдохновлён работой с одиннадцатым классом, и он искренне благодарен всем преподавателям, которые вели у них в средней школе, за базу для его вольных практик. Главное, что они уже почуяли фишку свободы и того, что Антон не собирается сидеть и тыкать в них красной ручкой или зло смотреть, пока те решают тест. Ужас! Детские травмы преподавателя не просочатся дальше, он позаботится.       — Антон, учитывай, что они дети, а ты — их преподаватель. У вас разный уровень, разное понимание предмета. Если они придут ко мне жаловаться на тебя, то ты у меня будешь в Александро-Невской лавре ничком лежать, понял? — Арс усаживается поудобнее, закидывая ногу на ногу и смотрит серьёзно. Антош, ты, конечно, очень интересный феномен его жизни, но не забывай, что литераторское сердечко пока у тех, кто отвечает большей взаимностью, чем ты.       — Почему ничком?       — Чтоб не выбрался.       — Арс, не душни, пожалуйста, я просто попросил не задерживать их. Поверь, мы не будем взламывать кембриджский словарь, обещаю тебе, — Антон приподнимает руки вверх, пытаясь сделать самое убедительное выражение лица, мол, ничего страшного, всё под контролем, и вообще, он самый замечательный и лояльный преподаватель в этой гимназии.       — Смотри мне! — Арсений грозит пальцем и начинает смеяться.       Как Шаст на него посмотрел, стоило только состроить серьёзное лицо и спросить о том, в чём ты ноль. Зелёные глаза на секунду метнулись. Красивые они у него. Антон почему-то даже в простой одежде выглядит абсолютно аутентично, и никто так больше не может, честно, никто из преподавателей не смотрелся бы так органично со стаканчиком чая в одной руке и беспроводным наушником в другой. Это уже стиль.       Целая реминисценция к первым месяцам их общения, когда Попов ежедневно постигал, какими могут быть учителя. Для него они навсегда в памяти в пиджаках и классических брюках, а этому вообще плевать, кажется. Иронично, что с детьми он сходился, взять только одиннадцатый «А»… Это самый настоящий феномен с оголённой, будто напоказ, шеей.       — Ты ещё что хотел или я могу готовиться к литературе с десятым классом?       — А, да, слушай, я хотел, — Антон закусывает губу, спрыгивая с парты, и отставляет полупустой стаканчик на стол, а наушник быстро убирает, хлопнув кейсом. Так, отлично, руки свободны, теперь надо только правильно начать. — Ты только ничего не думай себе, хорошо?       — Ты чего задумал? — Арсений тоже встаёт, подозрительно оглядывая Антона, который пытается улыбнуться. Нервничает. Шаст может даже не скрывать этого: Арс его как открытую книгу читает.       — Ничего, просто, я думал о том, что было в июне…       — Так, нет, замолчи, — Арсений крутит головой и кладёт руки англичанину на плечи, чтобы развернуть его и выставить за дверь. — Иди отсюда, Шаст, иди и не нагружай свою светлую голову всякой ерундой.       — Блять, Арс, перестань, — Антон вырывается, разворачиваясь и хватает чужую кисть. — Вот, возьми, — он вкладывает в открытую ладонь литератора сложенный пополам жёлтый стикер. Арсений глядит на него, как на восьмое чудо света. Жёлтый стикер. Он издевается над ним.       — Что это? — Арсений смотрит на Антона и надеется, что это не та самая записка со стихотворением внутри. Это будет удар ниже пояса, который он точно не переживёт. Зато справедливый. Хоть кому-то из них хватило смелости расставить все точки над «и» или над «ё», — для особых любителей адаптаций — чтобы больше эта неловкость не стояла над ними, как мать со свечкой над новобрачными.       — Просто прочти, — со вздохом говорит Антон и, сильнее сжав чужую кисть, смотрит в голубые глаза, в которых сейчас будто что-то расколется. Шаст надеется, что Арсений ничего себе не напридумывал и что он всё поймёт. Антон отпускает руку Арса и разворачивается.       — Ты куда пошёл? — литератор сжимает записку в ладони и пытается ухватиться пальцами свободной руки за цветную рубашку. Не успел. Англичанин шагнул в сторону и направился к выходу, перед этим ловко захватив свой стаканчик со стола. — Антон! — проигнорировано. Шаст ушёл, прикрыв за собой дверь, а Арс устало провёл рукой по лицу и уселся обратно на свой стул. Боже, за что ему всё это.       Он постарался успокоиться и разогнул чуть дрожащие пальцы. Антон когда-нибудь доведёт его окончательно, и не только до ручки, психоза и клиники, но и до поезда. Чух-чух, блять. Арсений расправляет записку и поправляет очки, будто это поможет ему понять, что здесь написано. Так, хорошо, это почерк Антона. Резкие буквы и немного смазанные точки. Ладно, что дальше. Куча непонятных латинских букв. Арс не дурак: это явно не эй би си. Но тогда что?       Ладно, он хоть и граф, но из двадцать первого века, в котором есть интернет и его величество переводчик, который хоть как-то поможет ему понять этот инопланетянский. Арсений достаёт телефон из кармана и перепечатывает всю последовательность. Блять. Даже ему плевать: переводить отказывается напрочь. Арс откладывает телефон в сторону и слегка крутится на стуле, пытаясь собственными мозгами понять, что тут вообще происходит. Так, ладно, не всё потеряно.       Вторая попытка. Гугл! О, любовь всех школьников, которые не читают заданные произведения. Если ты не можешь помочь им, ведь Арсений сам составляет каждый тест, то помоги этому дьяволу во плоти. Попов снова берёт телефон в руки и вбивает в строку поисковика двадцать одну букву. Он смотрит на множество английских слов, и у него начинают трястись руки.       Арсений делает пару глубоких вздохов и осторожно выделяет часть объяснения, что ему предлагает первая же попавшаяся ссылка. Вновь переводчик. Арс смотрит пару секунд на экран, бегая глазами по строчкам, и откладывает телефон в сторону вместе с очками. Если ему это поможет не видеть того, что он только что увидел, то будет славно. Если нет, то он выколет себе глаза подобно Эдипу, чтобы не видеть всего происходящего. Сущее игнорирование.       Арсений закрывает лицо руками и откидывается на спинку стула. Боже, Антон, зачем ты вообще пришёл работать именно в эту гимназию именно в этот год? Почему не в следующем, когда у Арсения уже точно кто-нибудь был, и он бы не посмотрел на тебя. Зачем ты это сделал? К чему эта записка с пылким признанием именно сейчас? Какие, блять, «ты мне нравишься» и какое незнание ответных чувств?       Арс тихо стонет, а затем опускает руки. Охуенный потолок. Десять из десяти. А то, что написано в записке — минус бесконечность, потому что Арсений не уверен, что тут не написано «я ненавижу тебя, гомик ты проклятый, оставь меня в покое». Может, это гугл ошибся, выдавая ерунду, которая просто по буквам совпадает. В любом случае это означало то, что Антон предоставил Арсу самому выбирать дальнейшую их судьбу.       Очень эгоистично, но резонно, особенно после того, когда Арсений сам ему соврал о том, что жалеет о неудавшемся поцелуе. Дверь кабинета распахнулась с оглушительным звонком. Арсений вздрогнул, но сел ровно, пока десятиклассники наполняли кабинет, весело болтая о чём-то. Ладно, об этой записке Арс подумает как-нибудь потом, но точно не сейчас. Может, завтра. Или вообще никогда. Потому что, если гугл правда ошибся, то жизнь Арсения, держащаяся лишь на чужой широкой улыбке, треснет по швам. И это вам уже не яма, в которую случайно упал, а настоящее погребение.