Международная яма

      Если вы когда-нибудь страдали разгульным образом жизни всю неделю, то явно отдавали своё предпочтение не Ветхому завету, а Каневскому. И мы вас осуждать не смеем: усы — слабость многих, кому чуть больше двадцати, но чуть меньше того возраста, когда начинаешь понимать, что своё отжил. Примерно сорока.       Антон хоть и входит в эту категорию, но категорически не согласен с тем, что четверг — все заботы я отверг, потому что этот день больше похож на истязание: до конца недели всего два дня, но тянутся они безумно медленно. За окном, двумя словами, полнейшая хуйня, а точнее смесь жёлтых листьев и дождя, который не прекращает лить с самого утра. Спасибо, что напомнили Антону о том, в каком городе он волею случая решил жить. Всё-таки надо было ехать в Москву.       Антон жмурится и громко чихает, содрогаясь всем телом. Правда. Дети поднимают головы, оглядываясь, и наперебой желают ему не умереть. Такое чувство, что Антон может грохнуться на попу ровно только из-за одного чиха. Как маленький котёнок. Нет, правда: он точно кот. А вот всё, что было до этого, — наглая ложь.       Если бы не Петербург, то Антон не встретил бы этих детей, что сейчас, больше не обращая на него внимание, обсуждают полный провал на выборах кого-то там. Естественно на английском. Правила никто не отменял. Антону пора снова влиться в их тусовку и не давать больше вольных политических тем.       Во-первых, он рано или поздно сядет, и придётся ему снова сбривать всё, что он так нежно выращивает на своей бедовой головушке, которую летом занесло в парикмахерскую. Антон уже понял, что никому в этой гимназии его причёска не понравилась. Особенно Арсению, который ещё с августа смотрит на его шевелюру таким же взглядом, как на свой ботинок, сильно пострадавший во время их последней прогулки по саду из-за подарка собачки. В общем, говняно всё получилось.       Во-вторых, — мы же ещё ведём отсчёт, да? — Антон отрыл для одиннадцатого «А» неплохой материал по политической теме, но он будет совершенно бесполезен для ЕГЭ, во имя подготовки к которому они и должны были тут собраться. Должны были. Вид несовершенный. Пока здесь всё несовершенно. Прошёл уже месяц учёбы, а Антон даже ни разу не заикнулся про экзамены. Хватит с детей впечатлений пока, он ещё не забыл себя в этом возрасте. Пусть хотя бы на одном уроке не будет нудных речей и восклицаний о том, что они уже выпускники, которым нужно быть более ответственными.       И вообще, сегодня четверг. Всё же для Антона он не только мучение, но и царство вольного преподавания: у одиннадцатого класса с ним основной урок в середине дня и вишенка на торте в виде дополнительного занятия. В этом году он даже не жалеет, что вынужден приходить в гимназию к восьми утра. Прошлое расписание одиннадцатого «А» сохранилось, и вот Антон здесь — сидит весь такой готовый душу продать за этих умных детей. Класс Арсения. Яблоко от яблони, как говорится.       Антон хмыкает и надеется, что ученики не будут полностью копировать своего преподавателя и не начнут убегать с его уроков. Точнее избегать. Его уроков. Арсений, к примеру, с этим справляется на «ура» и близко не подходит к Антону. А он что? Сидит, сложив лапки, уже третий день и понять не может, что хуже: избегание или неловкость, в которую можно смело палкой тыкать. Прямо как в крапиву. В Арсения палкой тыкать нельзя — ужалит похлеще этой вашей травки.       — Fine, guys, we're done, — Антон хлопает в ладоши в тот самый момент, когда звенит звонок. Дети прекращают бурную дискуссию сразу же. Жаль только, что карандаш волшебным хлопочкам не повинуется и улетает в сторону окна. Антон точно должен учесть этот момент и не давать больше ничего, хоть как-то связанного с политикой, иначе эти дети поубивают друг друга. Зато на английском! Весело, конечно, но Арсений за это точно ему голову оторвёт.       — Я вас прерву? — дверь распахивается, являя этому миру внезапного визитёра. Угадайте с трёх раз, кто же это? — Ладно, вижу, вы тут уже закончили, — Арсений отходит в сторону, пропуская двух девушек, которые быстренько сматываются из класса. Их желание уйти домой лишь подогревается внезапным приходом классного руководителя, не сулящим абсолютно ничего хорошего. — Карина, Даша, ни здрасьте, ни до свидания! Я вас такими не воспитывал!       — Let's go till he hasn't asked for something, c'mon, — тараторит Никита, хватая за руку свою девушку, и вежливо улыбается, чтобы Арсений, взгляд которого тут же цепляется за парня, ничего лишнего не надумал. Подростки просто слишком ленивые создания, а Арсений уже успел повесить на них какую-то праздничную чепуху ко дню учителя. Спасибо, им хватило.       — Арсений Сергеевич, здрасьте. И до свидания. Мы, пожалуй, пойдём, — также быстро отвечает Настя и выскальзывает из класса. У первых парт есть свои преимущества. К примеру, они не убирают на субботниках. Пожалуйста, скажите, что их классный руководитель не за этим сюда пришёл.       — Как невежливо, одиннадцатый «А»! — с недовольными ахами и охами упрекает свой же класс Арсений. Опять он в своих облегающих штанах и в пиджаке… Что за катастрофа такая заявилась? — Можете успокоиться, в этот раз я пришёл не потому, что мне от вас что-то нужно. Точнее вам повезло, что я вас спас и никому от вас ничего не нужно. Даже мне, — а вот теперь Антон не на шутку напрягся, потому что если Арсений пришёл не за тем, чтобы добиться чего-то от детей, значит, методом исключения, это по его душу.       Ну да, конечно, это же так типично: сначала происходит бум, потом бабах, а следом уже ставшее традицией игнорирование, которое, вау, в первый раз нарушается самим Поповым А. С. Пожалуй, Антон этот день отметит красным кружочком в календаре. И будет у него новое «и снова третье сентября». Если, конечно, он останется в живых. Всякое ведь в жизни бывает.       — Спасибо, Арсений Сергеевич, мы вам очень признательны, — Алёна отвешивает низкий поклон и быстро уходит вслед за Максимом, пару раз толкая того в спину. Ушли. Все. Вот так и лелей их после этого!       Антон поднимает взгляд на Арсения, который, воровато оглядываясь, прикрывает за собой дверь. Значит, точно важный разговор. И Антон даже знает, по какому поводу, только его сообразительности не хватает на то, чтобы различить отдельные эмоции из всего спектра ощущений: отторжение, беспомощность, обида, страх и желание снова сделать что-то необдуманное. Ядерная смесь.       — There we go. Came for me? — Антон встаёт, и, сложив руки в шпиль, облокачивается о стол бёдрами. Кому-кому, а ему впору загадочно стоять и увлечённо смотреть. Зачем Арсений пришёл? Что скажет?       Он скажет, что Антон придурок, что у него нет чувств, что это глупость. Попросит отойти и не дотрагиваться до него. Да, так всё и будет. Потому что в отличие от Антона Арсений всё давно про себя понял, и ему точно не нужен такой груз, который сначала отталкивает, а потом заново пытается притянуть к себе со всей смесью эгоизма и безнадёжности. Зачем ему это? Он же жалеет.       — Твой конёк — говорить так, чтобы я ни слова не понимал, да? — Арсений встряхивает руками и складывает их за спиной. Прячет. Значит, нервничает. Интересно, в гневном ключе или нет? Это важно, Антон заранее будет готовиться к схватке с финальным боссом.       — Видимо. Я спросил, ко мне ли ты пришёл, — сухо звучит в ответ. Антон поправляет волосы и убирает со лба свою русую чёлку.       Она начинает чуть закручиваться по краям. Арсению нравится. Ему вообще всё нравится, если это касается Антона. Тот для него уже особая категория жизни, которая отвечает за страх до сильного тремора, за любимый кофе утром, оставленный на первой парте вместе с ароматом одеколона, за вишню, наведение порчи на все преподавательско-английские стереотипы и непрекращающееся обожание цветастых рубашек.       — Ты здесь ещё кого-то видишь? — саркастичный тон. Да, Арсений точно нервничает до невозможности, но Антон не собирается сам начинать разговор, поэтому просто смотрит. Может, Арсений вообще пришёл за тем, чтобы они вместе прогулялись после работы. Или зашли в кафе. Может, опять начнёт говорить про ЕГЭ или… В общем, Антон не будет ничего говорить, пока Арсений не скажет, зачем он здесь. Точно. Так и будет. — Антон, я…       — Ты опять меня избегал, — миссия провалена.       — Послушай, пожалуйста. Мне нужно было время, чтобы всё обдумать. А ещё навыки великого интернета для расшифровки этого, — из кармана, зажатая меж двух пальцев, вылезает злосчастная записка на жёлтом стикере.       Всё началось тогда. Всё началось с чёртового вишнёвого печенья и с жёлтого стикера, который бесцельно пролежал под чехлом больше трёх месяцев и внезапно отрезвил уставшую от размышлений голову Антона. Говорят, люди носят под чехлом то, что им дорого, или то, что они не хотят потерять. У Антона лежала записка Арсения и банкнота в два доллара.       — Успешно? — спрашивает у него Антон и грустно улыбается, сжимая пальцы по краю стола так, что кожа покрывается белыми пятнышками. Это всё эти брюки Арсения, в них вся проблема. Хотя это уже не проблема, а последствие этой проблемы. Или предшествие? Неважно.       — Не уверен. Что всё это значит? — Арсений непонимающе мотает головой, а Антон закусывает губу и отворачивается, лишь бы не смотреть в глаза. Он не выдержит.       Сейчас всё окончится либо ударом ниже пояса по дружбе, которая встала обратно в колею, пусть и довольно потрёпанную, либо ударом куда-то повыше, до мурашек по телу от щемящего удовольствия. Золотой середины — прямо как таких же листьев на деревьях сейчас — быть не может.       — Шаст, я не понимаю твоего красноречивого молчания.       Антон резко поворачивает голову и выдыхает, как только Арсений легонько дотрагивается до его плеча. Один-ноль в пользу второго исхода. Арсений сам дотронулся до него. Ага, сейчас сдвинется выше и как вмажет по лицу. Антон стерпит. Любые прикосновения, лишь бы они были: Арсений с начала месяца как ошпаренный отлетает от его рук. А ему нестерпимо хочется трогать везде. Антон сам себя не понимает. Ему это не дано. Как и уложить в голове то, что всё это он может испытывать к мужчине. К Арсению. Боже, ужас какой.       — Не могу я ничего объяснить, Арс, если бы я мог, было бы в десятки тысяч раз проще, но я ничего не знаю, не понимаю, и вообще… — в глазах напротив впервые за сентябрь блеснул огонёк. Брови дрогнули. Весь Арсений дрогнул, наверное. — Ars, — рваный выдох.       Антон отталкивается от деревянной поверхности и нервно трёт пальцами ладонь одной из рук. Сейчас или никогда.       — I know I'm not about all of this romantic stuff and feel overwhelmed when I need to ask someone out and you're the first person ever I'm scared to be turned down. I don't feel alright about what's between us, so this note was to make sure I misunderstood it all. I'm sorry if it triggered you or so. I never ever meant to hurt you because you became my friend and I appreciate that but I do feel I feel something different. And I don't regret that kiss back to June. You'd better know. Sorry.       Исповедь удалась, браво. Антон делает быстрый вдох, отшатывается и с большей силой вцепляется в борта стола, случайно ударив о них кольцами. Пора открыть окно, чтобы напряжение выветрилось.       — Антон… — Арсений мнётся и хмурит брови, пытаясь хоть что-то понять. И за что ему этот Шастун? Такой красивый, ужасно тактильный, смешной, нелепый и вечно говорящий не на том языке в самые неподходящие моменты. Арсений уже понял, что тот волнуется. Возможно, в той же мере, что и он сам.       — Блять, — Антон кусает губы и вновь тупит взгляд в пол. — Я всё это сказал на английском, да?       — Угу, — тихо отвечает Арсений, качая головой и пытаясь заглянуть в зелёные глаза напротив. Он не понял ни слова, кроме своего имени. И Антон опять сказал его так. Как только он может. Никто больше. До дрожи в коленках и тепла, которое по всему телу разливается. Ах да, Арсений ещё понял, что Антон за что-то извиняется. Но за что?       — Прости, я… It happens all the time, I'm sorry. Я… Я хотел сказать, что… — одна из кистей Антона предательски даёт сбой, и лязг металла о стол слышится чуть более отчётливо, чем должен был. Арсению и нравится, и не нравится это железо на пальцах. Он бы хотел его снять прямо сейчас, в этот самый момент времени, чтобы не оплетал гремящей ношей такие красивые руки.       — Ты что?       — I've never done that but seriously trying to ask you out, what's wrong with me after all…       — Снова мимо, — Арсений скользит рукой ниже, заставляя Антона неотрывно следить за чужой ладонью, что аккуратно приподнимает браслет, обхватывая кисть. — Давай ещё раз попробуем, хорошо?       — Если ты не против, то.       Антон сглатывает, пытаясь вырвать себе пару секунд и успокоиться, иначе он точно никогда не скажет то, что хочет. Антон волнуется, не контролируя себя, и говорит на английском то, что должно прозвучать на русском. Из-за этого он ещё больше нервничает, и всё начинается сначала. Замкнутый круг. Такое чувство, что проще Арсению наконец-то выучить английский, чем Антону заговорить не на нём.       — Если ты и правда жалеешь, я всё пойму, но, — опять далеко от сути. Антон неуверенно поднимает взгляд вверх, сталкиваясь с голубыми глазами, что смотрят прямо в упор. Смотрят с надеждой. Смотрят в самую глубь, пытаясь откопать там что-то и согреть. — Я хотел… Блять, я хотел спросить, не против ли ты свидания со мной.       — Что? — Арсений отходит на пару шагов, отпуская чужую руку. Похоже, это всё глюки из-за успокоительного, которое должно успокаивать, а не натягивать нервы до предела. Но нет, один тремор и побочки в виде несбыточных мечт, развернувшихся наяву. И за что он полторы тысячи отдал?       — Я. Ты. Свидание, — медленно повторяет Антон, не понимая, правильно ли он истолковывает реакцию Арсения. Может, снова на английском сказал. — Не хочешь ли ты…       — Замолчи, всё, я понял тебя, — одна ладонь накрывает рот Антона, а вторая цепляется за плечо так, словно, если отпустит, то этот мир развалится к чертям.       И Арсению кажется, что так и будет, потому что он точно упадёт. Такие вещи надо сообщать со стаканом воды в руке и настоятельной просьбой присесть. Боже, Антон позвал его на свидание. Арсению точно не семнадцать, и у него нет тахикардии, но сердце будто хочет вырваться из груди и улететь в чужие тёплые руки.       — Нет, вот это уж точно полный пиздец, — Арсения начинает трясти, и Антон хватается за него, чтобы в обморок не свалился. Полы нынче не мягкие. Но Арсений отпихивает его, чтобы наконец притянуть поближе, укладывая руки на плечи, и обнять с такой силой, что ещё чуть-чуть, и они точно станут одним целым. Арсений продолжает трястись и тихо смеяться. — Пошли, — продолжает он. И от одного слова у Антона будто что-то сильно скручивается внутри и… Отпускает. Порхает чем-то неловким и горячим в низу живота.       Антон пробирается пальцами под пиджак и сжимает чужие бока, комкая белую, идеально выглаженную до этого самого момента рубашку. Спустя несколько убогих попыток выразить свои мысли адекватно и примерно бесконечное количество часов, проведённых в диалоге со всеми предметами интерьера, он сказал. Спросил наконец. Теперь Арсений не будет сматываться из коридора, лишь увидев его.       Рухнула стена. От аллегории с Берлинской воздержимся, но сейчас вместо кирпичной преграды зелёная живая изгородь — непокорная, требующая ухода, но так органично вписывающаяся в ландшафт, что правильных слов не подобрать. И она останется зелёной, потому что из глаз Антона можно будет бесконечно доливать пигмента. Ему не жалко.       Антон улыбается, чувствуя как Арсений чуть привстаёт на носочки в попытках прижать его к себе ещё сильнее. Они оба наконец закончили эту нелепую игру в салки. Можно выдохнуть и закурить. Второе следует расположить выше, наверное. Так надо, да. И это правильно. Всё это.

***

      Суббота — не работа, это известно всем, кто преподаёт языковой предмет в двадцать седьмой гимназии. Удобно, однако, не находите? Человек, составлявший расписание, видимо, решил избавить всех детей от заебавшей к концу недели иностранщины: не один Антон такой у нас, особенный и говорящий на другом языке: часть одиннадцатиклассников ходит на французский, а у некоторых классов среднего звена ещё и немецкий есть. От великого и могучего, который нам единственный поддержка и опора, тоже решили избавиться с чистой совестью. Да катись он далеко и надолго вместе со своими особо придирчивыми запятыми!       Но суббота, как вы уже успели заметить, благодать только для учителей двух кафедр — иностранного языка и русского. Для остальных есть небольшое пособие о том, как пустить весь день насмарку. Записывайте. Встаёте в шесть утра, умываетесь холодной водой, потому что всем плевать на то, что сейчас осень, и на то, что очень негуманно отключать горячую воду, затем завтракаете бутербродами, — на эстетику времени нет — берёте зонтик и выходите на улицу, где только начинает светать.       Антон помнит это настолько ярко, будто только выпустился. Или не выпускался вообще. Такое издевательство должно лишь в кошмарах сниться, чтобы просыпаться в поту и заново засыпать в успокаивающих объятиях. Кто-то размечтался. Антон-то в итоге за все школьные годы, полные страданий, отыгрался в университете, когда суббота грандиозно сияла лишь двумя ячейками — походом в зал и иногда встречей с эдвайзером. В этот день никто не смел прерывать заслуженный сон до полудня.       Представьте, как это отстойно: в субботу идти на работу с чётким ощущением, что неделя уже закончилась для всех, кроме тебя. Это уже не девятый круг ада, а десятый. После такого надо не в чистилище, а сразу в рай. И чтобы отдельное облачко с тарелочкой спелых фруктов! Ибо при жизни заслужили и кровью, и плотью, и нервными клетками, страдающими от недостатка сна.       Не работа не работой, не суббота не субботой, конечно, но Антон, вообще-то, опаздывает. И не куда-то там, а на свидание. На собственное, блять, свидание. Он сам человека — не просто человека, а Арсения-паникёра-параноика-педанта-Попова — пригласил, а теперь, хаотично рассыпав по кофейному столику украшения, не может определиться. Конечно, Арсению же так важно, насколько сильно у Антона обвешаны руки металлом.       От него наоборот хуже, потому что если Антон всё же решится дотронуться до Арсения, тот прогнётся под его ладонью. А вот не надо пародировать металлургический завод и весить вместе с этими украшеньицами под сотню. И в зеркало мы, конечно же, не смотрим. Да, Антош? Куда тебе сюда золотую цепь? Бери серебряную, хватай термос и крути ключ в замочной скважине, иначе тот, кого нельзя называть Сеней, тысячу раз оборвёт тебе провода или того хуже надумает себе чего. Попал в аварию, в плен к инопланетянам, передумал, струсил, пошутил. Да что угодно. В итоге всё равно летальный исход и констатация смерти. Первое октября, девять тридцать две. И сколько минут назад тебе стоило выйти?       Антон сам себе на этот каверзный вопрос не отвечает и всё же смотрится в зеркало. На удачу, так сказать. На голове сплошной беспредел. И именно сегодня нет ни минуты на то, чтобы хоть как-то своё гнездо привести в порядок. Порядка в жизни Антона в последнее время в достатке разве что в рабочем расписании, а за пределам гимназии — кавардак. С мыслью о том, что Арсений даже не посмотрит на его волосы, Антон взъерошивает их, пропуская пряди меж пальцев, и цепляет с вешалки любимое пальто. Оно бесповоротно отражает осень в комбинации с тёмными брюками и бадлоном, выбранными на слегка ветреный день. Вот это по-настоящему эстетично. Ира бы оценила.       Антон мотает головой и думает об Арсении. Боже, Арсений. Антону иногда кажется, что это всё сон, что он так и не смог произнести заветные несколько слов. А ещё ему очень странно от того, что все свои чувства он испытывает к мужчине. И Антон, ко всему прочему, опаздывает, поэтому ему стоит подумать об этом попозже.       Антон быстро хватает собранный ещё вчера рюкзак — как знал, что будет опаздывать, серьёзно — и хлопает дверью. Возвращается через пару секунд. Смотрится в зеркало, — как мама учила — корчит рожицу и с благим матом идёт за термосом на кухню, шлёпая по ламинату прямо в ботинках. Потом придётся эти непонятные шмотки́ грязи убирать, корячась. Ну, ничего. Ему уже давно надо было помыть полы, а то не дело.       Вдруг свидание удастся, и Антон решит позвать Арсения к себе домой. Тот явно не согласится, если тут не будет всё идеально вылизано. Или, может, всё-таки закроет глаза? Вот Антон бы закрыл. Ему Арсений нравится и с хламом в доме. Хотя Арсений и бардак — оксюморон.       Антон всё же выходит из дома. С мыслями об Арсении и о том, что тот явно огреет его чем-то тяжёлым по голове. Антон останавливается и пытается подсчитать, сколько ему ехать. Они с Арсением договорились, что он приедет к нему в десять, а потом завяжет его глаза красным платочком — Арсений на это не подписывался — и увезёт далеко за КАД, где синее пятно не собирается маячить в ближайшие пару дней. Своей машины у Антона нет, поэтому он заблаговременно выклянчил её у Арсения, который явно находился под его чарами.       Хорошо, бибика красивая есть, но до неё для начала надо добраться. Вот вам и парадокс. И пусть центральный район, но всё это — время, которого у Антона уже нет. Он загибает пальцы — спасибо, что не лезет в калькулятор, — и открывает приложение Яндекса на телефоне. Такси это быстро и надёжно, особенно когда у тебя осталось на всё про всё чуть меньше двадцати минут.       Айзбек. Ну, по глазам видно, что хороший человек! Но, как оказалось, очень медленный. Причём во всём. Медленно приезжает, — время ожидания не пять блядских минут, а все семь — медленно выруливает с парковки, чуть не задев впереди стоящую машину, медленно ведёт, собирая все светофоры, и наотрез отказывается следовать мольбам Антона ехать побыстрее. Правила, видите ли, мы не хотим нарушать, а то, что едем не пристёгнутые, — всё равно!       Спасибо каким-то всевышним силам, что гаишники, окружившие место аварии, из-за которой половину дороги перекрыли, не застопорили их, а молча занимались своими делами. Иначе Антон опоздал бы не на пятнадцать минут, а на все полчаса. Может, поехать на такси было правильным решением. Кто знает, пережила бы мама со своим сердцем то, что её невезучий сынок споткнулся и упал прямо под поезд или скатился попой по ступенькам эскалатора. Одно другого лучше.       Но всё-таки Антону хоть в чём-то повезло. Во-первых, он вовремя вспомнил, что забыл рюкзак в машине, — спасибо Айзбеку за то, что он медленно выезжает, — а во-вторых, ему повезло с Арсением, который моментально распахнул дверь — явно под ней караулил — и вышел на лестничную клетку в белых тапочках. Какая прелесть! Всё правильно, главное, чтобы ножка дышала.       — Ты опоздал, — Арсений обеспокоенно оглядывает Антона и наконец выдыхает. Да, он уже много чего успел себе надумать и весь распереживался. Даже руки всё ещё подрагивают из-за мыслей о том, что Антон передумал и решил, что он не намерен покидать священный клуб натуралов. Хотя, может, он и не был натуралом. Арсений не спрашивал. Как-то всё не к слову было.       После того необычного приглашения на свидание они немного поболтали, неловко касаясь друг друга, и разошлись. В пятницу было ещё хуже. Толстый занавес смущения и объятий на большой перемене накрыл их с головой. Нет, им точно по семнадцать, иначе как объяснить все эти бабочки в животе и нелепость.       — Да, прости, просто пробки, — Антон чуть нагибается, руками опираясь о колени, и пытается отдышаться. Такие марафоны он последние лет пять не устраивал. Из-за всё того же больного колена, которое предательски начинает ныть. И кто вообще придумал дома без лифтов? Вау, спасибо, Антону очень понравилось бегать по лестнице в попытках опоздать на две минуты меньше. Десять баллов. А тому таксисту — три. Да, вот такой Антон несправедливый. Можете начинать его осуждать.       — Пятый этаж никого не щадит. Воды хочешь? — Арсений облокачивается о дверной косяк и указывает рукой в глубь квартиры, приглашая зайти.       — Нет, спасибо, давай начнём со свидания, — Антон улыбается и ставит сумку на пол, чтобы аккуратно взять Арсения за талию и притянуть к себе. От такой новой традиции где-то внутри теплеет. Антону точно нужны были ежедневные объятия, особенно когда он утыкается лбом в чужое плечо и вдыхает раз за разом древесный аромат. От Арсения пахнет теплом. И ничем другим.       — О, ты уже научился произносить это на русском? — Арсений тихо смеётся, но тут же умолкает, как только Антон отстраняется, одаривая его скептическим взглядом. — Прости, я шучу, — он крутит головой и оглаживает чужую спину напоследок. — Я просто волнуюсь немного. Подождёшь меня пару минут? Я быстро.       Антон кивает, делая несколько шагов назад, и поднимает сумку с пола. Вот Арсений вернётся и точно начнёт причитать, что везде микробы, а там, в сумке, между прочим… Ладно, Арсений не знает, что там. Он даже не обратил на неё внимания и быстро скрылся в глубине квартиры, оставляя дверь приоткрытой. Мало ли, Шаст всё же захочет зайти и присесть.       Он, может, и захотел бы, знай, что пара минут Арсения превратится во все семь. Зато тот выходит радостный, с уложенной причёской — Антон разницы не видит — и в красивом пальто. Они теперь как две подружки, которые покупают себе парную одежду, чтобы все знали, что они настоящие подружки. Только у них это крепкая мужская дружба, в которой оба ведут себя как влюблённые нищенки и носят разные пальто: у Антона оно тёмно-коричневое, а у Арсения — чёрное, да и крой другой.       Арсений закрывает дверь и раз десять — Антон считал — дёргает за ручку, чтобы убедиться, что она заперта и не распахнётся от лёгкого ветерка. Хотя сегодня безветренно, что, кстати, на удивление и радость Антоновым планам. Арсений оборачивается и оглядывает его с ног до головы. На последней какой-то ураган, но это лучше того, что было в августе. Обкромсанные пряди Антону не к лицу, а вот лёгкие завитки — очень даже.       Арсений скользит взглядом ниже и буквально давится воздухом от вида чужой длинной шеи, прикрытой бадлоном, и аккуратной серебряной цепи. Всё вместе с пальто — ядерная смесь, гремящая взрывом в самом сердце. Арсений не мог себе представить, что Антон может вызывать у него ещё больше эмоций, но нет. Его мягкая улыбка и румянец на щеках дурманят Арсения, выводя из строя лёгкие. Так, всё, ещё чуть-чуть, и ему точно понадобится ингалятор и пять пачек успокоительного, чтобы сердце не откинулось следом, хотя от такой горы таблеток точно будет передозировка.       Антон стоит, немного смущённый таким пристальным взглядом, но мужественно выдерживает его. Ему приятно. Может, Арсений и не произносит вслух море комплиментов, просто кивая в сторону лестницы, но его взгляд, бегающий и нервный, выдаёт всю подноготную. Антон рад, что он может неумело читать такого невообразимо сложного — он так и не придумал подходящего слова на русском языке — человека, мягко перелистывая страницу за страницей. А ещё ему приятно, что не у него одного сердце стучит как бешеное только от вида чужих оголённых коленей.       И оно не перестаёт стучать даже в машине, когда Антон садится за руль, перед этим минут пять убеждая Арсения, что он будет вести очень аккуратно и только двумя руками. А вдруг бревно! Не аргумент. Именно так заканчивается их разговор, и Арсений в который раз ловит себя на том, что он умеет отказывать всем, только не Антону. В чём бы ты ему хотел отказать, голубчик, в свидании, что ли? Нет, это всё ложь и провокация.       Арсений пристёгивается и смотрит, как Антон вбивает в свой телефон маршрут, причём делает это так, чтобы он точно ничего не увидел. Вот же зараза. Глупая зараза, которая думает, что по большому рюкзаку и направлению в сторону ЗСД Арсений не поймёт, что они едут на небольшой пикник. Или что-то в этом роде. Он переплетает пальцы, чтобы те лишний раз не выдавали его, — без присутствия Антона в их жизни они, кстати, тряслись очень редко — и смотрит в окно, где сначала мелькают окрестности центра, затем непривычные глазу высотки, а под конец серые облака и залив под ногами.       В прямом смысле. Они въезжают на мост. Антон старается не разглядывать всё и сразу: рой машин, Лахта-центр, возвышающийся впереди, таблички и оголённые коленки, молочная кожа которых заставляет нервничать намного больше, чем прежде.       Магические перемещения по иноземным дорогам с аббревиатурными названиями забирают у этого дня ещё два часа, но за это время Антон убеждается, что Арсений до жути переживает. То-то ты, конечно, совсем не нервничаешь, и не у тебя ладони потеют, и уж точно не ты свои губы терроризируешь на постоянной основе, нет, что ты. Недоразумение. Арсений тоже всё это отмечает — тебе нужно об этом знать — и постоянно отводит взгляд от твоих губ и трясущейся левой ноги, что скоро перетянет на свою сторону всю машину.       Если подумать, то Антону есть о чём переживать. Опустим самые глобальные детали и надоевшие людские проблемы, пойдём глубже. Арсений сидит сейчас в своих блядских штанах с голыми коленками, а на дворе октябрь, между прочим, и он явно не намерен сегодня разлеплять свои веки из серых туч, поэтому внезапного потепления ожидать не стоит. У воды вообще всегда холоднее, но Арсения это не смущает ни на йоту, кажется.       Он сделал это специально. И не потому что уже вычислил, за что зелёные глаза цепляются больше всего, а потому что принарядился специально для Антона. Эти самые джинсы прекрасно подчёркивают его бёдра, которые были бы видны, сними он сейчас пальто. Арсений всё продумал: даже свободную белую рубашку надел, которая вечно висит на плечиках и никогда не используется, потому что немного просвечивает. Ну, не использовалась.       Всё для тебя, Антоша, а ты не ценишь этого и везёшь Арсения — если верить зелёной табличке — по Приморскому шоссе вперёд к неизвестности. И если ты серьёзно решил устроить пикник на природе, то точно не увидишь всей красоты, наведённой специально для тебя. Арсений даже умудрился надеть линзы трясущимися — опять же из-за тебя — пальцами. Никакого уважения! И Антон правда не отметил это, потому что следил за дорогой и думал о самой проблемной причине номер один, которая снова велела ему не расслабляться и держаться за руль двумя руками.       Действительно, а вдруг и правда бревно. Как в пункте назначения. Или даже два. Всегда надо соблюдать технику безопасности. Арсений как раз похож на того, кто читает инструкции перед сборкой комода, а не тогда, когда что-то пошло не так, ведёт планер, записывая в нём каждый вдох и выдох, и читает лицензионные соглашения. И Антон, может быть, даже решил, что делать со смешанными чувствами к нему. Но! Оно всегда есть.       Проблема в том, что он боится своей реакции на всё, что касается Арсения, потому что слои и стадии их общения смешались в один ком, и нутро кричит о том, что тонкая линия эмоций Антона вскоре запульсирует и побежит в темп бьющемуся сердцу. Если уж тело сдалось, то против этого бессильна даже здравая часть ума, неловко напоминающая о том, что они в России. И они оба влюблены. Антон не может понять, почему ему так странно ощущать всё это к мужчине. Непривычно и пугающе. Неизвестность всегда такая.       Навигатор оповещает об окончании поездки, и машина останавливается на парковке перед парком. Золотая сказка, неубранные дорожки, закрытый русский диснейленд и белоснежная, будто только выкрашенная беседка. Арсений выходит из машины, оглядывается и тут же натыкается на месиво из оранжевых и жёлтых листьев. Он хочет попросить Антона сфотографировать его, но тот резко оказывается очень близко и нежно берёт его за руку, переплетая пальцы. Арсений тут же теряет все подобранные слова и просто идёт за ним, даже не вспоминая о том, что не проверил, закрыта ли машина.       Они медленно идут вперёд. Арсений не смотрит по сторонам, только на Антона, который мягко улыбается, хотя внутри всё буквально замирает. Руки снова потеют, и Антон удивлён, что такой брезгливый человек, как Арсений, продолжает крепко сжимать его руку и смотреть так… В голове слов слишком мало. Антон пытается сориентироваться на местности и останавливается, чтобы найти глазами хоть какую-то табличку. Надо было осмотреть карту парка перед тем, как заходить.       Можно было бы и у Арсения спросить, но шанс того, что он, с интересом рассматривающий всё вокруг, знает, куда идти, — нулевой. Буквально ноль и ноль. Сухари да сушки. Вообще, если Арсений здесь и впрямь ни разу не бывал, то Антон рад, потому что из всех вариантов, которые он выбирал по фотографиям в гугле, именно на этом городе взгляд задержался, и он решил — это знак. Особенно когда понял, что здесь есть всё нужное для его дьявольских делишек. Но об этом потом.       Антон открывает карту и позорно идёт по навигатору в глубь парка. Зато они не заблудятся. А то вон, Арсений уже начал спрашивать, куда же они идут. Терпение, мой дорогой. Ещё пара минут, и ты всё узнаешь. Как только Антон видит красную крышу, то тут же останавливается и разворачивает Арсения спиной к ней с просьбой постоять так немного, чтобы он смог «разрулить все вопросы».       Арсений нервно кивает и даже не оборачивается, услышав позади удаляющиеся шаги. Какой послушный мальчик, вы только посмотрите. Но лучше бы Антон взял его с собой. У Арсения и так тремор с самого утра, а тут ещё такие сюрпризы интересные, где надо просто стоять и чего-то ждать. Он искренне пытается себя занять сбором мелкого мусора вроде пылинок с ткани пальто, но бессмысленнее процесса в его жизни ещё не было. Хотя нет, погодите, был: квартальный отчёт, который он не сдал случайно, и никто ничего ему не сказал. Вот и делай после этого добросовестно свою работу.       Правда, с ней всё так же, как сейчас с процессом чистки: только Арсений убирает с одного места подобие волоска, как туда же прилепляются десятки его собратьев. Зато во время такого увлекательного занятия думать не надо, а это и является целью. Арсений радуется, когда на его плечо ложится тёплая рука и Антон мягко просит обернуться и идти за ним, ничего не спрашивая. Много ты, милый мой, хочешь.       Всё происходящее сейчас больше похоже на плохой квест, а не на долгожданное свидание. Для Антона так точно, потому что подговорить охранника дать ему лодку в туристический несезон было сложновато и стоило ему парочку Ярославлей, что были быстро спрятаны в карман жилетки. За настоятельную просьбу «не мешать» пришлось тоже доплатить, но зато никто за ними не будет следить. Новости смотреть и то интереснее, особенно когда там ругается пара политиков.       — Я уже говорил, что ты сегодня очень красивый? — робко спрашивает Арсений, догнав Антона с его великанскими шагами и аккуратно подцепив тёплую руку обратно. Ему понравилось. Даже слишком.       Антон оборачивается, и по его лицу ползёт смущённая улыбка. Кому-то придётся вспомнить, что комплименты можно делать не только после ссор, чтобы задобрить кого-то. Можно и просто так, и не обязательно прерывисто дышать в этот момент, словно случилось что-то, из ряда вон выходящее.       Арсений смотрит на него в ответ и думает, что ляпнул что-то не то или что это было не вовремя. У вас, товарищи, общий порочный круг, так что разорвите уже свои контракты с неловкостью, время показывать настоящие желания, раз вы спустя полгода топтаний наконец-то сдвинулись с места.       — А ты такой красивый, что не боишься заболеть? — оглядев его ещё раз от кончиков тёмных прядей до шнурков ботинок, вопрошает Антон, скорчив рожицу.       Человек-солнце, который думает, что Арсению пошёл бы образ Луны с его глазами и волосами. Он такой рациональный и рассудительный, думает обо всех и обо всём, а Антон сначала греет и светит, а потом думает, что нечаянно подпалил что-то. Или кого-то. Человек-дело, нечего с него взять.       — Осторожно, — Арсюш, не заглядывайся на красивых мужчин, а то они тебя под локоток хвать и держать будут близко-близко, чтобы ты об корень не споткнулся и не свалился лицом в листья. Даже от такой маленькой заботы у Арсения теплеет где-то в груди, и он, посмотрев своим отключённым взглядом, говорит тихое «спасибо», чуть не впечатываясь при этом в Антона.       Незамысловатая дорожка, что пролегает меж многолетних дубов, словно специально обступивших её, делает резкий крюк, открывая взгляду широкую водную гладь залива, по берегам которого видны целые кучи опавших рыжих листьев. Небо повисает в лифте между четвёртым и третьим, поэтому облака словно расслаиваются на две части, и та, что светлее, даже изредка показывает очертания солнца, светящимся диском чинно стоя́щее на месте.       Антон чувствует, как Арсений сильнее сжимает его пальцы, и видит, как тот с улыбкой на губах вдохновлённо смотрит на осенний пейзаж, слушая только редкое гугуканье птиц, лесные шорохи и звуки кружащихся в воздухе листьев, что падают прямо рядом с ними. И больше ничего. Никаких туристов, местных жителей. Никого. Тишина и стук двух сердец. Слишком красиво и хорошо, чтобы быть правдой.       Под ногами — россыпь желудей, а впереди — лодка, что лакированным носом упирается в угрюмый серый песок, словно смешанный с мелкими камешками и ветками. Боже, кто, если не Антон, мог придумать такое? Арсений смотрит на чужой огромный рюкзак — тот же, что и при поездке в Мурманск, — и думает, что ошибся. Небольшой пикник всё же будет, но не на цветной лужайке, а буквально на водной глади. И это слишком. Слишком подгадано и небанально.       Кто в своём уме будет в октябре кататься на лодках, учитывая, что в любой момент может подуть сильный ветер или что небо в конце концов разорвётся из-за излишней сентиментальности момента? Антон. Только он мог. Арсений никогда бы не пошёл на такое. Слишком много риска. И это касается не только погоды, но и того, что можно свалиться в воду. И утонуть.       Арсений делает шаг назад, и Антон смотрит на него, хмурясь, но всё же отпускает руку и идёт вперёд. Точно. Лодка. Он цепляет её и чуть подталкивает. Вот сейчас точно ботинки намочит и заболеет, и Арсению придётся волноваться за этого дурака. Лекарства ему носить, ведь он один в большой квартире. Об Антоне некому позаботиться, а во время болезни он точно тот ещё плаксивый ребёнок. Так и поселятся они вместе. Нет, слишком быстро.       — Мадмуазель, прошу вас, — Антон — пока очень даже здоровый — протягивает Арсению руку и чуть кланяется, создавая из себя образ галантного кавалера.       — Ты серьёзно? Лодочка? — Арсений стеклянными глазами разглядывает его и всё же решает рискнуть. Ладно, если он упадёт, то точно прихватит за собой Антона.       Отмерев, Арсений цепляется за тёплую ладонь и делает широкий шаг. Его прошибает осознание того, что вот он, рядом с Антоном, который позвал его на свидание. Можно даже пальцем потрогать, чтобы убедиться, что это не плод больной фантазии и не конец света. Словно в тумане Арсений забирает рюкзак, слыша лязг, а потом лодка немного накреняется, потому что Антон с силой толкается от берега, переваливаясь к вёслам. Лодка начинает медленно скользить по воде, пуская грациозные круги, бегущие лишь от них двоих куда-то вдаль.       — Арс, всё хорошо? — обеспокоенно спрашивает Антон, хватая рукоять весла и случайно задевая Арсения, который уже пляшет в своём мире, счастливо забыв про сидящего напротив него Антона, который никак не может разместить свои коленки в проёме, чтобы они не мешались и не затекали. — А-а-арс? — проведя рукой перед голубыми глазами, настойчиво повторяет он.       — Да. Прости, задумался просто, — Арсений смотрит на воду, куда опускаются вёсла, выныривающие вновь и вновь и роняющие десятки капель вслед.       Антон старательно ведёт их небольшое судёнышко вдаль от грустной холодной земли, а Арсений не может думать ни о чём другом, кроме как о том, что тёмно-коричневый бадлон и длинное пальто, своим цветом уходящее в глубокий бордовый при таком освещении, его соблазняют.       И волосы красивые, лежат так по-своему, кучерявясь и не заботясь о мнении других. Хоть кто-то может позволить себе самовыражаться. Их хочется потрогать, и сейчас эта идея, существовавшая ещё от самого зарождения мира, уже не кажется такой невозможно странной и недостижимой. Арсений всё ещё уверен, что Антону нравится, когда его тянут за волосы. Он проверит. Надеется, что проверит, по крайней мере.       — О чём? — Антон оборачивается, чтобы посмотреть, насколько далеко они отплыли. Он всё же не хочет, чтобы их кто-то видел.       Считайте, что Антон жадный и не позволяет никому смотреть на Арсения, который впервые за день не дрожит, а спокойно смотрит на него и улыбается слишком мягко. Где же ваша январская ядовитая улыбка, Арсений Сергеевич? Могли бы вы тогда подумать, что будете сейчас сидеть с тем самым оборванцем и выглядеть при этом хуже влюблённой нищенки? Мы — да. С самого начала было ясно, что всё пойдёт именно по такому сценарию.       — О том, что рад сейчас сидеть здесь с тобой, — Арсений протягивает руку и хватается за чужую кисть, останавливая. — Ты меня куда-то увезти пытаешься? Мы достаточно далеко отплыли от берега.       — Хочу увезти тебя в лес и запереть в высокой башне с обогревателем, чтобы ты ноги свои не морозил, — Антон делает ещё пару гребков и осматривается, чтобы убедиться, что их не будет никому видно. Во всяком случае, настолько откровенно видно. Течение слабое, так что унесёт их недалеко. Можно расслабиться.       Антон цепляет вёсла и залезает в свой набитый доверху рюкзак, чтобы достать оттуда мягкий клетчатый плед. Так вот зачем он был. Арсений даже внимания поначалу не обратил. Антон, похоже, тоже с собой возит маленькую тележку со всем нужным, чтобы никакие жизненные ситуации не ударили неожиданностью. Оторвалась пуговица? Пожалуйста, швейный набор из гостиницы. Натёрли мозоль? Подождите, происходит поиск пластыря в портативной аптечке.       — С такой красотой ты точно заболеешь, — Антон чуть привстаёт, чтобы накрыть чужие ноги пледом. Нет, не так, это уже «тщательно укутать».       Арсений смотрит на него и ещё больше плавится. Антон заранее прихватил плед, чтобы никто из них не замёрз. Вот и всё. Арсений в тепле, а Антон теперь точно не будет всё свидание позорно залипать на чужие колени. И проявил заботу и перестраховался. Посмотрите, какой продуманный.       — Спасибо, — кивает Арсений, сияя, словно лампочка на новогодней гирлянде. Берегись, солнышко, твоё звание самой яркой звезды скоро отберут. Причём, вполне заслуженно.       — Можно вопрос?       — Что ты, руку откушу, если спросишь! — отшучивается Арсений, пряча ладони под плед. Сейчас всё происходящее выглядит романтично, как он сам рассудил: повернувшийся к нему боком Антон, чьи кончики ушей покраснели от холода, и он, сидящий в пледе, которым Антон его накрыл сразу же.       Влюблёныши заботливые, вот они кто, глупые и такие чувствительные, что у каждого по личному триггеру. Но сейчас всё это отброшено. Можно не думать о том, как это выглядит, и о том, что это за собой повлечёт. Можно просто быть. Арсений думает, что только сейчас может просто любить, а не думать об этом, и его пугает чудовищная аналогия с фразой Уинстона из антиутопии. Он хочет счастья и тепла, поэтому идите к чёрту, навязчивые мысли.       — Миндальное печенье или кокосовое? — беззаботно спрашивает Антон, шебурша пакетами и доставая металлический термос из недр своего бесконечного рюкзака. Так, хорошо, а что там ещё есть? Может, небольшой домик с верным белоснежным пёсиком в придачу?       — Миндальное, — кивает Арсений, пока Антон раскручивает крышку термоса, наливает чай, а потом протягивает ему полную наполовину чашку. Или наполовину пустую? В общем, неважно. Антон не сомневался, что миндальное. Ни секунды не сомневался, когда брал большой пакет. Чуть-чуть сомневался, заваривая чай с мёдом, потому что Арсений всё же любит кофе. Но, извините, пить кофе со льдом в такое время года он не готов.       — I'll… I'll fill it later. So that it doesn't cool down, — словив взгляд, направленный в чашку, добавляет Антон. Ты только учитывай, Антош, что твоё шпреханье здесь никоим образом не поможет, потому что Арсений понимает от силы пять процентов слов. Смирись уже. Выдохни и успокойся.       — Чего?       — Долью потом. Чай. Ну. Чтобы не остывал, — судорожно оправдывается Антон. Арсений сжимает тёплыми пальцами его ладонь и просто смотрит. Долго, но Антон в конце концов расслабляется и словно плавится от этих касаний.       Нотка умиления зарождается в голове Арсения от того, что они ведут себя странно и будто дико, так, словно не были знакомы или того хуже. Чего льстить, они оба знают, что это совсем не так, но признаться самим себе в чувствах — сложнее, чем кажется, когда видишь в кино эти романтичные столкновения между спальнями отеля, заканчивающиеся кусающимися поцелуями и небрежным хлопком двери.       — Можно я наконец перестану делать вид, что я спокоен?       — Можно. А можно я перестану делать вид, что я полгода смотрю на эти кудри и не хочу их потрогать? — выпаливает Арсений, замолкая и ожидая реакции.       Эх, дурень, где же все красивые подкаты и комплименты? Куда подевались литературные признания и пушкинские строки, выражающие любовный порыв? В голове лишь непреодолимое желание сфотографировать этот момент и каждый день смотреть на получившийся кадр, чтобы точно не забыть, как Антон на него сейчас смотрит.       Чтобы ежедневно напоминать себе о том, что тогда было настолько хорошо, что глаза буквально застилало пудровой дымкой, а тело отзывалось отрывочно, лишь по зову. Горячий чай, горячий от всего этого Арсений, думающий, что Антон в своём сегодняшнем образе до безобразия горяч.       — Можно, — отвечает Антон, выдыхая и наклоняясь ближе к Арсению. Где-то в груди разгорается огонёк от того, как интимно это звучит и ощущается. Арсений ставит рядом с собой чашку и подносит руку к чужому лицу. Она предательски дрожит. Именно сейчас.       Антон предательски закрывает глаза, а Арсений думает, что сейчас предательски упадёт в обморок от своих сокровенных желаний и от того, что он абсолютно точно чувствует себя безумно влюблённым сильнее, чем когда-либо. Арсений легко касается запутавшегося завитка, свалившегося на лоб, расправляет его пальцами и рвано вздыхает, аккуратно ведя подушечками по нежной коже и русым волосам.       Антон открывает глаза и из-под чёрных тонких ресниц нежно смотрит на искорки, которые всеми хуерверками мира плещутся в Арсовых голубых глазах. Красивых до жути глазах. Светлых, чистых, глубоких. Таких, которыми можно бесконечно любоваться. И не надоест. Никогда. Антону не хватало этого. Он так устал бегать от самого себя и от обстоятельств. Он просто хочет вечно смотреть в чужие глаза. Сразу вспоминается часовня Тринити, сквозь величественные линии которой в ясный вечер небо выглядит таким же красивым. Таким же голубым, с опускающейся на него ночной пеленой.       Пальцы Арсения зарываются в русые пряди немного сильнее и будто тянут поближе к себе. Самостоятельные. Антон поддаётся им, наклоняясь, и опирается рукой о чужое колено, чтобы не свалиться за борт. Лодка — не лучшее место для поцелуев. А он делает именно это. Хватается второй рукой за плечо Арсения и накрывает мягкие губы. Антон не знает, подходящий сейчас момент или нет. Он просто уверен, что Арсений никогда бы не поцеловал его первым после всего того, что было между ними в июне.       А губы всё такие же. Антон не успел их распробовать тогда, но зато сейчас целует глубоко и старается не наваливаться, чтобы лодку не перекосило. Он хочет и дальше сминать податливые губы, тяжело дыша, и чувствовать вишнёвый привкус. Бальзам для губ. С вишней. Ужасно с твоей стороны, Арсений, ужасно, потому что Антон такими темпами никогда не оторвётся от тебя.       А Арсений не против. Он жадно целует в ответ, будто исполняет своё самое заветное желание, и сильно сжимает сухие пряди, оттягивая их назад. Поцелуй разорвать не старается. Лишь заставляет Антона сесть и сам привстаёт, чуть прижимая. Плед сползает вниз, а Арсений продолжает целовать, ощущая горький ментол. Такое чувство, что Антон выкурил перед свиданием не одну пачку. Терпкий. Мята и вишня. Именно такой на вкус их поцелуй.       Антон оглаживает чужой бок и буквально разваливается на части из-за того, как пальцы Арсения сжимают его волосы. Слишком сильно. И от этого хорошо до дрожи. Он никогда не мог даже подумать о том, что ему может нравиться такая излишняя грубость с его волосами. Арсений чуть усмиряет свой пыл, начиная мягко поглаживать затылок Антона, и ему хочется разорвать поцелуй и простонать свою просьбу. Боже, это так смущает, но кажется до ужаса правильным.       Арсений уже не давит, а отстраняется, усаживаясь на своё место. Целоваться в лодке отвратительно, особенно когда хочется сесть на колени Антона, зарываясь пальцами в волосы, и не волноваться о том, что они в любой момент могут упасть вместе со всем содержимым их карманов и рюкзака в воду. Нет, это плохой конец для свидания. Лучше он напоследок мягко огладит чужую щёку и прерывисто вздохнёт перед тем, как оставить лёгкий поцелуй на ужасно обкусанных губах.       Антону точно нужно подарить гигиеничку и заставить его перестать постоянно их поедать. Арсению он, конечно же, нравится любым, но лучше подумать о будущем их поцелуев. А Арсений надеется, что оно будет, потому открыто смотрит в глаза Антону, который широко улыбается и аккуратно возвращает плед обратно на открытые назревающему ветерку колени, перед этим огладив их.       Теперь ему можно примерно всё, поэтому он наклоняется и целует Арсения в нос. Тот смеётся и отталкивает его. А Антону большего и не надо. Он довольно усаживается обратно и берёт ладони Арсения в свои, сильно сжимая. Еле удерживается от того, чтобы начать их целовать. Антон сейчас хочет целовать Арсения всего и сразу, попутно забивая всё самое забиваемое на мысли о том, что это неправильно. Арсений слишком правильный для того, чтобы что-то, касающееся его, было неправильным.       — Ars, — Антон мнётся, сжимая тёплые ладони в своих, и пытается подобрать нужные слова.       Арсений замирает, покрываясь мурашками только от одного мягкого и рычащего голоса, и придвигается поближе, кивая. Что Антон хочет сказать ему — неважно, просто пусть не останавливается и рычит. Хотя в его случае это скорее лёгкое урчание. Боже, какой же он кот. Если почешешь за ушком, то точно замурчит.       — У меня это впервые, ну, не то впервые, что впервые, просто, блять, — Антон выдыхает и опускает голову вниз. Ладно, он всё-таки волнуется, потому что для него это впервые.       Но то самое «впервые» — не единственная подлая дорожка, нагло портящая всё прослушивание в его голове. Антон всё ещё не уверен в том, что он испытывает к Арсению, точнее он уверен, что испытывает «что-то», но идентификация этого чувства пока не дошла до него, пробираясь через дебри самопринятия, которое после того вполне удачного дня приглашения на свидание застопорилось.             Да, Антон решил просто действовать, надеясь на всё, что угодно, даже на авось. Или на Ассоль… В общем, это его, если честно, ещё больше запутало, но он не может отступить в этот самый момент, поэтому выдаёт прямую и чёткую мысль, что витает в голове, размахивая алым платочком, чтобы точно заметил.       — We're dating now, aren't we? Not um… that. Will you date me?       — Чего? Какой «дэйт»? Сегодня первое октября, если что, — Арсений хмурится, напрягая все свои филологические извилины, чтобы срастить, о чём идёт речь. Нет, не получилось. А жаль.       Антон смотрит на этот мыслительный процесс и, тихо смеясь, тянется вперёд, чтобы поцеловать Арсения. Он хочет именно сейчас, в этот самый момент, потому что его недовольно-вопросительное выражение лица бесценно. А для всего другого есть мастеркард.       — Нет, подожди, ты переведи сначала, — Арсений пытается вырвать свои руки и оттолкнуть ими Антона куда подальше с его английским, но тот, всё ещё продолжая смеяться, перехватывает их, не желая выпускать тонкие пальцы так быстро.       — Ты будешь встречаться со мной? — а вот теперь перехватывает у Арсения. Дыхание. Полностью. Конечно же он понимал, к чему всё идёт, и не просто так морозил свою священную графскую задницу, сидя в лодке, которую тихо сносило чуть вбок, но слышать это от Антона — на русском языке — приятно до мурашек по коже. Арсений улыбается и уже сам тянется, чтобы поцеловать Антона в губы. Легко. Едва касаясь, будто дразня.       — Буду.       Антон кивает в ответ и пытается понять, что он чувствует помимо естественного смущения и небольшой эйфории. Они теперь вместе. И Антон не хочет сейчас думать, насколько или как быстро всё это перерастёт в обыденность. Эти мысли не для того момента, когда Арсений смотрит на него и искрится. Он любит. Антон ещё нет, и его действительно это волнует.       Он понимает, что это нормально, но ему сложно принимать тот факт, что кто-то действительно его любит именно так, как нужно. А зная Арсения с его безумным перфекционизмом во всём — он любит идеальной любовью. Отдавая всего себя до конца. Именно это и пугает. Потому что для Антона это что-то новое. Ему надо окончательно всё осознать, а не кидаться в свои и чужие чувства с головой, учитывая, что в такой воде он плавать ровным счётом не умеет.       Но он не может, потому что Арсений для него слишком. И прекратить быть с ним, прекратить чувствовать его — невозможно. Антон хочет продолжать целовать нежные, будто девчачьи, губы. Не стереотипы, а лишь немного иное представление, которое теперь полностью разрушено. И неудивительно. У Арсения точно в ванной все полочки заставлены разноцветными флаконами, потому что просто от природы родиться таким идеальным практически невозможно. Хотя, может, у Арсения и получилось.       Антон отпускает чужие руки и тянется к уже остывшему чаю, к которому они так и не притронулись. Прости, дружок, но мальчики были заняты более интересным делом. Антон ухмыляется и отгоняет от себя все мрачные, непонятные и ненужные мысли. Не сейчас. Лучше он подумает об этом завтра или никогда, потому что ему и так хорошо. Сейчас. Рядом с Арсением.       И если вы знаете что-то более романтичное, чем наливать горячий сладкий чай тому, кого неподдельно хочется касаться-касаться-касаться, сидя при этом в покачивающейся лодке в октябре, — сообщите нам. Антон облизывает губы, а непослушные завитки мысленно где-то танго с ветром танцуют, наверное. Он не здесь. Он с головой в Арсении. Утонул всё-таки. Ощущение, что впереди нет ничего, кроме счастья и нежных касаний, потому что Арсений не умеет по-другому, даже если отталкивает его. Феномен этот ваш Арсений. Чистой воды феномен.       Арсений думает, что нашёл свой собственный кусочек души в этих блестящих глазах и изящных кистях. Антона он сначала целует, затем отталкивает, а потом ведёт пальцами по волосам. От робких ухмылок перешёл к осторожным словам и переплетённым рукам. С нуля. Вообще с нуля, абсолютно. Такого у Антона не было, и он если не в ахуе, то глубоко поражён тем, как Арсений может бессловесно выражать всё, что чувствует.       Вот сейчас. Смотрит на него не отрываясь. Антон не хуже. Только ко взгляду добавляется улыбка, от которой губы ещё сильнее потрескаются уже завтра утром, потому что постоянно облизывать их на ветру — идея плохая. Антону плевать. Он так долго был плохим для единственного близкого человека, что сейчас хочется повесить на всё это камень и сбросить с утёса. Прозаично. Арсений умеет так в реальной жизни говорить, а не только в голове. Антон твёрдо в этом уверен. Это Арсений. Арсений, Арсений, Арсений.       Теперь нет давящей тишины и не хочется прогнать его из головы. Теперь хочется подвинуть в сторонку всё её содержимое и залить этим именем, потому что Арсений как сгущённое молоко — тягучий, дорогой сердцу и подходит ко всему и во всех вариациях. Хочется поцеловать его ещё раз. И Антон целует, аккуратно положив руки на колени напротив и снова позабыв про только что налитый чай. Арсений тянется к нему и проводит пальцами по загривку, спускаясь ниже. Нашёл чувствительное место, жук.       Антону не остаётся ничего, кроме как глухо промычать в губы, когда Арсений сильнее сдавливает шею, разгорячённую переизбытком чувств. Так хорошо, что его унесёт сейчас ещё дальше. Как до Джей Эф Кеннеди и обратно, но за пару секунд. Так знакомо мелькает в голове момент, когда Антон впервые там побывал. Ощущения мало сравнимы с теми, что сейчас. Эти глубокие и до рваного выдоха, а те были новыми, заставляли трепетать и прикусывать язык от одного осознания, что дальше — будущее, которое тебе самому нужно создать с нуля.       Здесь тоже с нуля. Но учиться Антон умел, а целоваться с мужчинами до недавнего времени не приходилось. Это будоражит. Его всего будоражит, даже учитывая то, что Арсений уже сидит, самозабвенно откусывая печенье. Сладкое он не ест, как же. Антон его закормит со своей любовью к шоколаду, так и знайте. Он ведь теперь может так сказать? В любом случае Антон так и сделает, потому что о чужие скулы можно реально порезаться, если быть довольно неаккуратным.       И мы уверены, что каждый из вас задумывался о том, как люди влюбляются. Как из стольких маленьких человечков, что одиноко бродят по кругу, находится кто-то, буквально одурманивающий вас одним присутствием? Арсений до сих пор не понимает, почему Антон оказался на его пути сначала ненавистным оборванцем, затем другом, потом невзаимностью в бутылочке, а теперь тем самым. Но он «этим самым» будет пользоваться по полной, так и знайте, без зазрения совести пялясь на румяные щёки, например.       Антон трудится, вон аж одно весло неправильно взял, а ты, Арсений, принцессой восседаешь напротив и на нос со светлыми веснушками безотрывно глядишь, как не стыдно! Арсений думает, что ему не стыдно, потому что он заслужил, и аккуратно сворачивает плед, убрав его со своих коленей. А вот это ты зря, там зрачки напротив вширь поползли, ты думай, что делаешь, Арсюш. Нельзя так, Антона же припадок хватит от того, что коленки голые, и от того, что они голые в октябре. Он накрывал тебя тут, значит, заботливо, а ты взял и убрал плед с ног.       Что за человек? И впрямь ни стыда ни совести. Ну, ноги красивые, не поспоришь. И штаны хороши, так бёдра обтягивают, что хочется взять и сжать пальцами до белых пятен. Но это уже мысли не в ту степь. Их лодка, окрашенная в изумрудный, покачивается и утыкается килем в дно. На макушку Антона приземляется Боинг-787 в виде дубового коричневого листа, сильно отделившегося от остальных пилотов.       Арсений, хихикая, тянется, чтобы убрать этот хмурый беспредел и нарочно сжимает несколько прядей. Антон лишь зажмуривается и потом улыбается так, что Чеширский кот позавидует. Арсений крутит головой по сторонам и оставляет быстрый поцелуй на чужих губах. Антон тянется к нему, чтобы прижать поближе и поцеловать нормально. Ему мало. Но Арсений качает головой, разворачивается и, сказав напоследок что-то о том, что ему нужно запечатлеть этот день в своём инстаграме, радостно убегает в глубь парка, чтобы сделать фотографии.       Антон же уходит к небольшому домику с красной крышей, чтобы указать сторожу на лодку, которую он вернул в целости и сохранности. Тот подмигивает ему и удаляется, чтобы затащить её подальше на берег и перевернуть, а Антона наконец бьёт по голове осознание того, что он хотел поцеловать Арсения, рискуя тем, что вот этот самый весёлый дядька, смотрящий целыми днями первые три канала, мог это увидеть. Арсений оттолкнул его. И правильно сделал. Антон даже не понял, что это может выглядеть как-то неправильно.       Ему нужно быть более аккуратным, чтобы не допустить подобного проявления чувств в той же гимназии. Сначала удостовериться, что их никто не видит, а потом целовать. Звучит ужасно. Антону не нравится, что он должен сначала думать о чём-то, а потом делать. Но ему придётся научиться, если уж он теперь знает, каково это, когда губы Арсения нежно целуют, а сам он слегка наваливается, пытаясь одновременно прижаться всем телом и не упасть. Любишь целовать, Антош, полюби и скрытность. Вот Арсений весь такой. Скрытный иногда до невозможности. Для всех, кроме тебя.       Именно с уже привычными мыслями об Арсении Антон и догоняет его, тут же оказываясь в той самой ситуации, когда вас насильно заставляют отснять тысячу кадров, пока тот, кого вы фотографируете, подкидывает осенние листочки. И Антону это, на удивление, нравится, потому что Арсения камера любит до безумия настолько, что он в каждом кадре смотрится идеально. Он же с этим не соглашается и хмурится, пролистывая фотографии. К Антону у него претензий нет, — ещё бы — а вот к себе — куча. Но он решает не говорить их вслух и забирает свой телефон, чтобы сделать совместное селфи.       Это, конечно, не любимый лифтолук Антона, но тоже сойдёт, особенно когда он укладывает голову на плечо Арсения и ярко улыбается. Срочно звоните червонной королеве: она снова потеряла кота. Но тому, похоже, и с вальтом хорошо. Антон целует Арсения в щёку, проводит рукой по его пояснице, чуть нажимая, и отходит, чтобы отрыть в кармане ключи от машины и заверить, что он обратно не поведёт, потому что ручки устали. Арсений смеётся в ответ и соглашается вести свою же машину. Сама щедрость.       Ветер кружит разноцветные листочки, приподнимая их, и Арсений, поёжившись, решает застегнуть пальто на все пуговицы. Антон в который раз жалеет, что не может обнять его за плечи и притянуть поближе к себе, потому что сам он — печка. Арсений сказал ему это буквально полчаса назад, когда предпринимал первые попытки скинуть с себя плед. В итоге у него получилось скинуть его только с Шастовых ног. Может, ради этого всё и затевалось. Кто знает. Арсений иногда очень вредный.       А ещё он любит подогрев сидения, поэтому, дойдя до машины, сбрасывает с себя пальто, аккуратно укладывая его на задние места, и включает печку на полную мощность. Антону приходится тоже снять своё. В итоге получается один-один, потому что Арсения снова ведёт от чужого бадлона и прямых узких брюк, а Антон впервые видит эту ужасную рубашку во всей красе. Под такое приличные люди надевают белую майку, чтобы всё прикрыть.       Но Арсений неприличный, поэтому он ухмыляется, ловя на себе жадный взгляд зелёных глаз, и заводит машину, выезжая с парковки. Экран на панели загорается, и он выбирает собственный адрес, чтобы умная ассистентка Яндекса построила маршрут за него. Вот до чего дошли технологии в наше время. Можете не удивляться. Арсений взял эту машину года два назад, так что она и не такое умеет. Он выезжает с парковки, внимательно следя за дорогой и, конечно же, держа обе руки на руле. Как иначе. Антон переводит взгляд вниз и аккуратно тянет руку к правому колену. Дорвался.       — Шаст, хватит, — Арсений старается не дёргать ногой, как только чувствует чужие пальцы, потому что машины впереди не скажут ему спасибо, если он в них врежется.       — Правда, что это я. А вдруг бревно? — Антон ворчит, но руку не убирает, нежно поглаживая оголённое колено.       Арсений смеётся и говорит, что ему щекотно, но прекращать больше не велит, поэтому Антон пробирается пальцами под джинсу, оттягивая её. У девушек коленки совсем другие. Антон заводит пальцы глубже, сжимая, и смотрит на Арсения, который чуть краснеет, но продолжает следить за дорогой. Ещё бы. Этот параноик даже на минуту отвлечься не может, но зато всё прекрасно чувствует.       Поэтому выдыхает, как только Антон заканчивает своё маленькое исследование его ног, напоследок перемещая руку чуть вверх до бедра, сжимая уже его. Арсений хочет остановить машину в этот самый момент, но Антон возвращает ладонь на его колено и отвлекается на телефон. Да, Арсений иногда может позволить себе скосить взгляд на собственного парня. Только от одной такой мысли внутри всё замирает.       Арсений осторожно поворачивается и бросает взгляд на Антона, который что-то печатает в телефоне. Одной рукой неудобно, наверное. Но ладонь с чужого колена он не убирает. Ему нравится то, насколько правильно она легла туда. Антон лучше уберёт телефон обратно в карман и будет всю дорогу любоваться Арсением, потому что от него оторваться невозможно. Особенно когда его шея краснеет намного раньше, чем щёки.       Антон хочет потянуться и поцеловать её, но в таком случае бревно ударит не по их машине, а по его бедной, уже почти кудрявой головушке. Лучше доехать до дома Арсения и навязаться на чай, кофе, потанцуем. Или лучше на полежим, подурачимся, поцелуемся? Да, определённо.       И знаете, что самое важное? Антону действительно плевать, что у него в голове всё только начинает вставать на свои места, будто пазл собирает человек, который абсолютно в этом не разбирается. Антону приятнее трогать Арсения, целовать Арсения, влюбляться в Арсения, чем думать о том, что это неправильно. Попросту не свойственно ему. И кто знает, насколько это правильный выбор. Антону даже на это плевать. А вот на Арсения, мягко улыбающегося ему, — нет. И вот это единственное, что может быть сейчас по-настоящему правильным.