Международная яма

      Арсений мог запросто признаться в том, что никогда до этого не ощущал такую смесь эмоций разом. Нет, конечно же, он никогда и не переставал быть ужасно чувствительным и драматичным. Арсений любил себя пожалеть, пожаловаться кому-нибудь на горькую судьбу и обсудить каждую деталь своей жизни с Галич на еженедельных приёмах. Прошлое он не любил, хотя оно и таскалось за ним по пятам, как бездомная собачка, которой ты один раз на досуге кинул ломтик колбасы. Арсению больше нравилось настоящее, будущее и Антон, который объединял в себе все предыдущие пункты.       Арсений любил его вчера, любит сегодня и будет любить завтра. И именно из-за него Арсений весь месяц находится в эйфории. И дело здесь не в запрещённых препаратах или в смене антидепрессантов, — Арсению иногда казалось, что нужные для себя он так и не найдёт, — нет, всё было проще. Он стал зависим. Причём в хорошем смысле этого слова. Никакой драмы и грустных концовок в этом сериале про любовь. Арсений просто поддался в игре, которую и выиграть бы не смог. Он выбрал Антона, выбрал чувствовать, хотя знал, к чему это приведёт. Любые новые отношения очень сильно влияют на человека, подверженного психическим расстройствам. И Арсений очень явно почувствовал это, как только перестал понимать, что вообще чувствует.       Где-то глубоко в душе развивалась буря эмоций. И они абсолютно спонтанно появлялись, — и проявлялись — стоило только Антону, к примеру, притянуть Арсения к себе или сесть рядышком, быстро проводя рукой по ноге. Так никто не увидит, но зато он прикусит губу и сверкнёт лукавым взглядом. Коварный план Антона, из-за которого Арсений за октябрь словно переродился. И его это устраивало. Точнее их обоих это устраивало.       Арсений наконец ощущал себя любимым и пытался понять всё, что находится глубоко внутри, чтобы не совершить что-то опрометчивое из-за непонимания собственных чувств. А Антон продолжал переваривать в желудке бортики от пиццы и самого себя. Ему правда стало легче после того разговора с Арсением, но это не означало то, что он переставал иногда отдаляться. Это была его самая ужасная ошибка, но Арсений принимал даже её.       Они переживали начало отношений по-разному, но были схожи в одном. Они любили и никогда не уставали от этого. Арсений любил Антона даже тогда, когда тот отодвигался, избегая его касаний, и много думал. И Антон был ему благодарен. Принять себя конечно легче, когда тебя крепко держат за руку, но иногда нужно уметь отпустить. И Арсений умел. Не ругался, а лишь мягко улыбался и уходил заваривать чай. Антон за это любил Арсения ещё больше, поэтому иногда подпускал его близко к себе даже в такие моменты. Тишина между ними не давила, а мягко струилась, иногда прерываясь тихой руганью Арсения, который продолжал волноваться о всех и вся и чихвостил каждого из своих детей за глупые ошибки в сочинениях и тестах.       Антон смотрел на всё это и понимал, что нашёл тот самый островок спокойствия, к которому он так долго плыл. Теперь он не просто в гавани, а на твёрдой земле, которая не уйдёт из-под ног. Вслух так лирично не выражался, потому что всё ещё не умел, но надеялся, что блеск в его глазах скажет всё за него. Антону становилось легче. Благодаря Арсению и вопреки тому, что он мужчина. Это уже не казалось чем-то странным. Через пару недель Антону действительно стало всё равно на то, что думают о нём другие.       Арсений был не в счёт. Антону было важно, что тот думает о нём, поэтому он старался быть аккуратным во всём: в поступках, выражениях, взглядах, касаниях. Арсений быстро вычислил этот очередной прилив бредовых мыслей в кудрявую головушку. Это был второй их серьёзный разговор. И Антон наконец понял, что осторожничать ему следует с кем угодно, только не с Арсением. Тот снова его спас.       Удивительный человек. Антон иногда думал, что без него буквально не выживет. Он не перестал идеализировать Арсения. И сам Арсений принял это, хоть и не знал, что ему со всем этим делать. Антона бросало из крайности в крайность, но к психоаналитику идти он отказывался. Упрямый. Арсений не мог понять, нравится ему это или нет, но он до этого всегда принимал Антона таким, какой он есть. Значит, примет и это, проглотив за завтраком вместе с дозой таблеток на сегодняшний день.       Антон тоже его спасал, уменьшая всю нервозность одним своим присутствием. Арсений не перестал быть параноиком из-за этого, но руки тряслись уже меньше. И мы не будем учитывать тот факт, что начали они сильно трястись также по вине Антона. Уподобимся Арсению. Ему просто необходимо быть нужным и находить умиротворение в человеке. Чтобы вечера коротать не за прослушиванием нудных лекций, которые ставятся только ради фона, а за общением. Чтобы переглядываться и обниматься, чтобы ради тебя кто-то вставал пораньше, дабы успеть за кофе перед своим первым уроком.       Арсению была нужна забота, тепло, ощущение, что он живой и не совсем безнадёжный, пусть каждое действие и было без конца романтизировано. Хотелось, чтобы Антон целовал его везде-везде. Арсений ему бы позволил. Он уже, наверное, это сделал, когда впервые подумал о том, что Антон ему нравится вовсе не как друг. Тогда Арсений открыл дверь в своё сердце, оставив позади необоснованную ненависть и переключившись на длинные окольцованные пальцы, безбашенность и кислую вишню.       Арсений не мог отказывать Антону, что бы тот ни предлагал, потому что было достаточно пары неаккуратных поцелуев, чтобы переманить его на нужную сторону. И Шаст этим пользовался, зная, что гулко ухает не только у него глубоко внутри. Это было так… Непривычно? Да, возможно. Антон наконец по-настоящему чувствовал себя дома и отдыхал каждый раз, когда заваривал в своей новенькой кружке, подаренный Арсением ромашковый чай вместо своего обычного чёрного. И они вместе заедали его печеньем: один — вишнёвым, другой — тем, что без сахара. Они не изменяли своим привычкам и, даже сидя в двух разных местах, мысленно сливались воедино, потому что было спокойно, уютно и тепло.       И это вовсе не от чая, Антон уверен. Просто они были вместе. И никто не смог бы помешать тому, что искрилось у каждого в сердце. Они всегда любили и думали друг о друге. Вместе или поодиночке — неважно. Когда Арсений икал, то сразу же писал об этом виновнику торжества. Антон лишь смеялся. Если бы Арсений действительно икал каждый раз, когда Антон вспоминал его, то не останавливался бы никогда. Он буквально стал его жизнью.       Вскоре к нему прибавился Коннектикут, маякнув в ленте инстаграма постом с телегой тыкв, — это была ежегодная ярмарка перед одним из главных американских праздников — из-за которого Антон лишь сильнее убедился в том, что ему необходимо немного конфет и шалости. Штаты и их традиции были частью его личности. Арсений же был частью его жизни. Поэтому никакого Хэллоуина без него в этом году! Антону очень нужен праздник, а без главной причины улыбаться праздник праздником не будет никогда.       Вот вам ещё немного лирики, если вы усомнились в том, что речь совсем не о препаратах. Если Антон под чем-то, то он точно под любовью к Арсению. Так что почти всю неделю Антон обдумывал, что будет делать со всеми своими грандиозными планами, и, заприметив в супермаркете большие рыжие тыквы по акции, не удержался. Вспомнил о том, что он грустный бедный учитель, только после того, как посмотрел в чек. Поздно пить боржоми, когда почки отказали.       Он и не пил, потому что дорого, так что просто решил засунуть чек в карман джинс и откопать рецепт тыквенного пирога. О великий гугл, спасибо, что ты есть и можешь отыскать нужное всего за пару слов в поиске. Ведь Антону был необходим не абы какой рецепт, а именно тот, который он готовил с подругой на кампусе в последний день семестра, когда почти все разъехались. Хорошее было время. Антон любит прошлое, как бы сильно оно не въедалось тоской ему под кожу. Но также сильно он любит настоящее, потому что там есть Арсений.       И это единственная причина, после которой сразу вспоминается, что Антон за минут десять своих раздумий не стал богаче. При повторном походе в магазин тяжёлая взрослая жизнь всё так же продолжала сварливо смотреть на него ценниками с полок, но Антон не намеревался сдаваться просто так, поэтому быстро застучал пальцами по телефону.       Первым делом он ответил на кружочек Арсения и сказал, чтобы тот не ходил без шарфа, потому что холодно, и застёгивал пальто на все пуговицы, ведь такую красоту должен видеть только Антон. Две галочки появились мгновенно — Арс телефона из рук никогда не выпускал. Шаст не стал дожидаться ответа и тут же позвал его на свидание со словами: «Давай приготовим что-то тыквенное, but I'm not gonna tell you 'till you come, k?». Арсений отозвался стикером с котом, показывающим фак, а затем исчез буквально на минуту. Видно, столько ему потребовалось, чтобы закинуть вторую часть сообщения в переводчик и прочитать результат. После всех махинаций Арсений кинул ещё одного кота с хвостом в виде сердечка и согласился, спросив, нужно ли что-то от него.       — Ты нужен, — прошептал Антон, закусив губу и напечатав, что он уже почти всё купил. Шум Ашана заглушил тихий голос, но громкое биение сердца в ушах было ему не по зубам. Шаст засунул телефон в карман, продолжая улыбаться. И это не бутылка пива по акции так его развеселила. Просто он наконец нашёл то, что — сейчас кажется именно так — потерял так давно и не надеялся вернуть обратно.       Антону нужно было говорить такое, писать такое, приглашать на свидание без повода и заходить в кофейню, где бариста, понятливо улыбаясь, по его просьбе на стаканчике рисовала сердечки. Ему нужен был Арсений. Тот самый, что понимал его без слов. И при этом уважал каждое, что даже не было произнесено. Арсений не читал мысли Антона. Он просто всегда слушал и замечал каждую реакцию. Казалось, что Арс знал Шаста как облупленного. И Антону именно этого не хватало. Он не хотел думать. Он хотел довериться, отдавая всего себя без остатка.

***

      Арсений уже был в гостях у Антона и до этого дня-свидания, но то, что каждый уголок этой квартиры пропитан их любовью, никак не мешало ему чувствовать себя, так скажем, не самым комфортным образом. И если Шаст был расслаблен — неудивительно, это же его дом — и ничего не замечал, пропуская своего парня сначала в коридор, а потом в свои объятия, то сам Арсений слегка морщился, но старался заполнить всего себя Антоном. У него это неплохо получалось.       По крайней мере до того момента, когда он начинал думать о том, что он не на своей территории. Будто Арс чихуахуа, которая зашла в дворик, уже вдоволь обоссанный — пардон, помеченный — какой-нибудь овчаркой. В общем, очень неуютно. Арсению больше нравился собственный дом, который уж точно был пропитан Антоном, им самим и их любовью. Особенно спальня, где на большой кровати до сих пор аккуратно лежит подушка Шаста, — Арс продолжал жертвовать ему вещи — будто до сих пор хранившая его запах. Хотя неудивительно. Антон ночевал у него позавчера. А вот сам Арс у Шаста ни разу.       Вечно находились какие-то причины, которые удачно походили на отговорки. Или наоборот. Неважно. Главное, что Арсений каждый раз по приходе в эту квартиру вспоминал то самое новоселье, которое разбило ему сердце. Возможно, этого бы не случилось, если бы Арс заранее поинтересовался у Антона, занят ли тот, как сделал это Шаст, когда спросил про кольцо на его безымянном пальце. Но Арсений слишком труслив, — он предпочитает называть это чуткостью — поэтому тот день обвёл красным в календаре, затем яростно зачеркал и в итоге, распсиховавшись, вырвал апрель из своей жизни и выкинул в окно с криками о том, что лучше бы нахуй.       И Арс сам не понимает, почему эта квартирка навевает на него только плохие воспоминания, потому что буквально неделю назад он сидел на этом самом столе и сжимал бёдра Антона ногами, пока тот что-то шептал ему на ухо. От одного воспоминания у Арсения по телу мурашки бегут. У Антона тоже, только уже из-за того, что Арс постоянно лезет целоваться и настойчиво задирает его футболку. Цель свидания была совсем не в этом.       — Конечно не в этом. Ты позвал меня сюда, чтобы эксплуатировать, — Арсений отстраняется, складывая руки на груди, и оглядывает стол, на котором творится полный беспорядок.       Сначала Арсений пытался всё расставлять красиво и протирал каждое пятнышко, но готовить с Антоном и не разнести половину кухни — невозможно. Кстати, этой квартирке надо отдать за неё должное, потому что это буквально воплотившаяся мечта любого человека за тридцать. Но Арсений всё равно не может до конца расслабиться. Во многом из-за Антона, который отказывается бросить свою идею и перейти к более важным вещам.       — Пока тружусь здесь только я, а ты занимаешься тем, что, блять… — Шаст, который до этого снова начал яростно тереть тыкву, прижимает руки к груди, пачкая ворот белой футболки, и смотрит сначала на Арсения, а затем на пол. И снова туда-обратно, туда-обратно…       — Антон, твою мать, — Арс отходит подальше от эпицентра проблемы — от Антона — и окончательно бросает идею сделать всё аккуратно и красиво. Он лишь удивляется, как Шастун вообще дожил до своих двадцати семи. Не стоило им это начинать — даже с чисткой тыквы тот справился не без помощи Арсения.       — Ну, я случайно, — Антон смотрит щенячьим взглядом, хотя знает, что ничего ему Арс не сделает ни за тёрку, которая десантировалась на пол, ни за кусочки тыквы, разлетевшиеся по столешнице и ламинату.       А вообще нет тут ничего такого! Обычный процесс готовки у нормальных людей, которые не Арсений Попов. У того вообще даже крупы по баночкам рассыпаны и подписаны аккуратным почерком. Скучно так жить, Арсюш, лучше сразу с размахом. Да с таким, что можно снести нахуй всё, что под рукой лежит. Подумаешь, проблема. Поднять, подуть, отряхнуть, и всё, как новая. Вы про правило пяти секунд слышали?       — Помой её, — крутит головой Арсений и смешивает в чаше масло, корицу и йогурт для того, чтобы тесто вышло мягким. Ему так Антон сказал. Арс сам не разбирается в американских пирогах, но предпочитает следовать инструкции приготовления, поэтому Шаста заставил возиться с тыквой: тот счастливый обладатель фартука, а он сам — брезгливости, которая ему не позволяет долго и упорно отмывать руки от рыжего оттенка. И если посмотреть сейчас на Антона, то видимо не только руки, но и одежду вместе с кухней тоже.       — Зачем? Нормально же и так, — разглядывая со всех сторон агрегат стычки, доказывает Шастун, тряхнув головой, лишь бы русые пряди перестали покушаться на его зрение.       — Помой, пожалуйста, — настаивает Арсений и смотрит так, что и ему отказать просто невозможно. Он всегда так делает, заставляя Антона раз десять перемывать кружку и чайную ложку за собой.       На этом пересчёт посуды заканчивается, потому что Арс принципиально отказывается его кормить. И, если честно, Антон в ужасной обиде на него за это. Хоть и знает, что половину из рациона Арсения он сам бы есть не стал. К примеру, крупы Шаст не ест вообще, — у него аллергия на рис и желание перестраховаться — а индейку, которую так превозносит Арсений, он не любит. Она своих денег, по его скромному мнению, не стоит.       — Хорошо, — Антон послушно сдаётся, направляясь к раковине. У него ноги подгибаются только из-за одних просящих и доверяющих голубых глаз. Что тут говорить про огромную любовь, что буквально рвёт его на части?       Арсений благодарно улыбается, наблюдая за Шастом с буквальными сердечками вместо этих самых бездонных глаз. Когда-то они были по-настоящему бездомными, но потом появился Антон, словно опоздавшее новогоднее чудо. Это в его стиле. Если Арсений всегда приходит раньше на десять или пятнадцать минут, то Антон по своей привычке на это же самое время задерживается. И даже это Арсений любит в нём до безумия.       Антон — его дом. Самый настоящий. Такой смешнявый в фартуке с котиками, особенно если смотреть сзади и чуть ниже. Шаст этот самый фартук ещё с полчаса назад предлагал Арсению, но тот назвал его ребёнком, а затем помог завязать сзади пояс в искусный бантик. Идеально ровный. Неудивительно. Это же Арсений, который пыхтел над ним минут семь, пока Антон переваливался с ноги на ногу и ныл о том, что он уже устал стоять в одном положении. И вообще у него колено больное. И он инвалид!       Всё ворчание исчезло, как только по спине пробежали пальцы, будто наперегонки с мурашками, а в самый низ шеи последовала пара быстрых поцелуев. Антон чуть не замурчал, поворачиваясь и притягивая Арсения поближе к себе. Причина номер один, почему не стоит готовить с человеком, которого вы любите до дрожи в руках, что привычно опускаются на плечи, прижимая. Они могли бы управиться куда быстрее, если бы не отвлекались вечно друг на друга.       Арсений буквально плавился от чужого нелепого фартука. С самого начала отказ от него был импровизированным коварным планом. И это точно в стиле Арсения. Просто потому что ему самому такие нелепые вещи не к лицу, а вот Антон, который, в принципе, сам как кот, вполне подходящего ментального возраста для подобной ерунды. У Арса в квартире есть отдельная полочка под тёмно-серые фартуки. Он повязывает их каждый раз при готовке. Хорошо отстирываются и сильно грязь на них не видно. Удобно и практично. Хотя Арсений их стирает не при необходимости, а по велению души и тараканов, которые продолжают выплясывать все виды танцев.       Антон, видно, им подражает, потому что обтирает руки об фартук — у Арсения на этот случай есть точно такие же серые полотенца — и включает музыку на телефоне, начиная медленно покачивать бёдрами под какую-то англоязычную попсу. Что-то похожее Арс слышал, но он старается лишний раз не отвлекаться на Антона и продолжает готовить. А тот всё лезет и лезет. Даже оставляет мокрый поцелуй на шее. Какой же жук. Лучше бы он с таким же успехом справлялся с погружным блендером. Поставить миску, которая так и норовила выскользнуть из руки, на стол Антон не догадался, поэтому Арсений сначала просто намекнул, потом предложил и в конце концов просто отобрал и поставил её на законное место. Вуаля, тыква превращена в пюре. Никакого волшебства вне Хогвартса. Хотя им уже давно за семнадцать.       — У тебя же есть сахар? — спрашивает Арсений и тщательно протирает бумажными полотенцами — лучшее средство при борьбе с неуклюжестью Антона — столешницу, избавляя её от сбежавших из миски капель. Тон у него такой, будто это не сахар, а какой-то продукт не от мира сего, привезённый из исключительного региона в Африке.       — Конечно нет, что ты, — саркастично отвечает Антон и отрывает от рулона его добрую половину, пытаясь умерить рыжину своих рук. — А тебе он зачем? Ты же у меня чудной — сахар не ешь.       — Зато ты ешь. Причём выше нормы, — Арсений хмыкает, опираясь бёдрами о стол, и кидает показательный взгляд на один из верхних шкафчиков, где у Шаста хранятся залежи всяких вредных штук. Иногда кажется, что Антон не может без сахара. Он даже чай пьёт только сладким, хотя это кощунство высшей степени. — У тебя нет сахарозаменителя, а без сахара пирог тебе не понравится. Так что колись, куда заныкал. Будем идти чётко по рецепту.       — В шкафу.       Антон кивает в мифически верном направлении. Сам он нагибаться не будет: с неделю назад спину застудил, да так, что даже после великого шерстяного пояса и дорогой мази она всё равно немного побаливает. Так что пусть побережёт себя лишний раз. И посмотрит на то, как Арсений наклоняется. Хороший вид, кстати.       — Nope, левее. Арс, блять, левее, а не правее, у тебя глазомер сбит? — Антон подходит ближе и похлопывает Арсения по бедру, направляя в нужную сторону. Тот ворчит что-то про его лево и чужое. Тупая отмазка, милый, вы буквально стоите в одном направлении. Это уже старость и дезориентация. С обеими у тебя всегда были проблемы.       — Не возникай вообще. Дай стакан лучше.       — Стопку, для коньяка, для виски, фужер, бокал, вам какой, сударь? — да, ассортимент имеется, не удивляйся, Арсюш. Это всё Ира, которая купила коллекцию посуды, но использовала лишь красивые стеклянные фужеры с будто бы хрустальным отливом. Эстетика, мать её, которую увезли вместе с собой. А жаль. Красивые штучки были.       — По-моему, перечислять красивые наименования — моя прерогатива? — коротко усмехнувшись, Арсений выпрямляется, держа в руках полупустую пачку сахара, облачённую в полиэтиленовый пакетик.       — Тебе кажется. Я тоже так умею. Even in two languages, got that? — подмигнув, Шастун принимается смешивать ингредиенты в большом прозрачном салатнике, а Арсений, тихо бормоча себе что-то под нос, отставляет сахар в сторону и идёт искать мерный стакан по всем полупустым полкам в этой большой кухне.       — Тотошка, сейчас обратно в свой Канзас поедешь у меня, если не перестанешь свой басурманский использовать. В школе мучаешь меня, ещё и тут вздумал! — продолжая поиски, угрожает Арс, не поворачивая головы. Мисс-многозадачность, посмотрите только, хозяйственный какой. Ещё нежный, красивый, ласковый и вообще такой весь из себя прекрасный в глазах Антона, который не может не отвлекаться на него.       — Придётся тебя взять с собой, мамочка Элли. И лучше в Аризону, там каньон красивый, а Канзас на деревню похож, твоя литературная душенька явно не останется в полном удовлетворении, — Шаст кивает сам себе, будто подтверждая свои слова, и оборачивается, чтобы столкнуться с Арсением взглядами и хитро улыбнуться. В его же игры играет, позорник. — Только сразу предупреждаю, что английского там будет очень много. Но вроде вчера тебя это очень даже устраивало. И на прошлых выходных тоже.       — Ой, Шаст, замолчи от греха подальше, — Арсений тянется вперёд, чтобы щёлкнуть Антона по носу, отчего тот тихо хихикает, попутно пытаясь укусить тонкие пальцы. — Ты бы лучше не выделывался, а сказал мне, где мерный стакан, — Арсений ещё раз оглядывает кухню. Он закончил с изучением всех шкафчиков сверху и снизу и даже нашёл блинные сковородки и машинку для закатывания банок. Откуда это там и зачем — неясно, но и Арсения совсем не это сейчас заботит. — И какая я тебе мамочка Элли?       — Хорошо, будешь железным дровосеком. Всё-таки я уже нашёл твоё сердце, — Антон мягко целует Арсения в щёку. Тот в ответ улыбается, облизывая губы, и треплет русые волосы. Ещё немного, и Арс точно почешет Шаста за ушком.       — Тогда поможешь найти мне стакан, а?       — Легко, — Антон, ухмыляясь, чуть разворачивает Арсения вправо. — Он у тебя под носом, — его руки, сжимающие чужие плечи, начинают тихо трястись из-за беззвучного хохота, исходящего от их хозяина. А всё потому, что недоумённое лицо Арсения — искусство хаоса в чистом проявлении.       — И ты хочешь сказать, что он всё это время там был? — а вот и тычок под ребро за утаивание важной информации. Антон опасливо отходит подальше и тут же берёт в руки ложку. Обороняется. Так Арсений точно не рискнёт его лишний раз ударить во избежание катапультирования смеси для будущего пирога. И жалко, и грязно. Двойной удар.       — Yep, very this, — не переставая лыбиться, Шастун даже зажмуривается, светясь, будто солнышко, а Арс, насупившись, отворачивается и принимается за форму для выпечки, смазывая борта сливочным маслом. И спрашивается, нахрена тебе, солнышко, сахар, если ты всё равно его отставил поближе к парню своему? И правильно. Пусть Антон мучается и просыпает всё, что только можно. Примерно этим он сейчас и занимается.       — Куда так много муки? — уловив краем глаза то, что Шаст прямо из пачки засыпает муку в тесто, Арсений хватается спасать будущий пирог и отбирает только открытую упаковку из чужих рук. Он не знаток, но переворачивать пачку — явно идея не из лучших. Антон так, конечно, не делает, но никакой мерной ёмкости Арсений не заметил, поэтому слепо доверять чужому чувству меры не намерен. Поговорите потом о каламбурах, ладно, дурачки? Можете по пути в Аризону это делать, мы будем не против. Главное, чтобы вы уединились поскорей и подальше от наших глаз.       — А что не так? — проведя рукой по лицу, Антон оставляет на румяной щеке белый след, и Арсения это даже веселит.       — Шаст, тебе сколько лет? — он приподнимает руку, мягко поглаживая чужое лицо, чтобы стереть след от муки.       Антон смотрит, как и всегда, совершенно открыто и чуть трётся щекой о тёплую ладонь. Арсений прямо сейчас готов признаться всему миру в том, что он безумно любит этого мужчину. Только счастье так же сильно любит тишину, а миру и вовсе на них наплевать.       — Как насчёт того, чтобы просеять муку, а не просто сыпать, надеясь, что получится не каша-малаша, а что-то толковое? И куда так много, в рецепте сказано: двести пятьдесят грамм. А ты сколько сыпешь? — Арсений отвлекается от своего парня и недовольно поглядывает в миску. Это не он слишком придирается, а Шаст хочет травануть их обоих окончательно. Вот вам и Шекспировская трагедия, только тут молодая парочка не слишком спешная и глупая, а скорее до ужаса невнимательная.       — На глаз, — невинно отвечает Антон, который толком и не смотрел в рецепт, но сразу же выбрал самую красивую и аккуратную тыкву из купленных, чтобы и пирог в конце получился эстетичным. Правильно, еда должна быть красивой, так мама говорила. А ещё приготовлена с душой и любовью! Из первого у них пока что только душнота Арсения, а из второго периодические касания, просто потому что они не умеют не трогать друг друга. — I don't get it, ты стал знатоком тыквенных пирогов?       — Ты такой невыносимый, — бросает Арсений, протягивая форму Антону, который продолжает засыпать в миску всё засыпаемое. Причём всё так же — наобум. — Заливай давай.       — Домешаю и залью, — чуть высунув язык, Антон с наисерьёзнейшим выражением лица размешивает комочки масла, которые в духовке обязательно разойдутся. Ну, наверное. — На!       — Чего «на»? Давай в форму его, не сырым же есть будем, — кривляется Арсений, в который раз вытирая руки полотенцем. Ещё раз он будет готовить что-то подобное с Антоном. Нет, спасибо, ему хватило.       — А он не вытечет? — недоверчиво заглянув в кольцо, Антон всё-таки наклоняет над ним чашу, и её содержимое тёмно-оранжевого цвета начинает расползаться к бортикам формы. Какая удивительная и странная жижа. Если забурлит, то точно надо будет шабаш вызывать.       — Нет, сударь, не вытечет, — уверяет Арсений, приоткрывая духовку и поворачивая колёсико температуры на отметку в сто девяносто градусов.       Антон, зачем-то надев рукавицы, стучит формой о столешницу — тук-тук, кто там? — и ставит её на решётку. Именно так пирог, на зависть всем остальным, уезжает нежиться на курорте на целых пятьдесят минут. Это вам не две недели в Турции с бесплатным пивом, но тоже пойдёт.       — Поставь таймер, пожалуйста, — просит Арс, боясь, что из кухни повалит дым, если они этого не сделают. Антон с Арсением, будучи излишне увлечёнными друг другом, могут и пожара не заметить, что говорить о медленно подгорающем пирожке. Вообще жалко будет. Столько времени ведь на него убили. — И вытяжку включи, чтобы запах выветрился.       — Может, всё же окно лучше открыть, там дождичек, как раз проветрится, — предлагает Антон, уперевшись бёдрами в кухонный стол. — Would you mind the petrichor?       — Правильно петрикор, дурак, — Арсений гаденько улыбается, когда Шаст цокает, осознавая, что его переиграли в его же идиотской игре. А вот. Может, Арсений и не понял остальную часть предложения, но он прекрасно знает название запаха после дождя. Причём очень его любит, хоть и постоянно фырчит на слякоть. — Открывай уже. И пойдём отсюда.       — Куда? — вновь включив дурачка, Шастун открывает створку на внешнее проветривание и босыми ногами шлёпает по ламинату, специально топая. Вот честно, иногда он пытается намеренно раздразнить Арсения. Чего добивается — непонятно. Разве что пытается вспомнить их колючее прошлое.       — Обниматься и смотреть фильм. Я уже знаю, какой, — мотнув головой в сторону комнаты, Арсений лукаво улыбается, приподнимая в своей руке телефон. Вот только не говорите, что он подобрал ужастик — его Антон даже с закрытыми глазами боится смотреть, потому что пугается всего и на раз-два. Его пацаны во дворе всегда за это дразнили. Не то чтобы ему было дело до них, но у него, считайте, детская травма! — Сними фартук, свет моих очей, время безумных экспериментов завершено.       — Я-то сниму, но фильма в нашей развлекательной программе на этот вечер не будет, — тянет Шаст, развязывая ленточки фартука и вешая его на крючок за кухонной дверью. Очень удобно, кстати. Он берёт Арса за руку и ведёт прочь с кухни, прикрывая дверь.       — Это ещё почему? — Арсений хмурится, заранее не предвещая ничего хорошего. Вообще он собирался сначала поразвлечься чужим испуганным лицом, а потом уже и ладонями, которые хватаются за его предплечье даже при самых предсказуемых скримерах. Арс бы медленно погладил Антона по плечу, чуть задевая шею. И кто знает, к чему бы они в итоге пришли. Пирог всё равно почти час готовится, так что можно себя развлечь.       — Потому что увидишь почему, — исчерпывающе заявил Антон, отодвинув штору, и, раскинув руки в стороны, прокричал что-то наподобие «та-дам!». И правда полный та-дам. — Мы будем вырезать тыквы. Одну тебе, а вторую мне, — закатив глаза, Арсений прячет лицо в ладонях, тихо смеясь. Возможно, именно сейчас он обещает себе больше никогда не встречаться с детьми. Потому что Антон точно большой ребёнок. И иногда он невыносим. — Рожицу можешь любую сделать, но я тебе кинул подборочку референсов — для вдохновения, так сказать. Хэллоуин совсем скоро, поэтому я поставлю наше творение в класс.       — Антон, мы в России, — привычно-надменным тоном заявляет Арсений, но всё же берёт в руки тыкву. Миленько. На суп пойдёт, потому что Арс не намерен в ней копаться. Или какие там махинации надо проводить, чтобы сделать что-то стоящее?       — И что с того? Хоть на Филиппинских островах. Я хочу тыкву с рожицей. Даже, вон, купил гирлянду, чтобы внутрь положить потом. So just go and do all of the Halloween stuff.       — Ты щас договоришься на своём басурманском про эти праздники все. Предупреждение уже было, ты не забывай, — Арсений берёт из рук Антона острый нож и маркер.       Откуда он ещё и таз взял для семян и мякоти — вопрос второстепенный, однако подготовился Антон неплохо, и теперь Арсений не боится заляпать всё кругом начищенной оранжевой стружкой тыквы. Ладно, он врёт. Он боится меньше, чем раньше, но ковёр, — светлый и с густым ворсом — подальше от которого он уселся, не даёт ему покоя.       — А как её, ну? Разделывать? Или что там с ней делать надо?       — Сначала срежь крышечку. Да, вот так, — поглядывая на Арсения, Антон и сам срезает верхушку с плода, решая заняться ей попозже. — Теперь нужно изнутри аккуратно вытащить семечки.       — И ради чего мне все эти страдания, — Арсений обращается куда-то вне себя и, похоже, вне этого мира и, поджав губу, старательно по ореолу удаляет семена, периодически потряхивая рукой, на которой осталась вязкая мякоть из самой сердцевины. — Дрянь какая!       — Арсень Сергеич, что это вы ругаетесь? Где ваши воспитанность и прославленная выдержка? Calm down, — хитро посмеиваясь, спрашивает Антон и садится рядом, подбирая к себе ноги, чтобы упереть в них тыкву, лишь с виду показавшуюся нетяжелой. Это может у Арсения она такая. А вот у Шаста настоящая здоровячка! Хотя, может, ему просто хочется повыпендриваться.       — Дальше чего? — увлечённый Арсений уже хочет продолжения скандирования инструкции, и, как только Антон советует ему немного убрать стенки, чтобы легче было резать, сразу с энтузиазмом приступает, периодически показывая, что получается. Теперь он словно улыбающийся ребенок, спрашивающий в детском саду у воспитательницы, похож ли его портрет на маму.       Антон соврёт, если скажет, что в этот самый момент полностью сосредоточен на своей тыковке. Ага, конечно. Вон он чуть палец себе не порезал. А всё потому, что на Арсения можно смотреть вечно. Это вам не какой-то чёрный квадратик или что-то в этом духе. Арсений настоящее искусство. Живоё, тёплое и шипящее, когда Антон всё-таки не может больше сдерживать свои влюблённые порывы и лезет рукой к нему под футболку, мягко поглаживая бок.       — Всё, не пристаю, — Антон поднимает руки вверх, намереваясь сдаться, потому что Арсений с ножом — это вам не шутки. — Теперь нарисуй маркером рожицу, только не очень детальную, а то вырезать сложно. И лучше перехвати тыкву, если будешь изнутри держать, то смотри, нож не воткни в ладонь. Неприятное ранение, — усмехнувшись, Антон наконец отворачивается, завершая свой контурный шедевр и разворачивая лезвие ножа так, чтобы оно ровно разрезало кожуру. Сразу видно, что человек этим не первый раз занимается. Сам же Арсений за нож боится взяться, поэтому старается максимально ровно всё нарисовать.       — Красиво? — развернув тыкву мордашкой к Антону, Арс защёлкивает маркер и разглядывает свои руки, кое-где заляпанные отпечатками чернил. Что-то гневно пробурчав, он отправляется мыть их. Похоже, надолго.       Антон, пока Арсений не видит, подправляет контур на чужой оранжевой феерии, убирая неровности, потому что знает — его Арс любит, чтобы всё тютелька в тютельку подходило и равнялось. Арсений точно ещё раз десять перепроверит тыкву на предмет идеальности, так что лучше сразу предотвратить его постоянные походы в ванную. И как можно скорее. С кухни уже доносится приятный аромат и шебуршания, а по полу тянет холодком из совсем чуточку приоткрытого окна.       — Арс, а когда будет пирог? — милым интересующимся голосом допытывается Антон, как мальчик, дергающий маму за халат, пока та что-то режет, и каждые пять минут спрашивающий, когда уже можно будет попробовать. Снова вошёл в свою роль. Какая прелесть.       — Я посмотрю его ещё раз минут через пятнадцать, — непринуждённо отвечает Арсений, подходя ближе и подсаживаясь рядышком.       Потрепав Антона по голове с хаотичными, никак не уложенными кудрявыми прядями, он вооружается инструментом пыток, нетерпеливо, но осторожно делая первый надрез. Его руки чуть подрагивают и, если честно, в этот самый момент Арс думает о том, что одно лишнее движение, и всё. Конец. Вот порежет он руку, а потом подцепит что-то от тыквы или от вечного хаоса в доме Антона. А дальше больница, капельницы, врачи и рыдающая мать. Боже, какая драма. Только её даже первый канал в рот ебал.       — Сильнее, Арс, тут надо прорезать насквозь, не бойся. Вот так, как у меня, — Арсений бросает взгляд и удивляется: Шаст уже успел вырезать половину злорадствующей улыбки. Легче ему от этого не становится, но зато никого ещё с мигалками не увезли.       — Блять, — изрекает Арсений. Нет, он скорее откинется от старости, чем прикончит эту тыкву. — Не могу так. Поцелуй меня, Шаст, поцелуй.       — Take the knife away so that I'm not afraid to pass away right now. Thanks, — отставив в сторону будущие украшения к Хэллоуину и забрав остро заточенную опасность из чужих ладоней, Антон обнимает Арсения одной рукой за талию, а второй скользит выше, пальцами касаясь выступающих позвонков.       Целует мягко, ненавязчиво и по-домашнему уютно прижимается к Арсению. Тот лишь теряется на несколько секунд, уходя в свой другой мир, но вскоре возвращается обратно, тут же залезая поближе в объятья. Дышит ужасно тяжело. Не из-за чужих рук или поцелуев. Просто Антон — его лекарство от всего. Настоящая панацея.       Только он может его по-настоящему успокоить. И Шаст делает это, нежно поглаживая шею Арсения, останавливая пальцы у самых ключиц. Раз, два, три. Пульс перестаёт скакать, замедляясь. То, что нужно. Улыбнувшись, Шастун ещё несколько раз касается своими губами чужих, потрескавшихся от внезапно понизившейся дома влажности, и тихонько отодвигается, заглядывая в голубые глаза.       — А теперь режь тыкву.       — Звучит как угроза. Мне уже стоит сдаться или есть вариант подкупить тебя? — смотря прямо в глаза, выдаёт Арсений, а потом обоих одновременно накрывает.       — Для тебя всегда есть, — шепчет Антон и чуть наваливается на Арсения, утыкаясь носом в его макушку. Пахнет кофейным шампунем и чем-то, очень напоминающим парикмахерскую бурду, которую тебе наносят на волосы после покраски.       Арсений явно не закрашивал свою седину. Во-первых, её нет, а во-вторых, тот просто печётся о своей внешности похуже самой топовой модели с глянцевой обложки. Антон считает несправедливым то, что не может лицезреть своего парня за пределами галереи собственного телефона, инстаграма и, конечно же, жизни. Арс как-то говорил ему о том, что в детстве мечтал стать актёром. И Шаст точно жалеет о том, что этого не произошло. Да, может, они тогда и не встретились бы в двадцать седьмой гимназии, но Антон точно влюбился бы в Арсения. Рано или поздно. Жизнь — не утопия, но это не мешает Антону верить в то, что Вселенная действительно бесконечна.       И он продолжает делать это даже когда давит Арсению на плечи, заставляя того улечься на мягкий ковёр. Так вот в чём смысл густого ворса. Антон усаживается на чужие бёдра и медленно целует, пока Арс уже отработанным движением сжимает заднюю часть его шеи и притягивает ближе. Спокойствие. Одного слова хватает, чтобы описать то, что чувствует каждый из них. Они по-настоящему дома в тот самый момент, когда прикасаются друг к другу, смотрят, целуют, обнимают и шепчут всякие глупости, тихо смеясь.       Капли редкого дождя тем временем тарабанят по стеклу, а небо уже привычно затянуто пышными облаками, которые наливаются тяжестью и темнотой, даже пугая своим объёмом. На улице шумит ветер, раскачивая деревья и безжалостно срывая с них остатки листвы, уже не жёлтой и не красной, а бурой и пятнисто-коричневой. Листья, когда-то бывшие сочными и насыщенными, кружась в воздухе, опускаются на землю, смешиваясь с кашей грязи, пыли, с водой никогда не просыхающих луж и хмурыми взглядами прохожих, уже стремящихся запрятать в ворот пальто душевное тепло.       То самое, что держится на немногих моментах редкого обожания осенних мелочей. И ещё, пожалуй, на гирляндах, окутывающих комнату в сумерках приятным свечением. У Антона много гирлянд. Он повесил их совсем недавно, чтобы точно не прогадать с поддержанием эмоционального состояния. Чужого и собственного.       Шаст знает, что Арсений любит всё мерцающее и красивое. Иногда ему даже кажется, что тот повёлся не на него, а на блестящие колечки, половина из которых — бижутерия. Как раз из-за неё Арс ворчит каждый раз, когда оглаживает длинные пальцы Антона. А всё из-за того, что некачественные кольца оставляют красные и синие следы. Это преступление против собственной кожи и красоты. Арсению это не нравится, а вот обниматься, поглядывая на тихо мерцающие огоньки, — очень даже.       Антон налегает сильнее и утыкается Арсению в шею. Он любит вот так прижимать его к себе и вдыхать мягкий древесный аромат. У него крышу сносит только от одного запаха Арса. Шаст даже подумывал купить себе такой же одеколон, но в итоге, нанюхавшись всяких разных, понял, что это не его. Все ароматы звучали абсолютно безлико. Консультантша сказала, что они раскрываются преимущественно на коже.       Выходит, всё дело в Арсении, что действительно преступно красив в слегка желтоватом свете гирлянд. Хочется сфотографировать. Антон осторожно сползает с Арса, укладываясь рядом, и лезет в задний карман джинс за телефоном. Арсений внимательно смотрит, а затем кладёт голову на плечо Шаста и широко улыбается, глядя на него безумно влюблёнными глазами. Такое в инстаграм точно не выставишь. Ну и ладно. Антону больше достанется.       Шаст открывает галерею, чтобы показать Арсению, что получилось, и обещает обязательно стереть неудавшиеся кадры. Таких нет, так что Арс лишь продолжает лениво перелистывать фотографии. На них стабильно Петербург, бродячие коты, собаки, они вместе и он один. В разных позах: смешных и даже где-то довольно удачных. Разный, но одинаково сильно любимый Антоном, который лениво прикрывает глаза, полностью передавая телефон в руки Арсения.       Пусть делает с ним, что хочет. У Шаста нет секретов, кроме собственных тараканов, которые намного реже мучают его своим присутствием. Арс фотографирует незаконченные тыквы, затем себя рядом со слегка посапывающим Антоном и наконец возвращается к фотоленте. Октябрь — полностью их месяц. И никто не сможет его отобрать. Даже продолжающая идти своим чередом холодная осень, которая закрадывается под кожу, щекочет под рёбрами, но отступает при виде разгорающегося костра воспоминаний и реалий, в которых эмоциям пессимистичного спектра не находится места. В этом вечере уж точно.       Арсений аккуратно встаёт, уползая на кухню и возвращается минут через десять, чтобы распинать свернувшегося клубочком — точно кот — Антона и позвать его пробовать их шедевр. Всё ещё горячий. Шаст осторожно откусывает кусочек от пирога, политого по совету Арсения лимонным соком, и понимает — счастье есть. Такое хрупкое, отскакивающее от стен квартиры и норовящее раствориться вместе с утренним воздухом, выпущенном на пару с дымом во влажную, пропитанную ложными надеждами атмосферу.       Счастье, которое радостно машет рукой всякий раз, когда Арсений заходит к нему на перемене, когда уже по-хозяйски спрашивает, что нового, хотя прекрасно знает и сам. Счастье, которое танцует танго, расплываясь линиями тел в мечтах, когда Арсений заваривает им на двоих чай в большой кружке. Вот так и раздвигаются рамки доступного, заставляя брезгливость отойти подальше и не мешать. Арсения устраивают немного сахара в его чашке и слюни Антона, который постоянно сёрбает чаем. Нарочно. Это же Антон, и в его жизни теперь так много радости, главный источник которой — человек рядом.       Человек, с которым можно долго говорить, а потом заказать шоколадный торт и есть ложкой, — одной на двоих — несмотря на все правила этикета, брезгливость и ужасный состав. Человек, который слушает и слышит, меняя свои устоявшиеся привычки ради кого-то другого. Ладно, может, тут это будет ложью во благо, хотя Арсений и вправду стал частенько, недовольно вздыхая, сходить со своей идеально ровной тропы, которую топтал годами. Антон тоже, потому что он не любит злить или расстраивать Арсения своими раскиданными вещами или недостаточной чистотой.       Это сложно, но Шаст правда готов на всё ради того, чтобы Арсений продолжал на него смотреть. Ему даже этого достаточно. И Арсений продолжает смотреть и сгорать каждый раз, но даже ему необходим перерыв. Именно поэтому через пару часов они всё же садятся смотреть фильм. Только не ужастик, на который Антон не согласился даже после нескольких развязных поцелуев и уговоров, где главный аргумент — создание атмосферы. Шаст поспешил напомнить Арсу, что они в России, и включил какую-то глупую комедию. Она всё равно нужна только для фона, потому что Арсений лежит на груди Антона и довольно улыбается.       Он водит пальцем по чужому животу сквозь футболку, то оттягивая, то задирая её. Играется. Антон старается не обращать внимание настолько долго, насколько он может. Ему такие посиделки нужны только ради того, чтобы согреваться и согревать. Они таким образом пересмотрели с десяток фильмов, но, если честно, Шаст вряд ли назовёт сюжет хотя бы парочки из них. Всё, что они оба действительно хотят посмотреть, смотрят по отдельности, каждый раз списываясь в телеграмме и посылая множество глупых стикеров. Ну, не получается у них сейчас сидеть и не отвлекаться друг на друга. На это нужно время.       — Арс, перестань, ну чего ты от меня хочешь? Скажи уже, я не умею гадать, это тебе к детям твоим, там девушки промышляют этим. Причём очень умело, судя по слухам, — Антон, запрокидывая голову, приглушённо смеётся от щекочущих прикосновений, но чужую руку, которая медленно проползла под футболку и начала шалить уже там, не убирает.       — Хочу, чтобы ты перестал быть букой.       — Я и не собирался даже, — Антон непонимающе пытается заглянуть в хитрые голубые глаза, но те лишь убегают от него. Всё ясно. Арсений снова решил перейти на сторону зла — только не на ворчливую, а просто-напросто выделывающуюся. Он это любит слишком сильно. — С чего ты решил, что я бука? Сам ты бука, — легонько тыкнув Арса в грудь, возражает Антон. Да, у него нет никаких аргументов в сторону того, кто из них большая бука и почему. Он уверен в своей правоте, вот и всё.       — Только буки всё понимают, но в открытую игнорируют мои намёки, — ухмыльнувшись, говорит Арсений и прижимается ближе, желая полностью перевалиться на Антона, который, может, и не против даже. Хотя у него никто спрашивать не собирается.       Арсений в последнее время часто оказывается на Антоне в различных ситуациях, но стабильно сверху. Антон всё ещё не решился спросить у него причину появления такого яростного тактильного взрыва. Он не хочет верить в то, что Арсений просто дорвался до него и до любви в целом. Тут явно всё не просто так. Есть какой-то скрытый смысл. Ведь это же Арсений.       — Ой-ой, scary Ars, — высунув язык, поддразнивает Антон, вытаскивая козыри из рукава. Один туз уже вошёл в игру. Арсений жмурится, наслаждаясь чужим рычащим голосом, но вместе с этим обещает себе, что когда-нибудь чем-нибудь прикроет этот дразнящий рот. — Бип! — тыкнув пальцем в кончик носа ничего не успевшему понять Арсению, Антон пытается держать лицо. Искренне пытается, но получается слишком уж комично, и улыбка всё равно ползёт вверх, доходя до смены негодованием в ответ на тычок в бок.       — Сейчас такой би-бип будет тебе! — Арсений, хитро улыбаясь, подбирается ближе. И вот это точно должно было насторожить Антона, но тот лишь покорно принимает поцелуй в самый кончик носа рядом с небольшой родинкой, которая точно не сравнится с галактикой, расположенной на всём теле Арсения.       Антон хотел бы поцеловать каждую его родинку. Очень. Но ему точно не стоило думать об этом сейчас, потому что его удовлетворённо-мечтательное выражение лица ещё больше раздразнило Арсения. Он хитро ухмыляется, хватается пальцами за чужой нос, чуть сжимая, и тянет на себя. Мы не будем описывать наигранный писк, последовавший от Антона в следующую секунду.       — А вот не надо начинать игру, которую ты не выиграешь, — Арсений напоследок снова целует Антона в чуть покрасневший нос и довольно усаживается рядом. Он нанёс своему сопернику и главной любви всей жизни двенадцать единиц урона. Можете объявлять его победителем!       В любом случае Арсений таковым себя считает, поэтому спокойно возвращается к просмотру фильма, надеясь всё же вникнуть в суть. Не получится. Антона не устраивает поражение, поэтому он меняет план своих действий, даже не думая о последствиях. Хотя какими они могут быть? Шаст Арсению — и наоборот — ничего сделать не сможет, только, разве что, зацелует до смерти. Он же обещал.       — Арс, — Антон придвигается ближе, утыкаясь носом Арсению в макушку. Он не может себя назвать токсикоманом, но даже если вы его повяжете по двести двадцать восьмой, то он ударит вам по лицу толстой книжечкой и убежит дальше унюхиваться своим Арсением. Токсикомания не наказуема, но Арс явно его новая зависимость, причём не только из-за запаха. Антон от всего Арсения зависим. — А, Арс… Ars.       — Мистер Энтони, оставьте своё соблазнение, дайте посмотреть фильм, — Арсений нарочно разыгрывает сцену своей полной неприступности, — несите Оскар — хотя сам уже хочет поскорее дотронуться до чужих рук и заняться чем-то более интересным, быстро снимая весь металлолом с пальцев и отбрасывая его в сторону.       Они так, кстати, на прошлой неделе два кольца потеряли. Антон ползал на карачках по всей квартире, но так и не нашёл их. Арсений пообещал отдать кольца, если найдёт. Соврал. Он впервые радовался тому, что что-то валяется в его квартире. Арс всё ещё против этих излишних украшений, но без них Антон был бы кем-то другим. А этого кого-то другого Арсению не надо. Ему нужен его Шаст. Даже весящий под девяносто со всеми своими висюльками.       — Ars, — шепчет Антон, опаляя дыханием ухо Арсения. Знает, на что давить. Арсений сдаётся, начиная вовсю ластиться к нему. И кто ещё больший кот из всех них… Вопрос спорный, а вот кто больший хитрец — давно решённый. — Знаешь, что я хочу?       — Даже не знаю, — Арсений оглаживает лицо Антона кончиками пальцев и мягко улыбается.       Иногда Антона хочется до дрожи в коленках, а иногда он настолько похож на сонного котёнка, нелепо оглядывающегося по сторонам, что хочется только крепко обнять его и прижать к себе поближе. Арсений плывёт из крайности в крайность и, если честно, он понятия не имеет, что с этим делать. Все чувства, вызываемые одним присутствием Антона, немного пугают его своим напором. Наверное, он уже отвык от того, что ему не нужно скрываться, закрываться и строить из себя великую и независимую даму, которая не ноет, а строптиво жалуется на все невзгоды, причём кратко, чтобы лишний раз не надоедать.       Арсению постоянно кажется, что его могут бросить. Мысли в голове кочуют туда-обратно, заставляя его самомнение хлопать глазами. И если оно не в шоке, то точно в ахуе. Арсению сложно даже самого себя понять, что уж говорить о других людях. Но вот Антона он хочет понимать, потому что ему до ужаса нравится именно так ему нравиться.       — Что ты хочешь? Чай, кофе, поцелуемся?       — Сначала чай, — Антон целует Арсения в щёку и сбрасывает его с себя. Сам Арс в этот самый момент начинает жалеть о том, в кого он по уши и дальше по списку влюбился. Шаст иногда до ужаса невыносим в этой своей победоносной манере усложнять им обоим жизнь. Нет бы не ёрничать и просто полежать рядом, лениво целуясь. Арсений никогда его не поймёт.       Но это не значит, что он не попытается или не будет делать вид, что ему совсем не обидно от того, что его отодвинули в другой угол синего дивана. Кстати, полная безвкусица, явно давно не видавшая уборки. В самых уголках у подлокотника можно заметить небольшие комочки шерсти. Арсений брезгливо выуживает их вместе с крошками на ладонь, а потом заворачивает в салфетку. И неважно, для чего на самом видном месте стоит почти почти целый рулон.       Главное, что Антон — настоящая свинья, которая перехватывает салфетку с мусором, одёргивает клетчатую штанину и уходит, потягиваясь на ходу. Ему даже не стыдно. Он не помешан на чистоте, в отличие от своего парня, размышляющего над тем, что встречаться с человеком, который ест пиццу прямо напротив телевизора и запивает всё это пивом, — кощунство. Особенно когда крошки от этой самом пиццы валяются где-то в недрах дивана рядом с шерстью животного, которое пропало отсюда ещё в июле. Либо Антон не знает, что такое плановая уборка, либо он по ночам в кота превращается.       Трепещи, Париж, сейчас ваш милый котик не собирается спасать всех вокруг. Он предпочитает напиться чаем с пирогом — Антону всегда мало. Арсению тоже, но он любит строить из себя самого важного в этом мире графа. Он за мальчиками не бегает, это они бегают за ним. Арс возвращается к реальности и бессмыслице, что творится на экране, когда слышится щелчок чайника. Знаете, а он же ведь уже не мальчик, так что может и побегать, если гордость позволит. Она не позволяет, а вот резкое желание обниматься стучит Арсения по голове, и он, не желая больше ждать, опускает ноги в фирменных носках на пол и почти на цыпочках идёт на кухню.       Стоящий к нему спиной Антон ничего не слышит и не видит, но отлично справляется с тем, чтобы синхронно макать пакетики чая в двух кружках. Профессионал своего дела, который не на шутку пугается, когда Арсений подходит ближе и обхватывает со спины за талию обеими руками, прижимаясь. Если бы Антон не знал, что это Арс, то острые локти ударили бы под грудь, но сейчас он просто дёргается в попытке развернуться и быстро обмякает в объятьях. Арсений проводит кончиком носа по спине, только усиляя хватку. Так надо.       — Бип! — фыркает Арсений и целует Антона в самый низ шеи, отчего тот немного дёргается, отпуская верёвочки пакетиков с чаем, и кладёт свои тёплые руки на чужие, сжимая. Всё, Арс снова к нему пристроился, чтобы согреться теплом и лучиками любви. Он продолжает целовать немного ниже и тихо чихает, как только вдыхает запах стирального порошка. Сразу видно, что Шаст готовился к их домашнему свиданию.       — Арс…       — Нет, не так, — Арсению приходится приподняться на носочки, чтобы положить подбородок на плечо Антону, который в эту же секунду плавно поворачивает голову в сторону. Он знает, насколько его волосы могут мешать, как только начинают самостоятельно лезть куда попало. И ладно, если в глаза, так ими же ещё можно полакомиться на досуге. Вот она — универсальность.       — Ars, — уловив, что Арсений хочет услышать, Антон чуть сдвигает чужие ладони и разворачивается, упираясь в столешницу бёдрами.       Арсений облизывает губы и прижимается поближе. Ему большего для счастья не надо: собственное имя, произнесённое на английском уже отправляет его в далёкие дали. Или тому виной Антон, ведь только он может назвать Арсения так, что тот будет готов раз за разом просить повторить. Арсению становится плохо уже от одного рычащего голоса. Выстрелом в самое сердце. На поражение и до мурашек по коже.       — I love you, — тихо, совсем-совсем шёпотом, на выдохе произносит Антон. Его ладони ползут выше и в конце сжимают узкие плечи. Шаст немного наклоняется, утягивая замершего Арсения в поцелуй. Долгий, тактильный, близкий, запредельно нужный и до невозможного чувственный. Когда-нибудь Арсений перестанет внаглую мазать свои губы вишнёвым бальзамом, иначе Шаст ещё долго не сможет от него оторваться. Он влюблён, на этом точка.       — И я тебя люблю, — Арсений, элегантно положив руку на шею Антона, находит в себе силы оторваться, сказать несколько слов, а потом, вновь прикрыв глаза, раствориться, ощущая тепло, потоком бьющее в груди. Он дома. Он по-настоящему нужен. И всё это до невозможного интимно, и до этого стоило докопаться, имея поначалу лишь маленькую сапёрную лопатку.       Нежность, оплетающая их, переливается через край, пахнет ромашковым чаем, дождём и имеет лёгкий тыквенный флёр. Любовь — не эфемерная сущность и не разыгравшиеся гормоны. Она не что-то волшебное, появившееся из ниоткуда. Любовь — заслуженная награда, объединяющая два сердца, что сплетаются воедино, становясь чем-то новым и не до конца изученным. Но это неважно. У них двоих ещё много времени. И никто у них его не заберёт.

***

      Октябрь стремительно подходит к концу, пролетая над каждым домом с озорным смехом, и в канун дня всех святых зажигает миллионы оранжевых огней. А ещё увеличивает прибыль от продажи тыкв в десятки раз. Они, являясь главным атрибутом самого страшного праздника в году, пользуются популярностью не только в Штатах и злополучной Европе, но и постепенно охватывают серые панельки матушки России. И неважно, что из них по большей части выпекают пироги на застолья, никак не принадлежащие к традиционному американскому — вот так мы медленно, но верно уходим от истоков — празднику.       Главное, что Хэллоуин начинают всё больше и больше популяризировать. Хотя бы ради того, чтобы лишний раз напиться, закусив странную смесь водки и апельсинового сока чем-то, похожим на голову скелета. В общем, ни один русский человек не сможет пройти мимо выпивки и удачного повода заработать на гирляндах в виде летучих мышей. И кто их только будет покупать? Правильно, Антон, который первым делом занял себя сбором в магазине всяческих украшений, будто его зарплата действительно резиновая. Это, увы, не так, зато глаза завидущие и руки — действительно — загребущие. Придётся тебе, Антоша, ходить голодным и без пива до следующего аванса. Вот вам и суровая взрослая жизнь, которая пугает похлеще любых масок клоуна.       Второе, чем занялся Антон, — экстренный подбор костюмов из того, что осталось не понятым и не принятым обществом. Как и он сам, когда заявил Арсению, что они будут праздновать Хэллоуин всей своей взрослой и занятой компанией. Арс на это заявление лишь тихо посмеялся и посоветовал Антону провериться, не заразился ли тот чем-то от него. Ведь тут уже не только воздушно-капельное, а значит, дело серьёзное. Антон зафырчал, принимаясь со всей серьёзностью за уговоры.       Много времени не потребовалось. Арсений разучился отказывать Антону вообще, хоть и считал Хэллоуин глупым и бессмысленным праздником. Во-первых, у него уже есть ребёнок, которому он постоянно достаёт конфеты из своего кармана, а во-вторых, никто, во славу киношным клише, уже по домам не ходит. Все только напиваются, веселятся и снимают глупые тренды в этот ваш тик ток. Спасибо, Арсению инстаграма хватает. И горячих поцелуев в шею с рычащим шёпотом тоже, поэтому последний его аргумент про то, что никто не согласится праздновать вместе с ними, был стёрт языком, прошедшим по покусанным губам. Шах и мат.       Такой шах, что Арсений разрешил праздновать Хэллоуин в его собственной квартирке, где сдвиг одной лишней вещи приравнивается к экзекуции виновника. Суровые правила человека с огромными проблемами и шипящими мыслями в голове. Антон никогда не устанет заменять их своим мягким шёпотом, твердящим, что они справятся, в самые трудные периоды. Такие уже были. А встречаются они почти месяц. Арсению стыдно за то, что он позволяет себе быть таким слабым в крепких объятиях.       Антон лишь велит ему заткнуться и посмотреть на то, как он повесил растяжки с маленькими крылатыми существами. Криво. Арсений прогоняет его со стула и лезет сам, вытягиваясь так, что его футболка тут же игриво задирается. Зря ты оверсайз не носишь, голубчик, может тогда тёплые руки не хватали тебя за бока, прикрываясь тем, что великая графская задница может пострадать при падении.       Глупая отговорка, но Арс не против того, чтобы его лишний раз подержали за талию. И так далее. Антон пару раз отпускает его для того, чтобы оценить проделанную работу. Идеально, причём с первого раза. Арсений волшебник, но очень запарный, потому что даже бутылки пива и баночки с соком, украшенные тыквами и привидениями, которые они с Антоном вырезали на переменах под подозрительным взглядом одиннадцатого «А», стоят идеально.       Кстати о жителях двадцать седьмой гимназии. Хэллоуин они тоже отмечали с размахом, причём дискотекой для старших и средних классов — по отдельности, естественно — и утренником для младших. Паше, как директору, был очередной праздник только на руку, ведь нужно показать важным тётенькам и дяденькам, что хоть тот и иностранный, но для счастья детей нужно делать всё. Примерно с таким же слоганом Антон поставил тыквы у себя в классе ещё за неделю до праздника и попытался украсить кабинет русского языка и литературы.       Зря, потому что его обладатель надавал Шасту по шапке с криками о том, что раз он разрешает посягать на своё сердце, это не означает подписанное разрешение на творение всего, чего только душенька изволит. В общем, дети веселились только в триста двадцать четвёртом кабинете. А в последний день октября, выпавший на понедельник, когда пришли разукрашенные и в костюмах, — сильнее обычного.       Такого недовольства, исходящего от Варнавы, мир ещё не видел. Зато Антон успешно похихикал, быстро скрываясь за углом, чтобы его не заметили, пока великая троица обсуждала детское нахальство. Арсений как мог успокаивал Екатерину Владимировну на пару с Добровольским. Вышло плохо. На всех мероприятиях она сидела ужасно недовольная, зато Мягкова скакала по всему актовому залу. Вот сразу видно, кто тут, как говорится, за любой движ.       Но она была не одна такая, потому что ровно в шесть квартира Арсения потихоньку начала заполняться старческими вздохами и охами, а также весёлым смехом двух детей, ради которых это всё и было устроено. Ну, ладно, трёх. Антон в счёт, потому что этим небольшим дружеским посиделкам он был рад не меньше Савины и Теодора, которые знатно соскучились по тому, что им разрешалось играть в догонялки в квартире Арсения.       Вообще Арс за ними бегал не из-за игры, а потому что не мог оставить одних ни на секунду из-за собственной паранойи и острых предметов, которые лежали за тысячей замков. Иногда казалось, что он не умел расслабляться даже в обстановке, которая подразумевала это. Не зря же все разоделись как клоуны.       Хотя это всего лишь сравнение, потому что реальный костюм с красным носом был только у Тео. И то потому что у него был костюм Свена или Рудольфа?.. Неважно. С сестрой они были явными поклонниками «Холодного сердца», так что вырядились именно героями из него. Вот Савина была Олафом и поражала всех своей милотой. Та самая грань, когда ещё чуть-чуть, и можно пищать, как от маленького котёнка, который свернулся у вас на коленях. Антон чувствовал себя именно так.       Он слишком любил детей, причём, если они чужие, то вообще огонь. Своих они с Арсением не планировали, хотя явно было решено, кто здесь настоящая мать, пытающаяся отставить конфеты с коньяком подальше от детских ручонок. У вас есть пирог и множество пугающих сладостей. Их и ешьте, следуя примеру Серёжи, который в образе Капитана Джека Воробья аккуратно ворует их с детского стола, запивая пивом, и шепчет о чём-то Оксане, которая лишь обворожительно смеётся. Настоящая фея.       Арсений не хочет знать, что у них там творится. Ему больше интересен Антон, пропавший с радаров, как только пришли первые гости. Вот так просидит весь праздник в своей башне и даже не удосужится поздороваться с только что вошедшим в квартиру Димой. Он, кстати, поразил сразу всех и вся, придя в костюме мандарина.       Катя рядом с ним еле сдерживала смех, пока Савина и Тео энергично схватились за ноги Арса с громким «бу!». Арсений делает вид, что очень напуган, и обнимает Катю в белоснежном парике, а затем жмёт руку сеньору Мандарино, который в отместку начинает распевать «Отче наш» низким голосом. Да, спасибо, Дима, очень смешно. Правда костюм священника явно не будет смешнее твоей сливы лиловой, спелой садовой. Ой, прости, ты же мандарин.       — Сорян, Дим, но это правда смешно, — позади Арсения раздаётся голос Антона, и он быстро разворачивается, чтобы посмотреть на этого загадочника ебаного, который с самого начала не хотел рассказывать, что у него за костюм. Штирлиц недоделанный.       — Тох, костюм вампира — это уже по́шло, — нет, Дим, не по́шло, а блядски. Арсений замирает, оглядывая Антона снизу вверх, на что тот, салютуя ему открытой бутылкой пива, широко улыбается, обнажая свои накладные клыки.       Настоящий Дракула, который точно высосет всё, что только можно. Арсений думает о том, что из них получилась комичная парочка, потому что он и правда готов изгнать Шаста из собственной квартиры, напоследок ударив его большим золотым крестом по лбу. Ну или по губам, около которых находится аккуратный подтёк искусственной крови. Антон всю душу выпьет из Арса такими выкрутасами.       Арсений в очередной раз пожалел, что разрешил устроить эту вечеринку. Единственное, что ему сейчас хочется, так это попытаться размазать багровый тинт на чужих губах. Он не знает, где Антон нашёл его, но мысли у них точно совпадают. Шаст ухмыляется, думая о том, что Арсению безумно идёт костюм священника, который он сам ему и подобрал, настоятельно скинув ссылку в телеграмм. Не ошибся. На такого Арсения с уложенными волосами и горделиво поднятым подбородком можно молиться. Или что там делают со священниками?       Уж точно не зажимают на кухне, куда Арсений отправился, чтобы принести стаканы детям, которые вовсю танцевали вместе со своими родителями. Он ушёл от греха подальше, чтобы ненароком не подавиться своим безалкогольным пивом, наблюдая за тем, как комично Дима выплясывает. Круглый такой. Оранжевый.       Но грех сам пришёл поближе к Арсению. Он накрыл его полностью, прижимая бёдрами к столу и чуть наклоняя. Арс даже не вздрогнул, когда почувствовал, как чужие руки сминают ткань на его боках. Не повезло, Антош, рясу так быстро не задрать, так что тебе придётся потерпеть. Как и Арсению, который начинает дрожать только от одного шёпота, обжигающего его ухо, а затем шею над самым воротником. Если Антон его сейчас укусит, то он даже против не будет. Главное, чтобы тот зубы не сломал.       Шаст на это лишь смеётся, потираясь бёдрами о чужие. Гордый и безмолвный Арсений, медленно потягивающий собственное пиво в этом ужасном наряде, его безумно заводит. И он уже не может терпеть. Арсений делает только хуже, потакая Шасту во всём, и ему придётся за это расплачиваться. Антон не позволяет Арсу вырваться даже после упоминания о том, что здесь, вообще-то, дети рядом, которые не должны видеть как дядю священника соблазняет всякая нечисть.       Можете считать за богохульство все его действия, но он явно намерен рычаще пересказать Арсению всё то, что он хочет с ним сделать в этот самый момент. И, возможно, Арс пропустил тот момент, когда его начали заводить грязные разговорчики. Особенно когда он ничего не понимает. Особенно когда это Антон, придавливающий его к столу ещё сильнее и не замечающий, что он говорит на английском.       Или он делает это специально. Они оба знают, что Арсения это заводит, и тот действительно благодарен своему костюму за то, что когда к ним на кухню неожиданно забегает Серёжа, то видит только раскрасневшегося Арсения и довольного Антона. Никаких стояков не обнаружено, иначе Матвиенко ругался бы куда больше.       Ему точно не везёт по жизни, поэтому он быстро берёт блюдца и уходит обратно в гостиную, тихо бурча молитвы о том, чтобы его два друга-педика уже наконец уединились. А они и уединятся. Ровно в тот момент, когда Тео отцепится от ноги Арсения. Он запыхался, бегая по всему дому со старшей сестрой от собственного отца-мандарина. Так можно реально напугать, Дим, ты поаккуратнее. Но, слава Богу, дети четы Позовых не из пугливых, поэтому они лишь разносят половину квартиры и громко смеются.       Арсений не может наблюдать за ними без улыбки, хоть она гаснет каждый раз, когда он ловит на себе взгляд Антона, что, не стесняясь никого, похабно ему улыбается. И в этот самый момент у обоих из головы пропадает желание веселиться. Арсений уже забыл, что можно вот так просто хотеть человека, который находится на расстоянии вытянутой руки.       С Антоном он чувствует многое, с чем уже успел давно попрощаться. И это у них взаимно, потому что Антон тоже не понимает, как он может испытывать непреодолимое желание сделать человеку приятно, ничего не ожидая взамен. Это и есть весь потаённый смысл веры. Шаст считает себя дураком за то, что не понял этого раньше.       — Разрешишь мне признаться в своих совершённых грехах перед богом? — Антон подходит к Арсению со спины в тот самый момент, когда тот дёргает за ручку входной двери последний, десятый раз. Теперь он точно не будет беспокоиться о том, закрыта ли дверь.       По крайней мере до наступления ночи, хотя Шаст и тогда не даст ему заскучать настолько, чтобы в голову опять полезли бредовые мысли. Арсений пару дней назад говорил, что очень устал от них, и Антон устал тоже, поэтому он кладёт ладони на чужие бока и скользит вниз, с силой сжимая бёдра.       — Тебе поздно каяться. Церковь не слишком радушна к мертвечине, — шепчет Арсений, наклоняя шею вбок. Антон понимает всё без слов и тут же проходится по ней языком. Мурашек не вызывает, — они и так давно уже бегают где-то в районе поясницы — но тихий стон застревает в горле, так и не доходя до приоткрытого рта.       — Бог любит всех людей: и тебя, и меня, — ухмыляясь, Антон ведёт руками ниже и ловко подцепляет длинную рясу, задирая её до пояса. Он разочарованно выдыхает, когда видит под ней широкие тёмные штаны из похожей ткани. После нотки эксгибиционизма, исходящей от Арсения, Шаст ожидал большего. Хотя вряд ли Арс позволил бы себе разгуливать при детях и друзьях в одних трусах и длинной тунике. Он не из тех, кто любит риск на пару с публичностью.       — За цитирование Смоки тебя точно погонят в ад без очереди, — Арсений прислоняется лбом к прохладной двери и ощущает в ней спасение. Вот на кого нужно молиться, ведь только она помогает ему не свихнуться от чужих рук, медленно ведущих по оголённой коже. Под рясой у него была только тонкая майка, которую быстро и бесцеремонно задрали горячие руки, с отчётливым нажимом проходясь по соскам. Когда-нибудь Антон всё же сведёт Арсения с ума, и парадокс лишь в том, что вряд ли кто-то вообще заметит разницу.       — Разреши мне исповедаться, — настаивает Антон, переходя на шёпот, обжигающий ухо так, что это Арсений, кажется, будет гореть в котле до конца своих дней. Он, конечно, не против, если рядом с ним будет пиво и Антон, который точно бы не согласился на эту авантюру без первого пункта. Арс действительно согрешил, когда полюбил повёрнутого псевдо-иностранца.       — Тогда тебе придётся спрятаться за занавеску. Я не должен видеть тебя во время покаяния, — Арсений упрям и остр на язык до невозможности, и Антона заводит это всё больше и больше. Иногда ему кажется, что Арс играет с ним в замысловатую игру, заставляя думать, что готов подчиниться только из-за одних рычащих реплик, которые тот даже не понимает. Ведь всё абсолютно наоборот: это Антон неровно дышит только от одного вида Арсения с затуманенными голубыми глазами. От того самого, что выгибает спину, прислоняясь грудью к входной двери с тихим стуком, заставляя прижаться ещё ближе и ущипнуть за сосок до громкого вздоха.       — Ты можешь просто закрыть глаза, — Шаст давно обеими руками за так называемый компромисс держится, не зря же он потратил столько денег на две встречи с психологом-неудачником, который — удивительно — всё же чем-то ему помог. Антон действительно прозрел, многое заметил и получил.       Чувствительный Арсений, стонущий из-за губ на его шее, — лучшая картина. Мировой шедевр, достойный Лувра и всяких таких, интересных только ему музеев. Антон не хочет просто смотреть. Он хочет трогать, сжимать, целовать, лизать и кусать. Хочет слушать древесный аромат, наполняя им свои лёгкие. И это вам похлеще ментола. Ещё неизвестно, что его добьёт первым, — сигареты или Арс, что толкается бёдрами назад, давя. Знает же, что Антон с места не сдвинется, особенно когда заводится очень быстро.       — Нет, Антон, я хочу смотреть на тебя.       — Than be more attentive, — Шаст убирает руки из-под майки и рясы, хватается за узкие плечи и разворачивает Арсения лицом к себе. Повернись-ка, Арсюша, ко мне передом, а к двери задом. Хотя и тот у него очень даже ничего. Антон успел заценить чужие ягодицы уже приличное количество раз. В любом случае между грудью и задницей, даже в девушках, он всегда выбирал последнее. Себя не обманешь. Антон заранее готовился к тому, что в его руках окажется восьмое чудо света.       — Может, лучше превратишь меня в вампира, и мы потрахаемся в гробу? — Антон давит смешок, ухмыляясь, и показушно проводит языком по ровному переднему ряду зубов с длинными клыками, которые не отличишь от настоящих в коридоре, освещённом лишь гирляндой в виде тыкв. Поздно. От судьбы и от Антона с его безумными идеями уже не сбежать.       — Выполняй свою работу перед Богом. Ешь, молись, люби и молчи, Ars, — буква «р» растягивается нарочито мягко и сладко, отчего Арсений зажмуривается вопреки всему, что он говорил до этого.       Арсений потенциальный лжец, который не может выдержать всего этого богохульства и чёртовой пошлости. Мама, носящая крестик, его бы по головке за это не погладила. Зато Антон точно погладит своими вездесущими руками. Или Арс справится с этим самостоятельно. У него тоже сейчас на груди висит большой крест, хоть и пластиковый с фальшивой позолотой. Полное отражение веры в его понимании. Особенно сейчас, когда его мировоззрение трещит по швам.       — O Holy Father, I have sinned, — Антон шепчет исповедь прямо в губы Арсению. Тот ничего не понимает, но его ведёт только от одного хриплого голоса.       Арсений тянется вперёд, но Антон его опережает, целует глубоко, влажно и потирается бёдрами о его ногу в нетерпении. Он очень хочет развернуть Арсения обратно, зажимая его бёдра ещё сильнее, или надавить ему руками на плечи, заставляя опуститься на колени. Антон готов кончить от одного хитрого и довольного взгляда Арсения, которого он держит за голову, медленно насаживая на свой член. Но они сегодня обойдутся без этого. Шасту действительно давно стоит искупить свои грехи перед его персональным Богом со слегка вьющимися тёмными волосами и голубыми глазами, в которых и захлебнуться в радость.       — Father, this gesture will be my atonement, — шёпотом говорит Антон, опускаясь на колени, перед этим подобрав брючины и распластав мантию по полу. Он уверен, что минут через десять он уже не встанет, и Арсений, смотрящий на него сверху вниз, считает точно так же.       — Антон, встань, ты что творишь, — Арс пытается зацепиться рукой за чужое плечо, но получает лишь лёгкий удар по ладони. Антон не собирается его бить, но и помешать своему плану не даст. — У тебя колено больное, дурень, заканчивай этот цирк, я тебя прошу.       — Shut it or I'll gag you before you squeak.       Антон буквально шипит, забираясь руками под рясу и наконец стаскивая с Арсения его шаровары, по всей видимости, для денег. Узкие джинсы и брюки, которые в его возрасте уже носить не положено, идут ему больше. Антон не знает, как Арсений у своей мамы получился таким красивым и идеальным, но он явно иногда слишком болтлив, к примеру сейчас, когда настойчиво продолжает просить Антона встать. Он поднимает строгий взгляд вверх, и Арсений тут же затихает, сглатывая. Пусть это будет на его совести.       — Делай, что хочешь, — Арсений выдыхает даже как-то болезненно и закрывает глаза. Жаль, что он не видит расплывающейся ухмылки этого недо-Дракулы с кудрявыми волосами. Ещё и не понимает ни слова, что шепчут чуть подкрашенные губы, но одна лишь манера речи и голос сводит его с ума.       Эмоции Антона всё рассказывают лучше гадалок и уж точно лучше слов. Даже сейчас он, прилично выпивший, находит в себе всю ту любовь, которая искрится у него в глазах. Мелодично хрипя, подбирает нужные слова, и это звучит так, что у Арсения всё внутри трепещет. Антон не сказал ни слова в ответ, но его руки на талии выбили из груди скулящий стон. Чувствовать — вот судьба сегодняшнего вечера. Чувствовать каждое тёплое касание, каждый шорох шершавой мантии по полу, каждый сдавленный звук, что рвётся из груди.       Проведя тонкими пальцами по скуле Антона и заставив того поднять взгляд, Арсений ищет себе спасение в глазах напротив. Расширенные от напряжения и возбуждения зрачки, изящно спадающая на лоб прядь, речь с придыханием. Огонь, трепещущий в Антоне, скорее спалит всё к чертям, чем позволит найти упокоение. Арсений движется пальцами ниже по гладковыбритой коже и зацепляет кровоподтёк у губы, что Шаст минут десять изящно вырисовывал, размазывая искусственную кровь. Так намного лучше.       — Into the name of Lord, — Антон мягко целует подушечку пальца Арсения и, вспомнив про клыки, парой быстрых движений снимает их со своих родных зубов, вкладывая в карман брюк. Они ему не понадобятся, только мешаться будут. Антон за эти несколько ночей, — иногда утр, дней и вечеров — что они провели вместе в постели или на любой другой ровной поверхности, точно не смог обучиться всему мастерству минета, поэтому надеялся на то, что достаточно возбуждённый Арс не заметит его волнения. — Ars. Feel the beatitudes.       Арсений понятия не имеет, как он мог напиться с двух грейпфрутовых нулёвок, но его буквально ведёт вбок, а ноги окончательно отказываются слушаться, и если бы не Антон, то он точно свалился бы на колени и повалил своего искусителя на холодный пол, где даже ковра нет. Но Арсений не хочет портить собственное удовольствие и ужасный план Антона, который велит ему держать рясу чем он только пожелает — главное, чтобы не мешалась.       И Арсений держит, сильно сдавливая гладкую ткань в руках и пристально наблюдая за тем, как Антон медленно ведёт по его щиколоткам вверх. Шаст трепетно оглаживает ноги Арсения, которые для него все ещё остаются главным предметом обожания. Он готов хвататься за них при первой же возможности — особенно когда Арс краснеет каждый раз, как в первый.       Антон целует его колено, чуть прикусывая тонкую кожу и медленно скользит языком вверх, всё ещё держась за красивые лодыжки руками. У Арсения тёмные, но ужасно тонкие волосы, и Антон никогда бы не подумал, что даже это может его заводить. И нет, он не какое-нибудь животное, готовое трахать даже столб. Он скорее залезет на него и попросит «сфотать». Антон просто слишком помешан на Арсении и, честное слово, он рано или поздно поплатится за это. Но не сейчас.       Сейчас Антон ведёт губами по бедру Арсения, целуя каждый миллиметр его кожи. Арс немного вспотел то ли от духоты, то ли от возбуждённого взгляда зелёных глаз, который преследовал его всю небольшую вечеринку. В любом случае Антону нравится это, и он облизывает горячую кожу, раздвигая рукой чужие ноги. Шастун стоит на коленях перед человеком, который каждый день переворачивает его мир с ног на голову, и его самого ужасно это возбуждает. Он поднимает руки выше, сжимая ягодицы Арсения, и слышит приглушённый стон. Антон знает, что голубые глаза неотрывно следят за ним, поэтому трётся носом о уже вставший член, оттягивающий ткань в наглой просьбе. Удивительно. Арсений Попов и в трусах. Волшебство, не иначе.       — Grieving under the free will, Glory be to God! — тянет Антон, высовывая язык, чтобы обвести им член Арсения ровно по контуру. Антон прекрасно помнит о том, как хорошо он распирает его собственный рот, заставляя хрипло дышать. И Шаст ужасно хочет это повторить, так что быстро снимает несколько колец, чтобы, как в прошлый раз, не поцарапать излишне чувствительную кожу.       — Боже, ладно, я больше никогда не буду тебя дразнить. Просто, блять, возьми мой член в рот, Антон, я сейчас сам молитву читать начну, — Арсений продолжает сминать рясу одной рукой, а второй тянется к кудрявым волосам, вплетая в них пальцы, давя. Он заставляет Антона уткнуться носом в его пах, на что тот лишь ухмыляется, продолжая потираться.       — That's me who should pray in temptation, — строго говорит он, глядя снизу вверх и пошло облизывая свои губы, а затем сильно прикусывая одну из них. Арсений завороженно смотрит за тем, что творит Антон, а затем вызывающе ухмыляется. Хорошо, будь по-твоему.       Он резко дёргает Антона за волосы, заставляя того откинуть голову назад с болезненным шипением. Кто тут больше доволен, неясно, но игра стала обоюдно грязной. Теперь Арсений смотрит на него по-настоящему свысока, словно что-то понимает в неразборчивом шёпоте на совершенно не изученном им языке. В зелёных глазах пляшут чертики. Ради такого Арсения Антон готов ещё раз так вырядиться и встать на больное колено.       — Шастун, блядушно выглядишь.       Ничего лучше в голове нет. Там туман, едкий и быстро охватывающий разум. Сейчас Арсений не вспомнит даже байроновских строк, чтобы описать всё тщеславие своего парня, который стоит перед ним, словно и правда ожидая стыдливых просьб и мольб. Он их не получит.       — Я хочу, чтобы ты отсосал мне. Сейчас. Можешь сколько угодно болтать на своём английском, хоть кого призывай там, но отвечай делом за это богохульство. А иначе я сам тебя заставлю, — сильнее сжав пальцы в русых волосах, твердит Арсений, но мысленно ему хочется получить желаемое, каким бы развратным это ни было.       Ему башню от такого Антона сносит уже давно, а тот лишь достаёт новые и новые колоды карт, поэтому тузы не заканчиваются, продолжая палить по Арсению мелкой дробью. Или дрожью от того, что Антон вновь хищно смотрит снизу, подаётся вперёд и лижет его ладонь, которая сжимает рясу в районе живота и содрогается от такого? Может, и так.       — Spreading pure enjoyment, my Heavenly Father, — Антон довольно улыбается, прекрасная зная, что Арсений врёт. Тот никогда не позволит ему даже до горла взять.       Во-первых, потому что Антон ещё не слишком уверен в своих навыках, хоть и посмотрел обучающие видео. Не спрашивайте. Он любит учиться. А во-вторых, Арсений боится сделать больно человеку, дороже которого у него нет. А вот Антон не боится того, что когда-то доведёт Арса до живого своим тембром и тянущей манерой, которая пока лишь заставляет сердце замирать, а затем биться яростнее, чем когда-либо. В этой ситуации уважительное обращение кажется гротескным. В голове не укладывается, откуда в воздухе взялось столько страсти.       — A-a-a-rs… — Антон стонет, когда Арсений вновь тянет его голову на себя, сильно сжимая русые пряди.       Антон даже дотрагиваться до себя не хочет. Пусть всем процессом руководит Арсений, потому что у него из-за длинных изящных пальцев в его волосах нет сил на какие-либо слова. Арс чуть приподнимает лицо Антона, любуясь — его вампирский плащ распластался по полу, а подтёк искусственной крови благодаря Арсению и вовсе окончательно размазался по лицу.       И всё же, Антон прекрасен, и он полностью дурманит сознание одними своими озорными зелёными глазами. Для него всё это игра, где он обязательно должен победить и забрать свой главный приз в виде чужих звонких стонов, поэтому он царапает внутреннюю часть бедра, в ответ получая сдавленный вздох и сильнее сжатые в своих волосах пальцы.       Сложно сказать, что руководит людьми в такие моменты. Объяснения, наверное, нет, это за гранью. И Арсений точно оказывается за ней, когда Антон всё же стягивает трусы до колен, позволяя члену коснуться его губ. Шаст осторожно слизывает капельку предэякулята, немного морщась. Надо было заставить Арсения выпить литр ананасового сока или что-то вроде этого. Антону нравится вкус Арсения везде, каким бы он ни был, но он не против экспериментов. Его душа лежит к ним так же, как и член Арса на его языке. Идеально.       Шаст проходит по члену рукой, ласково целуя головку, а затем берёт её в рот, осторожно посасывая. Он пытается ориентироваться по собственным ощущениям, которые испытывал каждый раз, когда Арсений ему отсасывал. Это Антону мало помогает, только больше распаляет, поэтому он с небольшим причмокиванием выпускает головку изо рта и принимается облизывать член Арсения везде, где может дотянуться. Он обходит языком каждую неровность и венку, проходится по яичкам и даже успевает залезть под крайнюю плоть, когда Арсений, сильно сдавливая его волосы, вдруг тянет назад, а потом резко вперёд, заставляя взять его член наконец-то в рот.       Он не просит выдумывать чего-то запредельного и просто велит не отвлекаться. Антон мычит что-то в ответ, тем самым выбивая из Арсения долгожданный стон. Шасту немного стыдно за то, что он не может до конца понять не то, как надо, а то, как хочет Арс, но он старается и правда не отвлекаться. Антон заводит головку за щёку, облизывая её раз за разом языком, трёт щёлку и продолжает смотреть вверх.       Арсений чуть давит на его волосы, пытаясь не перестараться, и глухо стонет. Антон позволяет ему водить, подстраиваясь, и насаживается на член раз за разом интенсивнее, попутно помогая рукой, что быстрее движется вперёд-назад у основания. Арсений хнычет и закусывает губу из-за этого контраста. Антон точно ему не поверит, если он скажет, что один его старательный вид заставляет пальцы на ногах поджиматься, а бёдра — напрягаться, потому что самоконтроль вот-вот убежит подальше, пьяно отшатываясь. Арсений не хочет сделать больно, хотя чуть не врезается в заднюю стенку горла при особо чувствительном толчке.       — Шаст, тормози, пожалуйста, иначе я кончу прямо тебе в рот, — Арсений дёргает кудрявые волосы назад, но Антон крутит головой, насаживаясь снова. Не дождёшься, Арсений, сегодня грязная игра. Антон обводит языком уздечку и чуть давится из-за заполненности.       Из уголка губ медленно стекает слюна, смешиваясь с искусственной кровью и пошлой страстью от того, каким вышел самый страшный традиционный праздник в году. Пометочка: из традиционного в этой квартире разве что чайник на плите, а из страшного — Антонова завтрашняя боль в колене. Он выпускает член изо рта и мажет по нему языком — не зря же его Господь Бог таким широким наградил. Арс стонет слишком высоко, толкаясь последний раз, и с излишней силой оттягивает чужую голову. Антон проводит пару раз рукой по члену Арсения, и тот кончает, захлёбываясь.       — Блять, Боже, Антон.       — You’re a crack marksman, huh, — Антон проводит пальцами по своей щеке, и похабно облизывает один из них, испачканный в сперме. Прямо как и нижняя часть его лица. И это выглядит ужасно.       — Прости, — Арсений стыдливо натягивает трусы и присаживается на пол рядом с Антоном. Он чуть приподнимает его лицо, тыльной стороной ладони вытирая его губы, испачканные в неприглядной смеси искусственной крови, слюны и спермы. — Я не сдержался, мне было так хорошо, — Арсений наклоняется вперёд, мягко целуя Антона в губы. И ему, на удивление, даже не противно. Его брезгливость удачно обходит Антона. Видно, тоже влюбилась, сучка. — Подожди тут, я принесу тебе салфетки, — Арсений неловко встаёт, быстро обходя Шаста, который сомневается в том, что он разогнётся без чужой помощи.       — You don’t have to be. Ты куда? Арс? Ars… Ты серьёзно блять? — Антон оборачивается на Арсения, который улепётывает на кухню за бумажными полотенцами. Этот мир несправедлив. Вот и делай после этого человеку приятного. — А меня ты отблагодарить не хочешь? Ars, I thought it was whorish enough for both of us.       — Ты встань для начала, — Арсений, судя по шуму, роется в ящике, и Антон не готов это просто так оставлять. Он аккуратно встаёт, шикая и кряхтя из-за собственного больного колена, которое еле-еле разогнулось с противным хрустом. Завтра точно будет болеть так, что хуй встанешь. Но сейчас не это важно. Он уже встал, и эту проблему нужно как-то исправлять.       Антон более медленно и обречённо топает на кухню, где буквально через минуту раздаётся звонкий хохот. Арсений, как назло, ужасно боится щекотки, но быстро стихает, как только его губы накрывают чужие, сразу начиная кусаться, а пальцы, что до этого сминали бока, привычно ложатся на бёдра. Антон думает о том, что этот первый совместный Хэллоуин запомнится им обоим ещё надолго.       Арсений в ответ лишь стонет, расстёгивая пуговицу на его брюках, и позволяет посадить себя на широкий стол. Арс чуть отстраняется, признаваясь в том, что не позволил бы творить такое в его квартире. Полная антисанитария. Им же ещё есть за этим столом! Шаст тихо смеётся в его шею и аккуратно прикусывает тонкую кожу. Делает специально так, чтобы Арсений потерялся в очередном стоне и перестал бухтеть. Хотя Антон даже это уже привычное ворчание любит до невозможности. И чёрта с два он позволит Арсению вырваться из своих рук, пока они вместе заставляют собственные сердца биться в унисон.