Международная яма

      Иногда сложно проживать спокойные дни, недели и не задумываться о том, что где-то за углом вас поджидает тревожность с перочинным ножичком в руке. И это уже не перо под ребро, а что-то серьёзное и, скорее всего, связанное с не засыпающей паранойей. В такие моменты сердце начинает биться раза в два быстрее и хочется одного — бежать. Арсений так и делает в силу своей своевольности, которой претит слушать советы психотерапевта.       Давайте обойдёмся без коронных вопросов о том, зачем ему вообще тогда нужны сеансы с психотерапевтом, которые за месяц раза в два сужают его кошелёк. Корона здесь только у достойной королевы драмы, которая тоже имеет тягу к эскапизму, поэтому последнюю неделю таскает книги с полки, не читая, а буквально глотая потоки старой-новой информации.       Антон, замечая быстро сменяющиеся разноцветные корешки, даже невольно задумался о том, что худоба Арсения прямо пропорциональна его дурости. И тут дело не в псевдоправильном питании, а в том, что тот, похоже, решил олицетворять либо какую-то умную фразу про голод к знаниям, либо ходячего мертвеца. Сериал про последних — одноимённый — они смотрели совсем недавно и, что удивительно, цеплялся за чужую руку уже Арсений, презрительно морща нос.       Спасибо, что позволили Антону впервые не считать себя самым великим трусом в этом городе. Хотя Арсений тоже не трус — у него с ними плохие отношения. Как и с питанием, кстати. В последнее время он даже перестал постоянно поедать свои злаковые и протеиновые батончики, которые неизменно хранились у него в боковом кармане сумки. Шоколадки Антона, странным образом появлявшиеся рядом с неизменным стаканчиком кофе на первой парте, Арсений игнорировал, а потом приходил с пакетом сладостей в шастуновскую квартиру и заявлял, что у её хозяина точно когда-нибудь будет диабет.       Возвышенное ворчание Антона о том, что «это вообще-то генетическое заболевание, и странно, что ты об этом не знаешь, мистер душнила две тысячи двадцать два», Арсений заткнул поцелуем, а тот самый пакетик потом магическим образом оказался в верхнем ящике с частью остальных заначек. Сигареты Шаст не прятал, а бутылки пива лежали в выдвижном ящике холодильника, создавая иллюзию, что их владелец не алкоголик, а просто иногда хочет культурно отдохнуть.       Странно, что самый культурный посетитель квартиры Антона не предложил взять ему пакетик. Арсений на чужую озорную улыбку лишь бровь поднял. Он старый, не сидит в этих ваших тик токах и мемов не знает. После того, как Антон ввёл его в основы мемологии, Арсений похлопал глазами и решил, что картинки в ВК — его потолок. И, возможно, это так и есть.       Зато у его тревожности нет предела, потому что она, испугавшись непонятно откуда взявшегося защитника с горячими руками, и вправду притаилась, а потом, как самая подлая сука, напала со спины. Календарь перевернулся, ознаменовав начало зимы, и все вокруг, казалось, были этому бесконечно рады, потому что новогоднее настроение появлялось только от одного вида мандаринов на полках магазина, — кое-где даже можно было взять их по акции — от уже начинавшего сиять узорными украшениями города и от сияющих гирляндами окон.       Антон даже пошутил бы, что вон то, что левое верхнее, похоже больше на студию вебкама, чем на квартирку бабушки Зины, но Арсений его шутки не оценил. Во-первых, та самая бабушка Зина печёт очень вкусную шарлотку, а во-вторых, сейчас ему действительно было не до этого. Арс начал угасать и стал более нервным — по нему сразу это видно. И дело не в обкусанных до крови заусенцах, ведь Арсений бы себе такого даже в приступе бреда не позволил, или трясущихся пальцах, — тремор был, да, но это уже стабильность — а в ярко проявившихся синяках под глазами и более очерченных кистях.       Сейчас руки Арсения действительно были похожи на произведения античного искусства, но Антон не позволял себе засматриваться на них. Они и вправду были его страстью, но ему больше нравилась небольшая пухлость пальцев, а не ярко выпирающая косточка. Кисти у Арсения худели первыми, далее шли скулы, и Антон надеялся, что они не дойдут до этого этапа. Сейчас Арсений больше всего похож на самого стереотипного студента меда с мешками под красными глазами и общим мёртвым видом.       Он не раз заставлял Антона просыпаться среди ночи из-за того, что ворочался так яростно, будто злился. И тут даже не будет вариантов. Он злился на себя и очень сильно, потому что ему надо спать, чтобы выглядеть лучше того самого студента медфака и нравиться Антону, а ещё чтобы не клевать носом на уроке. Никому от этого лучше не будет. Шасту, который обычно спит как убитый, тоже. Потому что вот сейчас он действительно начал волноваться больше обычного.       Антон понимал, из-за чего это происходит, — итоговое сочинение было не за горами, ведь декабрь уже наступил, но он не знал, что с этим делать. Его привычно глупые шутки не веселили Арсения, а раздражали до сжатых пальцев, спрятанных за спиной. Иногда он вообще игнорировал их, будто не слыша ничего кроме собственных мыслей, и Антон не знал — специально это или нет.       Хотелось верить, что в жизни просто сложный период и что, когда он закончится, Арс вновь будет мило поворачиваться к плечу Антона, как будто хочет выпустить свои коготки, в порыве смеха. Осторожная привычка, открывавшаяся лишь дома или в пустых пространствах, о чём Антон очень жалел, — эта сокровенная частичка его жизни давала повод улыбнуться и лишний раз посмотреть на довольного Арсения.       Единственное, что Шаст понимал, — он и сам порядком заебался. Преподавание не всегда было ключом к хорошему настроению — часто оно наоборот расстраивало, потому что Антона с его методикой не всегда хотели принимать. К этому вряд ли можно было подготовиться, хотя Антон, вопреки общественному мнению, к своим урокам готовился, а иногда даже тщательнее, чем можно было бы. Его изнутри заряжало то, что он может разбудить в ком-то интерес, но получалось это не всегда и не с первого раза.       Антон очень упёртый, поэтому он просто делал, как и привык по жизни, не останавливаясь и не зацикливаясь, но здесь его система дала сбой. И в первый раз он почувствовал это, когда Оксана устало посмотрела на него и сказала, что услышала от очень довольной Варнавы, как некоторые мамочки пятиклассников верещат о том, что недовольны творящимся на уроках у их детей сумбуром.       Горящие глаза старшеклассников, легшие на вторую чашу весов, чуть сгладили ситуацию, однако Антон впервые за эти пару месяцев пришёл в свою пустую квартиру с отвратительным, как и погода за окном, — мы же всё-таки в Петербурге — настроением. Очень хотелось объяснений с кафедральной верхушки по поводу этой ситуации, а ещё спать. Спать так, чтобы просыпаться отдохнувшим и на позитиве, а не сверлить взглядом чайник, который сегодня, видите ли, подал ему кипяток со вкусом свежей накипи.       Этот бунтарь испортил утренний чай англичанину по профессии, но не по душе, — его не тянуло к старым пригородам и библиотекам, где сплошь пожелтевшие страницы, которые во всех фильмах показывают, — хотя было всё равно обидно. Восстание машин точно будет, в этом Антон себя заверял, пока спускался на лифте, извергавшем из динамика свои электронные биты. Раздражало. Абсолютно всё, причём так, что к концу дня Шаст абсолютно забыл о том, что с самого утра хотел заглянуть к Арсению и даже взял с собой всё самое нужное, чтобы сразу после работы поехать вместе на его машине домой. Но всё в любом случае зря, потому что Арсения уже не было в его кабинете.       Антон не знал, что его больше начало угнетать — непонимание или то, что Арс так выразительно попросил оставить его в покое. Шаст волновался за него очень сильно — знал же, что тому лучше спится в крепких объятиях, но ничего не мог с этим поделать. Поэтому он решил не отставать от поливающего за окном дождя и улёгся в кровать, забив на учебные планы, которые ему нужно было заполнять. Сейчас у него нет на это сил. И да, учителя тоже устают.       Особенно, когда их подопечные собираются кучкой в актовом зале, зажав в руке по три-четыре гелевые ручки — чтобы наверняка не остаться с носом — и убрав в карманы паспорта, о которых Арсений напомнил сегодняшним утром раз пять в их беседе. Они, может, и делают вид, что совершенно не волнуются, но сейчас как никогда едины со своим классным руководителем, да так, что в воздухе присутствует напряжение, а в кистях рук — мандраж.       Арсений с самого утра себе места не находит, но очень старается не суетиться и не мешать одиннадцатиклассникам перебрать произведения на запарные темы о технологическом прогрессе и гордости. Здесь уже он помочь не может, потому что все темы выдадут в руки детям на карточках, когда они зайдут в аудиторию, а сейчас можно лишь читать сливы и надеяться на то, что на ваш часовой пояс попадётся адекватная расстановка тем.       Как истинный преподаватель, Арсений даже не знает, от чего его желудок скручивает больше — от тревоги по поводу предстоящего допуска к экзаменам у своих родных детей или от того, что он нормально не ест уже неделю. Подобные приступы паники его не то чтобы часто накрывали, но они бывали и заканчивались плачевно. Как правило, паническими атаками или просто жутким приступом тревожности, от которого не спрячешься.       Арсений не понимал, почему он так сильно волнуется, точнее понимал все причины, но ругал новые таблетки, которые должны были помогать лучше старых, а в итоге ощущались как лишние калории в организме. Хотя их в таблетках нет, в отличие от кофе, который как раз и был завтраком, обедом, а иногда даже ужином в уже не таком уж и правильном рационе.       Все мы не без греха, когда волнуемся, а особенно, когда хотим волноваться. Арсений поймал себя на этой мысли случайно и списал всё на превышающую норму дозу кофеина в его организме, что не представляло в себе всей правды. Арс хотел волноваться. Он хотел волноваться именно об этих детях, потому что дороже их у него только книги, родители, средство для мытья окон, друзья и Антон.       Тот самый, который порой вызывал не меньшую тревожность. Точнее делал он это не своими руками, но был обвинён во всех грехах. Вам это знакомо, да? Тот самый момент, когда накосячил кто-то другой, а орут всё равно на вас. Паршиво. Арсению тоже было паршиво, потому что он понимал, что всё портит, и злился на то, что Антон не понимает, что всё портит именно Арсений, а не он.       Антона это угнетало так, словно он привык быть виноватым и в упор не мог увидеть, что Арс сильно переживает не из-за того, что он отхлебнул кофе у него из стакана, узнав, что это третья порция за последние пару часов. Очень запутанная ситуация, которую даже словами через рот не объяснишь. Если бы Арсений умел, то он бы объяснил. Но он не умеет полностью разбирать свои чувства по полочкам для других людей — он даже для себя этого делать не любит.       У него раз за разом появляется тысяча и одна важная вещь, о которой необходимо упомянуть на еженедельных сеансах, но лучше ему от этого не становится, потому что он сидит и ноет, вместо того, чтобы что-то решать. Ещё одна причина, по которой Арсений злится на себя, а выходит, что злится на всех, кроме себя. У него, конечно, есть успехи в лечении — если бы их не было, то Арсений окрестил бы себя безнадёжным.       К примеру, он действительно может прямо сказать о том, что перестал волноваться по мелочам наподобие неровной стрелки на брюках или слегка помятой домашней футболки. Но Арсений не может похвастаться такой выдержкой в моменты, что непосредственно касаются его детей, которые сейчас ждут того момента, когда их запустят на итоговое сочинение. Арсений не может не волноваться за них, но и не может отогнать мысль о том, что он специально себя накручивает.       Да, прямо как Карина свой белоснежный локон на палец при виде Дани или как сам Арсений сопли на кулак, когда думает, что скоро всего этого не будет. Нет, школьные звонки, толпы младшеклассников, вечные ошибки в сложных словах, скрип двери, пирожки в столовой останутся, а вот этих ребят с ним не будет. Он уже готовит мешок банальных пожеланий о корабле бытия и расправленных крыльях во взрослой жизни, но никак не может даже представить, как будет дальше приходить в гимназию и знать, что нет больше в её стенах раздолбая-Никиты и кудрявого Максима, который вечно ошибается в одних и тех же местах.       Арсений не первый раз ненавидит собственную болезнь и зацикленность на ком-то, но сейчас он буквально хочет стереть себе все записи в мед.книжке, чтобы не думать о подобном. Уже через полгода у него останутся лишь воспоминания о чувствах. И, возможно, тревога и боль лучше, чем целое ничего, особенно когда она касается минимального объёма в двести пятьдесят слов и грядущего ожидания, потому что работы выпускников проверяет кафедра школы, но преподаватели, ведущие непосредственно у этих детей, не имеют доступа к работам и могут лишь посмотреть потом анализ или поспрашивать у детей впечатления.       Даже с этим Арсений уже смирился, потому что в прошлом году на его долю выпало проверять стопку этих сочинений и он долго и упорно считал до двухсот пятидесяти примерно шестьдесят раз, чтобы наверняка, а на следующий день ходил с чёрным пятнышком от ручки у самой переносицы, пока Матвиенко любезно не сообщил ему об этом. Друг познаётся не в беде, а в выслушивании негодований о том, что из-за него Арсений ходил весь день некрасивым. Хотя некрасивый Арсений это оксюморон, и он сам об этом прекрасно знает.       — Арсений Сергеевич, а вам не говорили, кто у нас будет проверять работы? — Настя подошла к своему классному руководителю, попутно заламывая пальцы, и выдернула того из замечательных мыслей о том, какой шрифт выбрать для заявления, если кто-то из его детей словит незачёт.        Вообще Арсений любитель прекрасного, но сейчас его главная задача — успокоить учеников, которые волнуются с ним приблизительно на одном уровне. Вон, сейчас перед ним стоит Настя, которая за все эти годы успела перенять у Арсения не только строгость и любовь к дисциплине, но и излишнюю паранойю. А потом говорите, что подобное не заразно. Не в нашем случае.       — Если бы я знал, то с удовольствием сказал бы, но Павел Алексеевич настоял на том, чтобы провести жеребьёвку, и на ней меня не было по понятным соображениям, — качая головой в подтверждение своих слов, Арсений отводит взгляд от старосты, которая внимательно слушает его. — Не волнуйся, все эксперты сидят с критериями и со словарями, а ещё они вас не знают, поэтому оценивают настолько честно, насколько это возможно… Насть?       — Да, Арсений Сергеевич? — отзывается Настя, не отводя взгляда от телефона, в котором яростно печатает слова своего классного руководителя. Вот это настоящая многозадачность, не то что Арсений, преуспевший лишь в том, что может одновременно волноваться обо всех и обо всём.       — Напиши, пожалуйста, в беседу, чтобы все запомнили темы, по которым писали, и потом пришли их мне единым списком. И да, в конце поставь злой смайлик и укажи, что это послание от меня и за его игнорирование будет штраф в виде дополнительных предложений у доски. А то знаю я твоего Никиту, напишет чепуху, а мне потом оправдывайся перед своей совестью и мнимым профессионализмом, — Арсений качает головой. Вот как же тяжело быть отцом одиночкой! Это вам не «я вообще сижу дома с малышом и зарабатываю двадцать тысяч в неделю», а реальная жизнь.       — Будет сделано, — улыбнувшись, Настя быстро выбирает самый злящийся смайлик из всех, и сообщение улетает в чат, сразу же оказываясь прочитанным.       Мир современных технологий — это находиться в полутора метрах друг от друга, но использовать мессенджер, чтобы информацию увидели все. Спасает от «я не услышал» или «ну, Арсений Сергеевич, ну, понимаете», потому что вслед за сообщением прилетает множество «ок» и плюсиков.       Дожили. Этим детям лень написать полноценное «хорошо», что уж говорить про итоговое сочинение. Нет, Арсений точно будет увольняться, если кто-то получит незачёт, потому что он такого давления на себя от себя же не выдержит. А вообще правильно — давно надо было. Вот уедет он в глухую деревню и будет там овечек считать. Они мягкие и послушные — куда лучше постоянного напряжения.       — Здравствуйте, мои дорогие, здравствуйте, — в актовый зал заходит директор, оглядывая ребят. — Заранее хочу вам всем пожелать удачи и не быть такими же зелёными, как лица ваших классных руководителей! Все волнуются, понимаю, но я уверен, что у вас всё получится, главное включайте свои умные головы и не перепутайте черновик с чистовиком.       Мотивационная речь от Добровольского, вот это что-то новое. В прошлом году такого не было, Арсений точно помнит, и ему приятно, что про детей в этом круговороте ведомостей и росписей не забывают. За только что ушедшим директором появляется вереница из восьми человек со списками в руках, и сопровождающие подзывают к себе детей, чтобы развести по аудиториям.       — Одиннадцатый «А», первая группа, пойдёмте со мной, нам в аудиторию под номером триста десять, с собой паспорт, ручка, вода и лекарства, если нужны, — Арсений оборачивается, чтобы посмотреть, как часть его детей — сначала одна, а потом вторая — машут ему, попутно перешёптываясь.       Начинает волноваться он моментально, так что его хватает только на тихое «удачи, дети». Вот сейчас ему стало по-настоящему не по себе, и всё, что он считал до этого главной точкой своего напряжения, обрушилось как снег, которого в Петербурге не наблюдается, на голову, потому что вмиг началось губительное пожирание себя мыслями и временем.       Арсений уселся на ближнее к нему кресло и потёр виски, нажимая с такой силой, что ещё чуть-чуть, и всё — некроз кожи, мигалки, морг, гробик и плачущая мать. Арс быстро опускает руки, вцепляется пальцами в мягкие подлокотники и выдыхает. Вот, что и требовалось доказать, — он вновь накручивает себя по абсолютно ненужному и неважному поводу. Лучше бы о детях беспокоился, а не о том, красивым ли трупом ты будешь.       Вообще косплеить Эдварда Каллена не хотелось, — хоть по нему и сохла большая часть его бывших однокурсниц — но думать о косметике для мертвецов хотелось ещё меньше. Как и о том, не слишком ли Арсений давил на своих детей, когда заставлял строчить постоянные сочинения, набивая руку, и называл случайные темы в качестве тренировки поиска доказательств из литературы. Он очень сильно беспокоился об экзаменах в любом их виде, даже о таких, казалось бы, недостаточно официальных. Арсению точно нужно было договориться с кем-то, чтобы заглянуть в каждый из кабинетов, где сидят его дети, хотя бы по разочку. Арс не знал, как это сделать, но он же у нас мальчик целеустремлённый, так что для него это пустяк.       А вот успокоиться и дышать ровно — нет, потому что все эти ваши дыхательные гимнастики не помогают настолько мнительным людям с диагнозом. Вот Арсений знал же, что надо было превысить дозу успокоительного. Да, есть риски, зато сейчас бы вышагивал спокойненько себе и не переживал, потому что мозг от передоза настолько поплыл бы, что способность думать помахала бы ручкой, сделала реверанс и укатила бы греть все свои конечности на Бали. Что-то нам подсказывает, они нас наебали. Даже слов других не подобрать, хотя, казалось бы, Арсений культурный человек, выходец из такой же столицы, а ведёт себя как гопарь из какого-нибудь Омска или Воронежа.       Ему даже приятно думать о том, что он какой-то не такой, иначе он снова начнёт думать о том, что следовало всех ещё раз предупредить о Павлуше, который тоже на таблеточках, — тут уже нет вины Арсения — и успокоить каждого из учеников по отдельности. Да, на это ушло бы слишком много времени, но весь одиннадцатый «А» и так собрался намного раньше положенного.       Это всё известная целому миру паранойя Арсения, который уже даже не знал, что говорить, поэтому не стал надоедать своим ученикам мантрой из раз за разом повторяющегося «всё получится» и отошёл в сторонку, чтобы надоедать себе, а не им. Не слишком успешный план, потому что Арсений вместо того, чтобы заняться своими делами, сидит один в актовом зале и треплет не только концы волос, но и нервы. Возможно, они как-то связаны, потому что у Арсения вдруг начинает болеть голова. Вот вам и ещё одна проблема сверху.       — Ты тут все три часа будешь сидеть? — позади раздаётся голос, но Арсений даже не поворачивается. Прекрасно знает, кто это, потому что от одних знакомых ноток где-то в районе сердца сначала теплеет, а потом колет. Антон.       Тот самый, который тянет руку к плечу, чтобы провести по нему пальцами, слегка надавив. Арсений чувствует лишь фантомное прикосновение, и у него нет ничего общего с реальным. Антон не дотронулся до Арсения — в моменте ему стало ужасно неловко, и он решил не распускать всё то, что вообще можно было распустить. И дело не только в руках, но и в нюнях тоже. Антон не ссыкун, он собака, которая скулит от внезапно возникшей неловкости между ними и из-за того, что он банально не знает, что делать, кроме как шутить свои глупые шутки, которые в этом закрытом на все замки домике больше не желают видеть.       — Итоговое сочинение длится три часа и пятьдесят пять минут, но большинство из моих детей выйдут раньше срока. Я в них уверен, — Арсений вопреки своей горделивой натуре оборачивается.       Его до сих пор бьёт мелкой дрожью, хотя дети уже тихо и мирно сидят в кабинете, уткнув свои носы в бланки. Арсений так и не решился зайти к ним, так что сейчас ему хочется просто успокоиться. Встать и прижаться к Антону в поисках поддержки и тепла — ещё больше. Но Арсений не может, потому что чувствует себя ужасно виноватым — его плохое настроение не должно влиять на Антона никаким образом. Антон этого банально не заслуживает, а сам Арсений, похоже, не заслуживает его самого.       — Хочешь сказать, что не переживаешь за них всю неделю? — Шаст слегка наклоняет голову вбок и грустно улыбается. Арсений хочет закрыть глаза, чтобы не видеть его. Антон слишком хороший. Слишком для него, излюбленного, но любимого паникёра. Он должен сейчас обижаться на Арса, а не смотреть побитым взглядом и неловко сжимать в руках термос. Сегодня взял небольшой тёмно-зелёный, видно, старался только ради Арсения, потому что на двоих явно не хватит. — А, да, я принёс тебе чая. Отменно успокаивает нервишки.       — Я не волнуюсь, Антон, — Арсений вопреки своим словам взгляда не отводит. На самом деле, у него ужасно пересохло в горле, но он не хочет так позорно раскрываться перед Антоном. Нашёл, кого стесняться.       — Уверен? — Антон нерешительно протягивает свободную ладонь и, не давая самому себе шанса передумать, вытирает её о брюки, а затем обхватывает кисть Арсения, немного приподнимая и крепко сжимая. Ему приходится чуть сгорбиться, потому что Арсений не собирается вставать. Сам Антон не знает, разрешат ему сесть на соседнее кресло или нет, поэтому единственное, что он себе позволяет, — сжать прохладную ладонь пальцами.       Его будто мелким током пробивает. Антон хочет наплевать на все условности, на то, что они оба сейчас находятся в пустом актовом зале, и просто поцеловать руку Арсения. Потому что они обе — искусство в высшей его степени. Тонкие, из-за отсутствия аппетита на фоне стресса, мягкие, но сухие, — в то время как сам Антон обладатель вечно потеющего безумия — бледные, будто солнце их ни разу не ласкало, и полностью исчерченные венами.       Руки Арсения больше похожи на тайгу, где множество родинок — деревья, а вены — заледеневшие реки, на чью территорию ступать опасно. Провалишься. Антон оглаживает большим пальцем ладонь Арсения и скользит взглядом выше, задевая мелкие тёмные волоски, а затем закатанный рукав рубашки.       Синяя, прямо под цвет глаз, что пугливо убегают в сторону, стоит зелёным дойти до них. Арсений дрожит, — Антон чувствует это — но перехватывает чужие пальцы, сжимая. Они оба хотят обнять друг друга или чего похуже — поцеловать, но рушить всю интимность момента не хочется даже словами. Они не делают ничего вызывающего. Просто держатся за руки. Но для каждого из них это верх доверия, любви и чуткости.       — Да, — Арсений слишком уверенно кивает, будто на камеру играя, и врёт непонятно кому. И это прекрасно видно.       Антону точно, потому что он смотрит на вечно отстранённого Арса уже полторы недели, но думает, что ему не стоит лезть, ведь Арсений молчит, если Шасту хреново, не допытывается и не осуждает, а просто находится рядом. Антон решает делать то же, потому что пока Арсений бодается со своими уже давно известными проблемами, он не устаёт заходить на переменах и всеми силами показывать, что он здесь, что он готов помочь и подставить плечо.       Арсений упорно пытается доказать ему, что не волнуется, но его руки слегка дрожат, а улыбка кажется донельзя искусственной. Антон терпеливо ждёт, когда Арсению станет легче. Сейчас ему достаточно присутствия чуть угаснувших искорок в глазах и всего двух галочек в телеграме под своим сообщением, потому что ясно одно — любить никто из них не перестаёт, только вот усталость от рутины и от будней временно установила свои правила.       — Они умные — все в тебя, так что тебе не стоит волноваться о них, знаешь? — вдруг говорит Антон, отпуская чужую ладонь, и решает ужасно неуклюже перебраться через чужие колени, чтобы всё-таки усесться рядом.       Арсений смотрит на него испуганно, но нежно касается бёдер, помогая Антону и охраняя его тушу от позорного падения. Каждое прикосновение отзывается жаром, а обеспокоенный взгляд льстит. Антон вообще не понимает, как он всё ещё держится, потому что ему действительно больно видеть подавленного Арсения, который своим волнением сбил весь режим сна. Его хочется крепко обнять, чтобы тот облегчённо выдохнул, и лежать так, чтобы он задремал, уложив голову на грудь Антону. Хочется согреть и отогнать все мысли, что мешают спать. Даже если придётся убить соседей или взорвать все звёзды ради этого.       — Может, всё же чайку? Ты скоро своей дёрганной ногой перетопчешься на этаж ниже, а никто из нас двоих не миллиардер, чтобы потом оплачивать ремонт, — закусив губу, Антон поворачивается к Арсу, понимая, что его тупые шутки никак не спасают ситуацию. Он готов молиться кому угодно, лишь бы случайно не сделать хуже.       — А что будет, если кто-то не сможет написать? Или если проверяющий скажет, что теме не соответствует? Это же ведь сразу считается невыполненным заданием, — Арсений будто не слушает Антона.       Он откинулся на спинку кресла и смотрит в одну точку — на чёрный микрофон, выставленный в самой середине сцены. Взгляд медленно ползёт левее, натыкаясь на лакированное фортепиано. Точно. Даша иногда путается с аргументами, а Карины вообще на двух последних уроках не было. Всё, это точно провал. Или нет. Или да. Боже, у Арсения прямо сейчас голова расколется. Ему нужна либо таблетка, либо действенный удар в висок.       — Ars, darling, они справятся, ты же сам сказал, что уверен в них. Все всё напишут, никому не нужно валить их, это же просто для галочки. Они говорят на русском с рождения и пишут на нём всю школьную жизнь, — Антон старается говорить мягко и нежно, точно так же касаясь колена Арсения.       Кажется, кто-то излишне осмелел. Арсений вздрагивает, поворачивая голову, и его взгляд становится более осмысленным. Так вот, что может вывести вас из мыслей. Длинных пальцев, проходящихся с нажимом по чувствительному месту, достаточно, чтобы сразить наповал.       — Кроме твоих уроков? — нервно усмехнувшись, Арсений не велит убрать руку и даже не реагирует, когда она ползёт чуть вверх. — Давай сюда свой чай.       — На моих уроках на русском разрешено разговаривать только тебе. Считай, что ты выиграл место под солнцем, ну, или в моём сердце. Что тебе краше, — Антон обворожительно улыбается, двигая рукой ещё выше и замечая, как чуть покраснела чужая шея.       — Ты не наглей, — Арсений дёргает ногой, получая в отместку лёгкий щипок. — Антон Андреевич, это харассмент.       — Карасьмент? — глупо переспрашивает Антон. Арсений сначала поднимает бровь, а потом тепло и открыто смеётся.       — Я тебе говорил, что твой смех — лучшее моё лекарство? — Антон подаётся вперёд, утыкаясь Арсению в висок, и это, если честно, лучший из всех вариантов. Антон ластится, перекладывая ладонь обратно на коленку, а Арсений хочет разорваться. Он всё ещё находится в достаточно тревожном состоянии, но Антон буквально топит его в нежности и в брошенных признаниях, от которых мир идёт кругом.       — Не знаю. Ты болтаешь так много, что иногда мне хочется заклеить тебе рот скотчем, — Арсений изворачивается, быстро оставляя на сухих губах поцелуй и решает занять свой собственный рот чем-то полезным, чтобы окончательно не потерять самоконтроль.       Он вообще-то пить хотел. Точно. Арсений аккуратно откручивает крышку и делает несколько больших глотков. Ему нужно на что-то отвлечься. Но немного не так. Горло неожиданно обжигает чем-то, совсем не похожим на вкус ромашкового чая. Арсений дёргает рукой, оставляя пару капель на своих брюках, и прикрывает свободной рот, откашливаясь скорее от неожиданности, чем от терпкого вкуса коньяка. Упс, кажется, что-то пошло не по плану.       — Антон, а почему у тебя в термосе коньяк?       — Я же сказал, что чай нервишки успокаивает, а ты не поверил, — невинно лыбится Антон. А что ему теперь прикажете делать? Только двойку поставить за плохое поведение или на продлёнку оставить. Хотя если его оставит именно Арсений, то Антон не обидится, — он точно сможет убедить его, что есть дела поинтереснее.       — Антон, какой же ты дурак, честное слово, — Арсений не кричит, не ругается, а лишь мягко улыбается, наклоняясь ещё раз, чтобы поцеловать Антона в кончик носа. Прямо в родинку. Так вот, что надо было сделать, чтобы его задобрить… Осталось решить, что Арсению больше нравится, — алкоголь или выкрутасы Антона.       — Бе-бе-бе, а обзываться нехорошо, — Антон показывает язык, на что Арсений фыркает, а затем встаёт и привычно поправляет свою одежду. Шасту приятно смотреть и думать, что частично это и для него. Арсений любит красоваться перед ним, он точно знает.       — Я пойду поближе к детям, они должны быть в соседних кабинетах, — Антон встаёт за Арсением, протягивая руку, чтобы ухватиться, прижать того поближе к себе и обнять. Арс стреляет взглядом и впихивает в ладонь Шаста его же термос. Снова ледышка. Да какого хрена?       — Может, останешься ещё на чуть-чуть? У меня есть идея, как нам скоротать три часа, чтобы потом пошушукаться с твоими детьми где-нибудь в тёмном уголке, — пытаясь заигрывающе улыбнуться, предлагает Антон. Бессмысленно — он заранее знает ответ, сопровождаемый виноватым взглядом голубых глаз. Почти сработало…       — Нет, Антон, в другой раз, — Арсений качает головой и разворачивается. На секунду он даже задумывается над тем, чтобы действительно остаться, но в итоге чуть скрипит дверью и выходит к лестнице. Ему лучше сейчас побыть одному, даже если взгляд Антона вслед твердит ему об обратном.

***

      Пока за окном капли дождя устраивают Формулу-1, катясь по стеклу, в школах продолжают звенеть звонки — на две минуты позже положенного, потому что большие часы в главном холле так и не починили, — и идти уроки. Никак не отлипающее даже в начале декабря осеннее настроение ни на йоту не позволяет вдруг задаться новогодней атмосферой, но зато сполна возмещает эту возможность другой — например, из ниоткуда взявшейся причиной поразмыслить о будущем, глядя на серые облака, которые в истерике поливают города и сёла ливневыми дождями.       Петербург отталкивает от себя начало зимы со всей своей привычной настырностью, решая за всех и вся. Джингл белс не будет, мы всё проебали. Можете и дальше каждый день вставать с мыслью о первом снеге, а вечером грустно вздыхать и раскрывать зонтик, чтобы оставить его сушиться в коридоре. Завтра он вам понадобится, а может, и послезавтра, а потом и после того самого «после».       В общем, Антон, как и любой новый житель, который надеялся, что все слухи про Северную столицу, витающие в воздухе, — наглая ложь завистников, разочаровался не только в себе, но и во всей жизни целиком. Он не считал себя мнительным, хоть и исправно занимался ночными жалобами самому себе на самого себя, но такая погода его угнетала сильнее обычного.       Ему и так в последние две недели жилось не слишком сладко, но отсутствие какой-либо радости — или иллюзии её присутствия — значительно ухудшало сложившееся положение. Настолько, что к концу шестого урока он уже откровенно смотрел в окно скучающим взглядом, надеясь увидеть там что-то большее, чем макушку Герцена и капли дождя, разбивающиеся о гладь реки, которая быстро перестала быть таковой с очередным порывом ветра. Как прозаично. Зима, дождь и настолько сильный ветер, что РСЧС каждый день шлёт сообщения о приближающемся апокалипсисе. Итак, вот они слева направо…       Антон о многом ещё мог пошутить у себя в голове, но горсть тетрадок семиклассников, которые весело прощались с ним, только росла, не предвещая долгого спокойного вечера, проведённого с любимым. С любимым тёмным нефильтрованным. А сверху можно ещё закинуть чипсы и взять пару упаковок чечила. Гастрит за это спасибо не скажет, но Антон же должен как-то поднимать себе настроение, особенно когда его основная причина улыбаться лишь постоянно что-то печатает в телеграм, но не отправляет.       Антон надеется, что Арсений просто как всегда параноидально подбирает нужные слова, попутно расставляя всевозможные знаки препинания, а не переписывает «Войну и мир», — у Антона до сих пор нет никакого желания брать в руки этот четырёхтомник, хотя Арс уже несколько раз кичился, что перечитывал эту скукоту раза четыре. Да, Арсюш, есть чем гордиться. Вот Антон до сих пор не может добить один из коротких пересказов за девять минут.       Видите, какая он занятая и ленивая персона, которой сегодня проверять две стопки тетрадей. Роль учителя требует от него постоянной отдачи, и он совсем не против — сам подписался. И ему, признаться, нравится вновь копать свои архивы, чтобы в который раз удивлять. Он себя так преподнёс, поэтому соответствовать не устаёт, а когда видит в — своими он называть их не может, увы — детях прогресс, сердце распадается на мелкие кусочки, и никакие Варнавы и родители не смогут этого отнять. Он слишком любит английский, чтобы отвлекаться на такое, и для него преподавание целиком — не кабала, хоть его и выматывает заполнение всего, что ни попадя.       Его, к общему удивлению, очень быстро начали уважать, несмотря на то, что он безалаберно относился к поурочному планированию в журнале и публично откидывал школьный учебник в сторону, предлагая детям то, что они бы здесь никогда не увидели, потому что вся программа, кажется, смотрела на динозавров воочию, как Антону казалось. Коллеги за глаза называли кем-то вроде подхалима, мамочки вздыхали, а сам Антон продолжал борьбу с пятым «В», никак не желающим попадать под его преподавательские чары.       Ничего, многие пытались сопротивляться, но не вышло. Один, вон, прицепился настолько, что теперь ощутимо плохо спит, если не утыкается своим холодным носом куда-то в район ключиц, громко сопя. Влажная поблёскивающая кожа на следующее утро упорно игнорируется. Антон лишь ухмыляется, но молчит, потому что и сам слюни в подушку пускает так упорно, что скоро затопит ими квартиру, если не весь Петербург.       Антон тихо фыркает от собственной мысли, грустно улыбаясь. Ему не хватает. Он всегда думал, что сможет не надоедать кому-то, ведь сам просит о подобном, но оказалось, что это ужасно тяжело. Даже, можно сказать, невыносимо. Антону хочется объятий, тепла и привычного зудения по всем спорным или не очень вопросам. Он даже готов перемывать кружки по четыре раза, только если чай в них будет наливать немного подрагивающая от напряжения рука. Антон в принципе на всё готов, если эта же рука опустится немного ниже.       — Антон Андреич, — раздаётся постукивание костяшек по косяку, пара прощаний от не слишком расторопных семиклассников, гул коридора, скрип двери, а затем тишина. Антон отводит взгляд от окна и привычно скользит им по Арсению. А он всегда будет приходить именно тогда, когда Антон о нём думает? Хотя Шаст думает об Арсении постоянно — подгадать момент несложно. — Я могу вас по поводу одиннадцатого класса зацепить?       — У меня это последний урок, так что я в вашем распоряжении, — Антон играет в ту же игру, что и сам Арсений. Она на двоих одна. Официальность, сопровождаемая переглядками и лёгким флиртом.       Антон надеется, что последнее не особо заметно каждому встречному-поперечному, ну, или продольному. Неважно. Антон хочет думать о том, что ему плевать на чужое мнение, а не чувствовать волнение. Подобное тому, что угадывается в каждом движении Арсения, который с показательной уверенностью делает пару шагов вперёд, скрипя подошвой своих тяжёлых берцев. Антон не единственный, кто жаждет зимы. Арсений тоже уже приоделся.       — Я знаю, — Арсений подходит ближе, заставляя Антона встать одним вызывающим взглядом и лёгким движением руки. Антон любит такого Арсения — хитрого и жадного. — А у меня нет, поэтому я пришёл именно сейчас, чтобы успеть словить тебя, — Арсений мягко улыбается, закидывая руки на чужие плечи и тут же зарываясь пальцами в немного сухие волосы. Только от этого Антон готов позорно простонать и просить не останавливаться. Он скучал. Сильнее, чем думал.       — Caught and what? What'll you do? Eat me, huh? — не менее заигрывающе спрашивает Антон, сразу начиная по-крупному.       Ладони привычно оглаживают бока, а затем скользят чуть ниже, цепляясь за ремень. Шаст подтягивает Арсения ещё ближе к себе и пытается понять, что тот от него хочет. Он всё ещё не разгадал его до конца. Антон и так был очень слаб в головоломках, но каждый раз пытался додуматься, что же творится в арсеньевской голове, где множество миров переплелись друг с дружкой.       — Чаю?       — С коньяком? Нет, спасибо, мне прошлого раза хватило, — Арсений фыркает, но затем тут же хмурится. Бинго. С первого раза и в яблочко. Антон не умеет разгадывать головоломки, но каким-то способом неуклюже дёргает за нужные нити. — Я вообще хотел поговорить с тобой в более домашней обстановке, но решил не ждать.       — Слушаю и повинуюсь, — двигаясь чуть дальше и опираясь бёдрами о собственный стол, кивает Антон и смещает руки к пояснице, немного давя. Арсений шипит, — застудил спину — но податливо жмётся ближе, утыкаясь лбом в чужую грудь.       — У меня все сдали. Это ещё не официально, но мне по секрету нащебетали, что у моих детей лучшие показатели, как минимум, по параллели, — Арсений бормочет настолько тихо, что Антону приходится прислушиваться, чуть склонив голову вбок.       Сам же Арсений понятия не имеет, что он чувствует больше — гордость за собственных учеников или стыд за то, что снова раздул из мухи слона точно так же, как старшеклассницы надувают пузыри из жвачки. Миг, и всё лопнуло, отпустило, буквально исчезло, чтобы освободить место горячему смущению и чувству вины.       — И чего ты тогда такой загруженный? It's marvelous, Ars, no jokes. Really. It is, — утыкая нос в чёрную макушку, спрашивает Антон.       Иногда он совсем не понимает Арсения или понимает, но считает, что тот не должен беспокоиться из-за того, что сам Антон беспокоился за него. Вообще должен, но Шаст идёт вопреки всем этим вашим установленным правилам, потому хочет уже долгожданного затишья, которое и до, и после бури. Антон хочет спокойствия и прохладных пальцев под незаправленной рубашкой, которые лезут туда не ради нежности, а чтобы согреться. Иногда Антон думает, что он нужен только в качестве ходячей печки, потому что даже сейчас Арсений притирается к нему, заставляя обнимать себя сильнее.       — Ты на меня сильно злишься?       — Арс, я не злюсь — нам обоим нужно было немного тишины и одиночества. И я не умею на тебя злиться.       — Ты врёшь. Я не должен был переваливать все свои проблемы на тебя. Я иногда волнуюсь по всяким пустякам, прости меня, — Арсений говорит настолько мягко и грустно, что кажется, будто сейчас именно он будет смотреть на Антона побитым щенячьим взглядом.       Но Антон никогда не сможет узнать наверняка, потому что Арсений в свои тридцать пять ещё не слишком взрослый, чтобы прямо смотреть в глаза правде и Антону. Первое он всегда пропускает мимо, а второе не может себе позволить, потому что ему неловко и страшно.       — Эй, не говори так. Я понимаю, что тебе сложно, но от этого я не перестаю тебя любить, — «сильно-сильно?» хочется ответить Арсению, но он просто угукает и чувствует, как его щёку мягко оглаживают длинные пальцы. Сейчас бы схватить один из них и укусить, но ломать такой момент не хочется. — И я понимаю, что тебе нужно время на себя. Ты всегда помогаешь мне, так что я должен защищать принцессу в высокой башне от нападок нахохленных рыцарей.       — Ты такой хороший, — Арсений поднимает голову, больно давя подбородком в самый центр груди, а затем, чуть приподнимаясь на носочках, нежно целует Антона и попутно тянет его за волосы, чтобы тот не тупил и опустил голову для большего удобства.       — Ай, Арс, больно, — Антон шипит, но не спешит вырываться. Можете считать его клишированным дураком, но с Арсением он по-настоящему понял, что такое эта ваша боль на грани удовольствия. У него всё ещё нет никаких мазохистских наклонностей, но за пальцы, то мягко массирующие, то дёргающие чуть сильнее, он готов душу продать одному голубоглазому дьяволу.       — Потерпишь, — властно отвечает Арсений. Вот как этот человек может одновременно стыдиться того, насколько он неуважительно относится к чужим чувствам, но при этом упрямо продолжать делать то, что хочет? Этот ваш Арсений Попов по-настоящему сложный, но до ужаса обворожительный и манящий. — А что у тебя на столе творится?       — Что-то, что I need to remove if I don't wanna explain it's неудовлетворительную форму after, — Антон игриво двигает бровями, но всё же оборачивается, чтобы посмотреть на то, что так отвлекло Арсения.       Ноутбук, куча бумаг, тетрадки и пара ручек. Ничего необычного. Может, Антош, ты там увидишь послание «хуйня, которую я сморозил в ответ на нормальный вопрос»? Ой, очень жаль, что нет. Арсений уже устал от твоих этих инохеанских слов, пусть и не к нему они относятся. Имей уважение. Или Арсения в конце концов, но не так же. Ни себе ни людям.       — Ты так намекаешь мне на то, что там должен быть ты?       — Нет, просто удивляюсь, как ты успел навести такой беспорядок, — конечно же, как Антон мог позволить себе забыть, что Арсений не может спокойно жить, если в радиусе ста метров наблюдается бардак.       — It's Illusion. Don't look there, better look at me only, — Антон обхватывает лицо Арсения двумя руками, заставляя смотреть только на себя.       Арсений одаривает его скептическим взглядом в ответ, намекая, что он ничего не понял, но догадывается, что Антон в который раз оправдывает своё неумение держать всё под контролем. И правильно. Потому что он хочет держать только Арсения в своих руках, а не бумажки с заданиями или, не дай Бог, учебники, которые советует программа.       — Ты когда-нибудь договоришься на своём английском, — упрекает Арс, оттягивая русые пряди назад. Антон откидывает голову, шумно вздыхая, и тут же получает еле ощутимый поцелуй в шею.       — Yes, I will, that's the primary purpose, — медленно расправляя плечи, Антон резко поднимает голову, шипя, и разворачивает их обоих, заставляя Арсения упираться бёдрами в стол, чуть ли не залезая на него. Хотя он мог бы — пара смятых листков и скинутая ручка — ерунда.       Антон давит сильнее, но Арсений даже ради приличия не делает удивлённый вид. Он у него всегда хитро-удовлетворённый настолько, что хочется стереть ухмылку с лица. Это Антон и делает, наклоняясь ближе, и буквально шепчет прямо в губы, опаляя дыханием не только лицо, но и всё вокруг. Это вам уже не температура воспламенения бумаги, где ошибка в один градус Фаренгейта незначительна. Арсения накрывает пожар из чувств и тепла, окутывающего каждую клеточку. От такого не спастись.       — And for sure I will someday…       — Антон, мы в России, — негодующий, но податливый Арсений — зрелище из разряда прекрасного. Они же оба знают, что его подобное заводит, но вслух не говорят. И правильно. Иногда, мои юные любители писаных правил здоровых отношений, всё понятно и без слов.       — Не ворчи. Лучше приезжай ко мне часов в семь, а? — ведя вниз по шее до ключиц, соблазняет Антон и поддевает вторую пуговицу. Первая и так была уже расстёгнута, — Арсений не настолько офисный клерк; он, вообще-то, молодой и обаятельный учитель — но Антону мало.       — Зеленоглазый ты чертёнок, приеду. Как насчёт вина? — игнорируя сомневающийся взгляд Антона, Арсений отталкивает его, разворачиваясь и намеренно потираясь своими бёдрами о чужие. Точнее случайно. Да, именно, потому что Арсений делает вид, что даже не обратил на это внимания, и расслабленно идёт в сторону двери, на ходу поправляя одежду. У него урок, затем тетрадки и Антон — на десерт.       — Возьми белое, — слышит он вдогонку, перед тем, как захлопнуть дверь. Сам Арсений любит красное полусладкое, но Антона больше, поэтому пусть будет белое. Они всё равно не зайдут дальше пары бокалов, ведь не ради этого всё затевается…

***

      Арсений иногда думал, что мир специально выстраивает против него баррикады, не желая пускать к отдыху и здоровому сну. Неблагодарная профессия — недостаточно точное описание, потому что в середине декабря, конечно, можно ожидать подлянок с образовательных верхов, но не таких же. И когда только его преподавательская карьера решила сменить траекторию, уходя прямиком в натуральное рабство? Наверное, с самого первого дня на филфаке. Не нужно было Арсению тогда садиться на ту злополучную лавочку.       О знакомстве с Серёжей он не жалеет, но о том, что на них ещё тогда начали ездить, свесив ножки, — да. Со временем это стало настолько привычным, что уже почти не замечалось. Стопки тетрадей и вездесущие свой нос учебные планы, конечно, не стали легче и менее раздражительны, но работа преподавателем всё ещё была тяжёлой, особенно когда вы работаете с маленькими детьми. Представили этот ужас? Вот примерно от него Арсений и отказался, когда взял на себя большинство старших классов и всего парочку из среднего звена. Это чтобы, так сказать, под себя перевоспитать.       Арсений всегда был более строгим и требовательным преподавателем, чем другие. И дети из одиннадцатого «А» — единственные, кому многое прощалось, поэтому неудивительно, что и с ними у Арсения возникали проблемы. Но они не были единственными. Вот, к примеру, сегодняшнее утро. Просто представьте, что вы с чистой совестью и тремя стопками проверенных тетрадей мирно идёте по коридору, а к вам буквально подбегает завкафедры и уж точно не чтобы пожелать доброго утра. Арсению вот не нужно представлять.       Спустя три минуты и несколько весьма громких «очень срочно проведите, Арсений Сергеевич, послезавтра их нужно в управление отправить!» Арсения оставили с запечатанными по конвертам пачками бумаги и отвратительным настроением на ближайшие дни. Административные срезы у всех классов за два дня, которые на третий уже должны быть проверенными и лежать на столе Хилькевич, — план невъебенно блестящий.       Даже очень культурный Арсений с удовольствием залил этот фронт работы всей красотой русского матерного языка, потому что со вполне большой точностью может умножить семь своих классов на двадцать семь — или восемь, как в классе под его руководством, — человек, а потом возвести в степень своей усталости, с которой ему это проверять в нерабочее время вечером.       Если он не увидит под новый год подарочек в виде премии, то точно уйдёт в запой от тяжкой жизни, о которой расскажет Серёже. У того вообще проблем не бывает — максимум придётся нормативы провести ещё раз или притащить из инвентарной коня, который пылится и вообще изредка появляется на людях.       Когда-нибудь Анна Александровна дорастёт до того, чтобы не скидывать часть своих завалов на Арсения, отказавшегося сначала от должности завуча, потом завкафедры, а затем от всего и сразу, и будет распределять всю нагрузку равномерно и вовремя. У него, сваливающего весь свой груз на стол, только одна мысль в голове — почему именно она.       Это точно месть свыше, потому что Арсений слабо может отказать хрупкой, но очень энергичной девушке. Обычно он красиво увиливает, ссылается на дела и предпринимает всё, чтобы отказать максимально мягко, но сегодня он явно либо не в форме, либо платит за все свои грехи. Прямой отказ остался бы потом на его совести, чести и запятнанной репутации, — и зачем ему только эти первое, второе и компот? — поэтому всё, что ему остаётся, — размышлять о том, как всё успеть.       Сейчас же ещё как назло у всех запара из-за приближающегося конца четверти и вместе с этим конца первого семестра, так что никто не согласится на подобное даже за бутылочку хорошего алкоголя, — у Арсения есть вкус и богатый опыт — и это досадно, потому что уровень кофеина в крови скоро скажет сердцу «остановитесь, пожалуйста, гражданин».       А ещё такие вечера означают, что он не сможет долго лежать с Антоном в кровати перед тем, как уснуть. Антон любит внимание и просто обожает дарить своё кому-то. А за этим самым вниманием следуют касания, переходящие в объятья и наглые поцелуи, которые завершаются грязными разговорчиками и тем, что Арсения позорно ведёт с них. Антон шепчет ему в губы что-то, когда в который раз лениво целует его, развалившись на кровати в спальне, где из света лишь маленький торшер.       Специально для таких ночей Арсений купил большую коробку чая с ромашкой и вишнёвый джем, который Антон временами, не церемонясь, высасывает прямо из упаковки за завтраком. Фу, как некрасиво. Арсению нравится. Только ты, Антош, сильно щёки не втягивай, а то выглядит не как утро, когда вам на работу через полчаса выходить, а как заигрывание с оттенком очень пошлого соблазнения и грозящего опоздания.       Словно по зову сердца в этот момент приоткрывается дверь, являя этому миру сначала небольшие кудряшки, а затем и улыбающееся лицо Антона, который оглядывает кабинет и, поняв, что на горизонте чисто, вальяжно заходит. Вместе с ним жизнь Арсения превращается из чёрных и белых полосок — здравствуй, советское кино, — в чёрные полоски, белые полоски и смеющегося Шастуна, что освещает его не самое радостное утро.       Вот сразу видно, что пришёл человек без особых запар по жизни. Красивый, бодрый, в распахнутом пальто и с рюкзаком на одном плече. Так и не скажешь, что ещё вчера за завтраком он сопел Арсению в шею и говорил, что не хочет идти на работу. В итоге ему пришлось, потому что отмазка «мне ко второму» на учителей не распространяется.       Но зато сейчас Антону заметно лучше, — это потому что ночью ему дали поспать — так что он делает пару шагов вперёд и взглядом оценивает представшую перед ним картину: пакет на столе, видимо, с тетрадями, которые вновь возвращаются на своё место в кабинет русского языка, и Арсений, который стоит, обеими руками подхватив кипу крафтовых конвертов и с безысходностью в глазах смотрит на Антона. Ну, что сказать? Утро в нашем заведении начинается одинаково.       — Ars, darling, это тебе. Поздравляю с международным днём чая, — оповещает Антон, слегка потрогав Арсения за плечо, чтобы тот обратил на него своё графское внимание.       Он ещё не нашёл гифку дня, но вчера зашёл посмотреть, какой же сегодня праздник, чтобы оставить на столе записку. Между днём антидепрессантов, днём уродливого рождественского свитера и днём чая Антон выбрал последнее, потому что это по его огромной любви, по хорошему вкусу и нежеланию напоминать Арсению о том, что с ним что-то не так.       — С лимоном и имбирём или с клюквой?       — Доброе утро, — Арсений с грустной улыбкой, но бесконечной теплотой в глазах смотрит на Антона, который с искорками в глазах спускается к нему в кабинет чуть ли не каждую перемену под сотней предлогов и пытается заманить на завтрак, говоря, что купит ему любимый коржик из буфета. Сама щедрость.       — Кто грустит, тот трансвестит, — в ответ лишь тихий смех и лёгкий тычок в бок. В этот раз заслуженный, потому что Антон не устаёт напоминать о том, что он тот ещё ребёнок. Что дальше? Детские дразнилки и хлипкое «я сейчас старшего брата позову!»?       — Дурачина ты знатная, конечно, и как не стыдно! — с напускной серьёзностью Арсений делает вид, что отчитывает Антона за его глупые шутки, хотя в этой глупости ему видится сплошная романтика. Арсений уверен, что Антон так шутит только для него, и от подобной уникальности в груди слегка тяжелеет, разливаясь чем-то приятно сладким.       — I'm not shy, I'll say it, I've been picturing you naked, — буквально пропевает Антон, даже не смущаясь своих не самых лучших вокальных данных.       Зато он по утрам в душе не поёт, грозясь перебудить всех соседей со своими излишне ранними подъёмами и фальшивыми нотами. А вот Арсений поёт, причём иногда настолько смешно меняя голос, что Антон буквально захлёбывается от смеха, сбрасывая с себя одеяло вместе с желанием подремать ещё полчаса.       — Чего?       — Ничего. Так какой чай?       — С имбирём.       — Ну тогда держи, — Антон открывает портфель и достаёт оттуда небольшой термос, — в этот раз бежевый — передавая его Арсению, а затем присаживается на край стола, перед этим сдвинув лёгким движением руки немного покосившийся пакетик с кипой тетрадей. Арсений из-за этого ворчит и чуть ли не залезает в него с головой, чтобы всё поправить.       — Спасибо за чай, но будь аккуратнее, — поднимая голову вверх, Арсений натыкается на голубой термос в руках Антона. Ещё один. Приехали. Он, конечно, знал, что в квартире у Антона куча абсолютно ненужных вещей, но про коллекцию небольших термосов тот никогда не рассказывал. — Я так понимаю, у тебя с коньяком?       — Не делай вид, что тебе не понравилась моя бурда, которую я мешал специально для тебя, — Арсений и не пытается, уклончиво хмыкая.       Антон тогда ему помог намного больше алкоголя, но об этом он лучше промолчит, поэтому лишь отвинчивает крышку и делает пару больших глотков, чувствуя как жар распространяется по телу. Его любимая температура жидкости — кипяток, хотя по айс латте так не скажешь. Не зря же он на фильтр-тоник переходил.       — Так что ты смурной такой? А, я понял. Это всё потому что ты без меня сегодня проснулся, да?       — Да. Но не только поэтому. Мне нужно провести неожиданный срез, и так-то это не основная проблема, потому что я во всех своих учениках уверен, но у меня семь классов, которые буквально под завязку заполнены, и я не знаю, как за три дня успею всё сделать, — Арсений утирает рот ребром ладони и закрывает термос, убирая его на подоконник. Чай вкусный, даже очень, но уменьшить опять появившуюся тревогу и перманентную усталость он не в силах.       — Блять, Арс, ты же и так работаешь на двух предметах, куда тебе ещё-то? Может, я могу хоть чем-то тебе помочь? — задумчиво выдаёт Антон, зарываясь рукой в волосы. Задание уровня «эматьюр» по меркам Арсения и примерно «импосибл» по меркам Антона. В его понимании срез — это у цветка, который в вазу ставишь, чтобы воды больше напитал.       — Если только ты отправишься в прошлое и скажешь, чтобы я не шёл на филфак, — Арсений криво усмехается, качая головой, а Антон думает о том, что невозможность помочь любимому человеку хуже, чем неловкая оплошность, которая могла бы как-то повлиять на результат работы.       Антон бы очень постарался, но только не знает, как и вообще над чем. Арсений смотрит на его виноватый вид, и вдруг его осеняет. Только лампочка не загорается где-то над головой, а буквально бьёт по ней так яростно, что уже не намекает, а прямо говорит о том, что на неё стоит обратить внимание.       — Хотя нет, мне кажется, что ты можешь мне помочь.       — Ars, любовь моя, ты что задумал? — Антон недоверчиво косится в его сторону, мечется взглядом от кучи тетрадок к Арсению и обратно, потом ещё раз, и ещё. Он готов помогать, но Арсений с сыплющимися из глаз искорками почему-то сразу этот запал усмиряет. Сейчас заставит Антона проверять какие-нибудь сочинения, и всё, сказочке конец. Он же может! У него дурная голова с мыслями из примерно той же степи.       — Как насчёт того, чтобы поработать моей правой рукой? — тут и Антон начинает улыбаться, причём слегка озорно, но ужасно довольно.       Если Арсений та́к тонко намекает, то это уже всё. Конечная. Кукуха едет исправно у обоих, и ей давно пора чуть замедлиться, иначе такими темпами можно врезаться в какую-нибудь кирпичную стеночку, только уже без волшебного мирка с красным паровозиком за ней.       — Не улыбайся так, чего смешного?       — Ну, если правой надо побыть, то я готов, — наивно и чуть ли не смеясь отвечает Антон, быстро облизывая губы.       Да он и левой может или обеими одновременно. Главное, чтобы самому Арсению понравилось, а там уже не важно. Арс замирает на секунду, а потом, дойдя до тупости прикола, тоже начинает хихикать, не сдержавшись, и тыкает Антона в левый бок, отчего тот качает головой и хочет поскорее отомстить, наклоняясь, но Арсений уворачивается и шипит, потому что его пиджак дёргается вслед за пальцами Антона, схватившими его. Вот и зачем он поправлял!       — Побудешь правой, побудешь. Я серьёзно, — Арсений чуть приподнимается, щёлкая Антона по носу, отчего тот чихает, сотрясаясь всем телом так, словно сейчас грохнется на спину, и отпускает тёмно-синий пиджак. — Тебе не надо заезжать после работы домой?       — Я и так домой еду, зачем мне? Всё своё ношу с собой. Тебя могу донести, если хочешь, — Антон подмигивает и, откручивая крышку своего термоса, отпивает.       Клюква. Один из любимых его вкусов, очень сильно напоминающий лето в деревне, когда можно было сбегать с огорода на речку купаться, а потом вдвоём с кем-то ехать по пыльной дороге на велосипеде. Луговая трава, заходящее солнце и сделанный бабушкой чай с клюквой, которую, конечно, ещё нужно добыть перед этим. Кисловатый привкус, но с сахарным печеньем из маленького магазина, что через улицу, составляет прекрасное воспоминание, к которому хочется возвращаться.       — Лучше тетрадки донеси, гений.       — Ну, пакетики с тетрадками не сравнятся с твоей задницей, но тоже ничего, — Антон откладывает термос куда-то за спину, слезает со стола, игнорируя тихое «дурак, какой же дурак», и наклоняется вперёд, упираясь ладонями в ручки стула.       Арсений мягко улыбается в ответ и сам тянется за лёгким поцелуем, больше похожим на небольшой мазок. Как художник берёт кисть, и с мазка начинается шедевр, так и у Арсения — с мазка по губам или шее он начинает скользить ниже. И Антон соврёт, если скажет, что сейчас Арсений — не искусство. Потому что его губы, отчего-то остающиеся нетронутыми, производят слишком сильный эффект.       Но всё, что Антону остаётся, — потереться своим носом о чужой, тихо фырча. Его веснушчатый и Арсов приплюснутый слишком хороши для этого мира, поэтому можно без зазрения и заобоняния совести целовать его, что он и делает, чуть кусая. Интересно, а может Арсений всё-таки статуя, от которой слегка откололся кусочек? Вот у Венеры рук нет, а у Арса кончика носа — у всех свои недостатки. Зачем вообще о них говорить, когда столько достоинств?       К слову, недостатком обоих было неумение выбирать работу, на которой тебя не будут ебать до потери сознания. В течение всего дня Арсений трижды проклинал каждую контрольную, которую давал. Больше всего его душа болела о том, что вопросы взяты с первого сайта в Интернете, потому что Арсений, как вы уже знаете, не обманывал детей, говоря, что составляет контрольные сам. Раньше он тратил своё драгоценное время на каверзные вопросики, а потом пользовался уже имеющимися, только слегка меняя формулировку, — не зря же столько часов провёл, выпечатывая на клавиатуре вопросы на «подумать» или что-то в стиле «сейчас я вычислю, кто не читал, и тогда вам всем придёт пизда».       Со временем нужда в подобном практически отпала, потому что в его «банке» накопилась куча самостоятельных на все случаи жизни для классов от пятого до одиннадцатого, но он по-прежнему иногда вставлял новые вопросы или персонально для кого-то очень умного добавлял парочку подводных камней. Меньше выёбываться надо. Арсений старался придерживаться своих принципов и поэтому, буквально скрипя зубами и скрепя сердце, раздавал детям листы с заданиями. Однобоко, скучно и серо. Хотя он от этой ситуации выигрывает: проверять легче.       И не только из-за уже готовых таблиц с ответами, по экземпляру которых ему подложили в те же крафтовые конвертики, откуда Арсений каждый урок доставал всё новые и новые орудия пыток. Хотя это сильно сказано, потому что вопросы, которые гуглятся после первых двух слов в поисковике — скорее блажь и лёгкое испытание на умение списывать.       Арсений в этот раз даже не ходил между рядов, а спокойненько читал книжечку, закинув ногу на ногу и откинувшись на спинку стула. Он уже примерно знал, что получит в итоге: старшие классы быстро расставят буковки в большинстве тестовых заданий, потому что подобное для них — легкотня, а средние слегка слукавят, что-то прогуглив или просто поставив наугад. Арсений этих детей не первый год знает, поэтому проведение подобных контрольных — не самое сложное, а вот их проверка — все девять кругов ада во плоти.       Но здесь стоит отметить, что Антон действительно загорелся идеей и тёрся после своих уроков около кабинета Арсения, постоянно написывая в телеграм. Шаст не может просто посидеть сорок минут и подождать, пока у его парня закончится седьмой урок. Арсений его в этом не винил, но с облегчением заставил тащить стопки листов и пакет с тетрадками до машины, а затем дома с неменьшим удовольствием разместил свои ноги на чужих коленях, позволив ненавязчиво поглаживать свои босые ступни.       Плодотворно работать с Антоном было сложно, потому что он постоянно хихикал с ответов, — в большинстве случаев это касалось именно литературы. Один раз его унесло, когда он вычитал в какой-то работе, что Герасим утопил Каштанку. Из всех перлов он показывал Арсению лишь крайности, в основном же просто тихо содрогался от смеха и периодически жаловался, что ему неудобно на весу держать тетради — у Арсения на этот случай был специальный раскладывающийся столик.       Антон, который готов был душу продать за возможность нарисовать в работах одиннадцатиклассников цветочки и башенки в конце работы, проверяя с айпада, крайне разочаровался, когда пошла только вторая пачка работ, а его рука уже устала писать. Это, однако, не умалило того, что он глупо шутил и не упускал шанса потрогать Арсения во всех местах, до которых дотягивался. А руки-то у него длинные и загребущие. Но Арс всё равно был благодарен ему, потому что сам он бы не выдержал подобного без нередких лёгких поцелуев.       А потом Антон захотел чай, и вынужденный перерыв растянулся на почти полчаса, пока Арсений смотрел за тем, как он откусывает шоколадку прямо от плитки — так интереснее — и ему предлагает сделать то же. За пару длинных поцелуев Арс всё же убедил его вернуться наконец к работе правой руки, на что его парень лишь хмыкнул и демонстративно снял с красной ручки колпачок.       — Антон, а зачем ты ставишь мне буквы «т» в конце каждой работы? Я же попросил просто посчитать ошибки, что за новую систему ты там наизобретал? — Арсений слегка сгибает ноги в коленях, придвигаясь поближе к Антону, и чуть ли не носом тыкает его в один из листков, желая узнать, что за загадочные обозначения нарисовались зимним вечером в тетрадях десятого класса.       — Так я и ставлю количество ошибок, видишь? — Шаст подаётся вперёд, тыкая кончиком носа куда-то в листок, и тихо смеётся. Для него это всё шуточки и внеочередной повод побыть рядом с Арсением, у которого что ни день, то завал.       — Ничего не понимаю. Так, ладно, по цифрам-то ясно, но почему ты пишешь букву «т»? И почему с точкой? — Арсений разворачивает листок к себе, приглядываясь, а затем наклоняется вниз и берёт ещё один со стороны уже проверенных. Он точно в этой жизни чего-то не понимает.       — Это не «т», — Антон смущённо улыбается, почёсывая затылок, и теперь точно выглядит, как ребёнок, который случайно попал в окно мячом и пытается за это оправдаться перед собственной матерью. Ты, Арсений, может и не поймёшь, но для Антона эти ваши прописные русские буквы слишком похожи на английский курсив. — Это «м».       — Нет, Антош, это «т», иначе я не могу понять, в какие тартарары улетел твой почерк. Тебе прописи купить? В самом деле, какая это «м»? Даже на «ш» больше похожа… — Арсений фырчит, грозясь как в первом классе заставить Антона писать крючочки и буковки. Ещё сто лет назад, когда в Мурманске Антон писал имена детей для заселения в гостиницу, к нему закралось странное предчувствие, и вот спустя почти год неожиданно выясняется, что тот не знает половину алфавита.       — Ну, так ты про русский алфавит говоришь, а я…       — А я тебя придушу сейчас этими самыми руками за английский на работах по русской литературе, — Арсений откладывает листки в сторону, злобно косясь на Антона, который на всякий случай отодвигается подальше. А вдруг и правда побьёт.       — Ну Ars, я не специально, оно само, — Антон прикусывает губу, но не выглядит виноватым. Он сразу же заметил, что что-то делает не так, но поленился исправлять, решив, что Арсений его простит за такую маленькую оплошность. Он же проверяет тесты? Проверяет, но только с ноткой разнообразия в этой скучной однотипности. — Это сокращёние от «mistakes»! — оправдывается он, растерянно поджимая под себя ноги, пока Арсений не цапнул его за оголённую лодыжку.       — Я тебе покажу само! Какие ещё «мистэйкс» будут?       — Я по привычке, — чувствуя, что на него замахиваются подушкой, Антон, больше ничего не говоря, перехватывает руку Арсения и резко тянет его на себя, пока тот не успел ничего сообразить. Хочется вот так, по-детски, шутливо вступая в драку, обхватить Арсения и зацеловать до смерти. Арс лишь слегка ёрзает, делая вид, что он ещё не закончил, но вскоре расслабляется в горячих руках, позволяя себя лапать.       Отложив красную ручку и листочек подальше от себя, — кинув это всё на пол к стопкам уже проверенных работ — Антон тянет Арсения вслед за собой, заставляя его усесться сверху. Он ни о чём не жалеет в данный момент, потому что ему очень сильно нужен такой Арсений — чувственный, домашний, но не перестающий быть любимым ворчливым Арсением.       Тот самый чувственный и домашний переваливает их обоих на бок и перекидывает через бёдра Антона свою ногу, — чтобы не вырывался — а затем намеренно прикусывает его нижнюю губу. Антон буквально захлёбывается воздухом и тихо стонет, прижимаясь ближе. Эта сладкая месть со вкусом вишни ему по душе. За такой стон Арсений готов ещё раз позвать Антона проверять тесты. Музыка, не иначе. Сделаешь так ещё раз, и Арсений забудет про непроверенные тетради насовсем — вцепится в кудри, перед этим с нажимом проведя по ложбинке у ключиц.       Он уже давно знает, как искусно тебя соблазнять, так что можешь отложить свои бесполезные попытки выбраться из жаркого плена. Хотя вряд ли ты хочешь. Тебе лишь бы пошло шутить и потом оставлять засосы на плечах, там, где кожа мягкая и не видно ничего под одеждой, да, Антош? Арсений не милый и пушистый, он тоже может прижать тебя к стене и легонько царапать своими короткими ноготками бледную кожу на шее, чтобы слушать скулёж. Считай это призывом к действию, потому что год назад Арсений бы не позволил себя зажимать в пределах школы, а теперь ему лишь ключ от двери протяни, и он полезет за своим нежным поцелуем.       — Ещё мне говорит, что я кусаюсь, а сам-то, — Антон немного шипит, чувствуя, как Арсений спускается ниже, цепляясь зубами за кадык, который от этого слегка дёргается.       Антон позорно сглатывает, откидывая голову назад. Арсению надо больше, ему надо до первого хрипа. И желательно с рычащей английской «р», от которой ему моментально в голову что-то ударяет. Хочется попросить говорить с ним так, но пока он держится. В другой раз точно очень требовательно попросит, проведя пальцем по скуле и растерев докрасна всё то, что выше ключиц. Антону нравится до одури, когда так делают, но это, можно сказать, джокер среди тузов. Таинственный и неуловимый.       — Я за дело, — Арсений дёргает русые пряди и вместе с этим оставляет уже весомый укус в самом низу шеи. Ему нравится шея Антона и её излишняя чувствительность, нравится то, как он буквально тает в его руках и сжимает ладонями бёдра на слишком сильном укусе.       Арсений не пытается показать всем, что Антон его, — он же не инфантильный подросток в самом расцвете пубертата — ему просто нравится ловить губами чужие прерывистые вздохи и самому изгибаться от горячих рук, медленно оглаживающих ноги, которые от подобного не спасает даже тонкая ткань домашних штанов. А под ними что? А под ними как всегда ничего, поэтому наступает очередь Антона довольно улыбаться и подминать Арсения под себя.       Его очередь пересчитывать рёбра, дразнясь, а потом зажимать и стискивать в объятьях. И им обоим абсолютно плевать на то, что Арсений случайно задевает босой ногой стопку тетрадей, которая падет на скользкий пол. Он точно больше никогда не попросит Антона о помощи. С самого начала было понятно, чем всё в итоге закончится. И знаете что? Арсений не был бы Арсением, если бы не продумал всё наперёд. Они проверят злосчастные тесты немного позже, а сейчас им стоит хорошенько нагнать всё то, чего они были лишены из-за завала на работе. А то кого-то придётся оставить на второй год. Ну, или на продлёнку для начала. Там точно есть вещи поинтереснее.