Международная яма

      К концу декабря посты в инстаграме смешались в единую однотипную карусель пушистых ёлок, снега, гирлянд, улыбок и тёплых каминов, которые, естественно, были ненастоящими, потому что не у каждого любителя прекрасного имелись деньги на это самое «прекрасное». Но никого это не волновало, так что подобные посты собирали множество лайков, комментариев и всего того, что необходимо, чтобы в один момент почувствовать себя популярным. Антон, если честно, завидовал. Не тому, что у кого-то подписчиков больше, чем у него, и не фальшивым сердечкам в реакциях, а подобной суете и типично новогодней погоде.       Каждый раз, когда он выглядывал в окно, его ждало разочарование в виде слегка мокрых поребриков и скрывшихся под не самым прочным в этом мире льдом речек и каналов. Погода в Петербурге была по-настоящему непредсказуемой и непостоянной в своей манере сначала одаривать всех непроглядным снегопадом, затем солнцем и в конце концов проливным дождём, из-за которого зонтик не спешил уходить на своё законное место — в шкаф. Про это можно было бы, гордо вскинув подбородок, забыть или в крайнем случае забить на прогнозы и синоптиков, которые только одинокие дома вместо холодов и обещают, ведь украшения не перестают радовать глаз, особенно когда с работы уходишь уже к вечеру, который принимает тебя в свои тёмные объятия.       Но мы сейчас не о грустных аллегориях говорим, а о грустном Антоне, который не был бы таким, дай ему пожаловаться на погоду и недовольно топнуть ногой. У него даже эту возможность отобрали, когда Арсений, а затем и Дима с Оксаной, которым Шаст решил излить душу, сначала просто пожали плечами, а затем мило улыбнулись и посоветовали не забивать себе голову подобной ерундой. Причём с таким видом, будто Антон пересказал им сюжет «Секретных материалов» и припечатал звонким «I want to believe», а не попытался получить хоть немного сочувствия к его нелёгкой судьбе.       Казалось, что в этом городе только его и бродячих кошек волнует погода, ведь они, как и он сам, постоянно мочат свои лапки и недовольно фырчат. Как раз по этой самой причине Антон решил до наступления морозов ходить в кроссовках на более массивной подошве — не нравится ему целый день носить мокрые носки, которые становятся таковыми, как только он при выходе из парадной наступает в лужу. А ведь иначе никак. Из-за новой обуви Антон стал на пару сантиметров выше, что тоже вызвало некоторые проблемы. Арсению пришлось начать сильнее приподниматься на носочки, чтобы целовать Антона в коридоре, хватаясь за куртку и тяня на себя. Вот вырастут же такими высокими, а ему потом страдай.       — Хватит строить из себя обиженного жизнью ребёнка. Ничего плохого не произошло — это просто погода, — в очередной раз, будто новую мантру, повторяет Арсений, пока Антон буквально висит на нём, обхватив своими длинными руками шею и горячо в неё дыша. Должны же быть у него хоть какие-то прелести в жизни, если его новогоднее настроение обрывает погода и барахлящая колонка, которая в очередной раз заново проигрывает трель колокольчиков.       — I’m not, просто не понимаю, почему вам всё равно на то, что творится за окном, — Антон не спешит отходить от ровной спины Арсения, который стоит сейчас весь такой роскошный в своём тёплом белом бадлоне и перебирает какие-то бумажки. Сложное преподавательское бремя, в котором в рамках допустимого можно касаться только поверх одежды и совсем нельзя залезать под неё и царапаться чуть отросшими ногтями. Их, кстати, давно надо привести в порядок. — Вот какого хуя там сейчас дождь? В конце декабря. Дождь.       — Мне правда всё равно на погоду, а вот на то, что ты от неё зависим, — нет, — Арсений откладывает стопку на стол — перед этим пару раз постучав ей по столу, чтобы всё было ровненько, — и разворачивается, обхватывая бока Антона и борясь с желанием всё-таки забраться ладонями под рубашку.       Арсению в последнее время очень холодно, хотя градус стабильно держится на нуле, а в гимназии уже включены все батареи и топят так, что кто-то чуть ли не в майках расхаживает. Это, кстати, против школьного устава! Одному представителю подобной своевольности, конечно, глубоко плевать на дресс-код, но на улице не май, поэтому даже он свои гавайские рубашки променял на длинный рукав. Берите с него пример! Хотя кроме Арсения, кажется, никто не чувствует пронизывающий каждую клеточку тела холод. Может, у него одного из окон дует?       — Я не зависим, просто меня расстраивает, что я не могу получить священную и любимую матушку-зиму. Я зачем в Россию приехал after all? Хочется, знаешь, чтобы прям как в детстве на картонке с горки во дворе школы скатываться, поскальзываться на каждом шагу и лицом в снег, а не в лужу. Это absolute dissatisfaction в жизни, — полный грусти вздох даже не кажется притворным или излишне надуманным, мол, Антон загоняется по всякой ерунде и так далее.       Даже если Арсений и думает об этом, то не говорит вслух, потому что расстраивать Антона сильнее не хочется. Он и так чувствует некоторое напряжение, витающее в воздухе, а ещё не может контролировать собственные мысли. Арсений не хочет признавать, что они оба устали, и Антон следует его примеру, делая вид, будто понимает, зачем и почему каждая бумажка, которую ему подсовывают на стол вместе с примером оформления, или бланки, появляющиеся на почте каждое утро. Как-то грустно от того, что вместо покупки мандаринов и развешивания мишуры он вешает только лапшу на уши высшим инстанциям, проявляя весь свой писательский талант, чтобы оперативно убедить их в том, что канонично в этом мире только поклонение Барановой и Копыловой.       — Хочешь, посмотрим вместе что-то банальное, укутавшись в плед, и выпьем чаю с имбирным печеньем? — Арсений поджимает губы, пытаясь всмотреться в глаза Антона, которые выражают полнейшую пустоту с еле видной заёбанностью. Он хочет простого человеческого: закончить уже со всей этой бумажной чепухой, а потом поехать к Арсу, чтобы не делать ничего до самой ночи, когда силы появляются только на то, чтобы лениво целоваться.       Заёбанность, кстати, не пришла из ниоткуда. Она, не стоптав с ботинок грязь, появилась, потому что Шаста продолжали донимать мамочки, каждая из которых стабильно старше его лет на пятнадцать, — ох уж этот демографический кризис в стране — из-за чего, конечно же, на него смотрели свысока и говорили с ним так, будто ему не двадцать семь, а просто семь, и он не пытается им что-то внятно объяснить, а лишь хлопает большими зелёными глазами, грозя вот-вот расплакаться.       Антон так и не понял, что их не устраивает, потому что бо́льшая часть жалоб затрагивала напрямую его, будто это не очередной загон, а всемирный заговор. Причём дети-то давно угомонились и сидели себе не просто спокойненько, а очень даже весёленько и заинтересованно, но механизм уже запущен, так что Антону оставалось только упереться щекой в ладонь и смотреть в пустоту.       И ладно, если бы только это, так на него повесили дополнительные часы и вместе с этим заставили заполнять множество ненужных бумаг. Сначала Антон даже обрадовался, потому что дети, заинтересованные в английском, — а он намерен добиваться подобного с каждым классом — чудо и главный смысл его многочасового сидения в ночи и в личных библиотеках облака, но потом до него дошла вся суть сказанного миролюбиво улыбающейся Варнавой, и вдруг стало не до шуток. Он наконец понял, как сильно падает мотивация, когда тебе буквально запрещают видеться с любимым человеком. Точнее никто не запрещал, но времени на подобное становилось всё меньше и меньше. Это заставляло Антона ещё больше грустить и загружаться. Мысли о синем экране смерти виделись уже не такими глупыми, как раньше.       — Хочу тебя, новогодние украшения и тот вкусный вишнёвый чизкейк из Лавки, — шепчет Антон, проводя носом по скуле Арсения и выше. Тот всё ещё пахнет чем-то древесным, но теперь, будто назло, к нему примешалось что-то хвойное, а ещё на губах, что мягко поддались, чувствовалась корица. Даже здесь Антону всё напоминает о потерянном настрое, который не смог вернуть даже килограмм мандаринов.       — Давай тогда ты приедешь ко мне, и будет тебе и чизкейк, и я, и гора документов, которые мы оба не заполнили, — Арсений чуть расслабляет омут чужих рук и обхватывает лицо Антона ладонями, пытаясь аккуратно подтянуть сначала один уголок его рта, а затем второй. Вот вам и улыбка. Не чеширская с рядом ровных — будто и правда кошачьих — маленьких зубов, но тоже вполне себе.       — Вот умеешь ты всё испортить! — Антон уже сам делает шаг назад, пытаясь состроить обиженный вид, но губы самостоятельно разъезжаются в улыбке из-за проделок Арсения и его хитрых озорных глаз.       — И я тебя люблю, — склоняя голову немного в сторону, Арсений кивает. И Антону именно в этот момент хочется не идти на очередной урок, звонок на который прозвенит буквально через пять минут, а просто уткнуться Арсу в плечо и стоять так приблизительно вечность. Антон безумно его любит.       Совсем сильно, когда понимал, что и самому Арсению очень тяжело, — тот всё ещё плохо спал — но он хотя бы пытался меньше злиться на различные косяки Шаста и всегда помогал ему и его памяти, которая будто каждый новый день обновлялась до нуля. Арсений, конечно, не переставал периодически ворчать и выпускать колючки — он, к примеру, всё ещё не простил Антона за то, что тот разбил его любимую чашку.       Шаст считал подобное пустяком, хотя до конца не понимал, какая из одинаковых поповских чашек та «самая любимая». Арсений настолько тщательно вымывал каждый миллиметр, — а делал он это вслед за посудомойкой, потому что ей категорически не доверял, — что даже ореола из-под кофе на бортиках не наблюдалось. Никаких отличий — все кружки будто только что купленные, даже без сколов.       Антон любил пить литры чая, и в его квартире было несколько категорий кружек: те, которые стоят у ноутбука, скапливаясь в очередь на мойку, те, которые предназначены только для редкого утреннего кофе, — совсем маленькие — и те, которые больше похожи на супницы, чтобы как можно дольше не вылезать за очередной порцией, если вдруг захотелось взахлёб посмотреть сериал. Вот это самая настоящая система, а не эти ваши десять минут назойливого выговора, который только в теории должен как-то помочь Антону с его кривыми руками. Спойлер: такого не вышло, и вслед за кружкой он разбил ещё и красивый прозрачный заварник, за что потом получил по шее.       Антон считал, что в этом всём есть и вина Арсения, который лезет постоянно холодными руками ему под футболку, но всё равно чувствовал свою вину. Пусть даже это и касалось пустяков, которые в итоге медленно, но верно складывались в один такой большой косяк, что уже не часть двери или папироса, а довольно громадная стая рыбок.       Или пиявок, потому что Антон не отлипал ни от Арсения, который порядком устал от подобного, но не признавался; ни от своих идей и грандиозных планов. Пока в них входило только немного грустить с утра, выглядывая в окно и наблюдая за мелкой коркой льда на лужах. Это, кстати, всё, что осталось после вчерашней метели. Антон совершенно не понимал погоду и искренне хотел, чтобы всех небесных чиновников, которые отвечают за это, поувольняли к чертям. В технике он тоже не разбирался, поэтому резко отскочил от гирлянды, которая ёбнула его током в то время, как он пытался её починить.       Починил, но знатно испугался и решил впредь всё-таки сначала выключать подобные вещи из розетки и только потом пытаться соединить оголённые контакты. В дополнение к небольшой мозговой заминке шёл принцип «пронесёт, если Бог поможет» или немногочисленные вопросы о том, как Антон поймёт, что у него всё заработало, если ничего не подключено. Лучше всё-таки загуглить или просто отнести гирлянду всезнающему Бебуришвили, который должен в подобном разбираться. Он же техник. Или программист…       Антон не знал, кто он именно, но если у того есть много компов, — целый большой класс, учительские в их кабинетах и с десяток совсем пенсионного возраста в лаборантской — и он в них разбирается, то починить гирлянду ему ничего не стоит. Правда, уже поздно. Антон всё сделал сам, Антон молодец, но в следующий раз лучше на всякий случай перестраховаться, потому что бабуси в травмпункте точно не захотят уступать своё место в очереди какому-то пеньку, который решил, что он электрик. И непонятый гений, ко всему прочему, видимо.       Говоря коротко, — до замыкания не дошло, можете быть спокойны — Антон всё ещё иногда был зависим от чужого мнения, но не в случае, что непосредственно касался его полупустого кошелька и большой тележки, которую он выкатил из Ашана и еле поместил содержимое в багажник знатно прихуевшего таксиста. По-другому и не скажешь, потому что Антон был настроен серьёзно и уже построил план приведения своего морального состояния в боевую готовность под названием «Рождество». А за ним и Новый год.       В общем, праздников куча, но украшений много не бывает, поэтому к старым гирляндам Антона присоединились новые, а затем мишура, небольшая ёлочка, хрустальные фигурки, шарики и бантики. Антон закупился по полной, даже взял себе любимому новогодние носки, чтобы согревали душу, и большой рождественский свитер, чтобы после промозглой улицы тот зажигал сердце и надежду, что когда-нибудь волшебным образом в красном носочке появится что-то сладкое или хотя бы бутылка пива, на которую Антону не хватило.       У него был выбор — голодать или не пить пиво. Буквальная битва титанов, исходом которой точно не значились выставленные обратно на полку украшения. Антон иногда поступает излишне неразумно, но всё, что с «не», — его конёк. К примеру, непредсказуемость, потому что Арсений, который пришёл к нему, чтобы валяться на диване и свободно прокрастинировать, сваливая все совестные порывы на него же, а не на собственную перманентную усталость, порядком удивился от того, как сильно разноцветные огоньки, отражаясь буквально от всего в гостиной, больно бьют по глазам.       У Арсения и так всё с ними плохо, — его привычные капли перестали помогать, так что он искал замену и ходил в вечно запотевших очках, — а тут ещё и подстава от самого любимого и родного человека. Вот так и верь после этого людям! Примерно о том же думал Антон, когда Арсений выключил бо́льшую часть гирлянд из розетки и сказал, что в следующем году кого-то будет ждать огромная коммуналка.       Об этом Антон не волновался, потому что проблемы нужно решать по мере их поступления, а не как Арсений — заблаговременно. Это не про Шаста. Он будильник ставит так, чтобы впритык собраться и выйти из дома, а вы про какой-то следующий год вздумали упоминать. На Арса он даже показушно обиделся и не разговаривал с ним минут пятнадцать, не ведясь на поцелуи и настойчивые поглаживания, которые медленно поднимались выше по ноге, нажимая на чувствительные точки.       Это было трудно, но Шаст отворачивался, закидывал ногу на ногу и игнорировал совершенно оскорблённый вид Арсения. Это он тут обиженный, которому решили всю атмосферу испортить, так что пусть этот ваш граф не смотрит так возмутительно своими голубыми глазами. И всё же надолго Антона не хватило — ещё пять минут игры в обиженку, и они сошлись на том, что Арс разрешает часть украшений перенести к себе, и тогда будет им обоим счастье с горячим ужином, который Арсений ушёл готовить, как только желудок Антона выдал звонкую мелодию. Такую бы на звонок поставить. Будет хитом!       Шаст даже не заподозрил неладное, когда Арсений на его требовательную просьбу позволить украсить всё, что не движется, просто пожал плечами и кивнул. Антон так привык к вседозволенности по отношению к нему, что и забыл, с кем имеет дело. Зато понял это на ближайших выходных, когда из всего пакета украшений ему разрешили поставить на полку только хрустальную фигурку оленя и слона, — которые как бы совсем немного украшения на ёлку — повесить одну гирлянду прямо над царской ложей и поставить тарелку мандаринов на тумбочку в гостиной. Заебись новогоднее настроение.       Антона обвели вокруг пальца и подарили ему в угоду утешения снежный шар, в котором замерла картинка маленького красного поезда, окружённого заснеженными горами и высокими елями. Будь он богатым, мог бы по-настоящему съездить в какую-нибудь Швейцарию, где такая природа зимой видна отовсюду, но, увы, пока ему отовсюду видно только серые облака. Где-то точно спряталась Дюдюка со своим коварным «я всё равно испорчу им праздник». Или она была Зюзюкой? В целом, неважно, сука та ещё.       — Ты потряси, и снежок пойдёт. Всё, как ты хотел, — Арсений достаёт из пакета ещё одну гирлянду, размышляя над тем, может ли он позволить себе увеличить шанс спалить квартиру к чертям ради настроения Антона.       Сам он не ощущает ничего новогоднего и тем более рождественского. Во-первых, он не верующий, а во-вторых, не ребёнок, так что ему бы закончить работу в срок, получить заслуженные выходные, съесть тазик оливье с курицей — так полезнее и вкуснее — и напиться. Он уже морально готовит себя к этому, пока Антон задумчиво трясёт шар с такой силой, что ещё чуть-чуть, и он улетит в сторону и разобьёт не только свои тесные стеклянные оковы, но и окно.       — Пошли смотреть Гарри Поттера, — бубнит Антон, забираясь с ногами на диван. Для него всё волшебное — воспоминание о детстве, а этот снежный шарик — надежда на то, что завтра выпадет снег и будет всё прямо как в сказке.       Антон встряхивает шар и настолько завороженно следит за искусственным снегом, что упускает то, как вокруг него скачет Арсений, пытаясь ровно повесить гирлянду, подбирая удобное положение и вымеряя центр, чтобы обязательно было ровно. Ближайшие два часа ему придётся пытаться смотреть уже выученный наизусть третий фильм о мальчике, который хуй знает как выжил — первые два они посмотрели пару дней назад у Антона — и пытаться самому выжить завтра. А всё из-за того, что бумаги, которые планировалось разобрать сегодня, терпеливо ожидали, лёжа в пакетике в коридоре. А там же ещё и тетрадки! Ох, весело ему будет.       — Давай, включай. И мандарин мне почисть, — Арсений привычно закидывает ноги на колени Антону, который сначала ставит тарелку с мандаринами поближе к себе на диван, а затем включает телевизор, методично листая карусель разных сервисов с кино и даже матчами.       О, а вот это тут точно для него, но не сейчас, потому что в планах Антона на этот вечер — забить на всё, подобраться к Арсению поближе, чтобы обнять его, потому что он слишком мёрзнет даже при включённом обогревателе, накормить его мандаринами, потому что слишком уж он худой, и всячески игнорировать то, что Арс всё время отвлекается на телефон.       С кем-нибудь другим Антон точно бы возмущался, останавливал фильм и перематывал момент на секунд пятнадцать назад, обязательно говоря что-то в духе «ты должен это увидеть», но с Арсением так не работает. Его внимание поймать нетрудно, но пусть оно лучше будет направлено на Антона, в изгиб шеи которого он тычется холодным носом, чем на какие-то там ужасы Азкабана. Антон знает, что Арсений устаёт сильнее, чем он, и это сказывается на его состоянии в целом, поэтому ему действительно достаточно простого внимания и немного тепла. Осталось только дождаться снега, чтобы можно было сцеловывать его с красных щёк. Мимолётом, где-нибудь в переулке. Но это если повезёт.

***

      Арсений, к своему собственному удивлению, за время классного руководства приобрёл одну традицию, которая нравилась абсолютно всем его подопечным. Конечно, это вам не генеральная уборка в школе, где вы бегаете по этажам, протирая перила, и стараетесь не свалить цветок или не свалиться самим, а что-то более приземлённое. Причём в прямом смысле. Попой на стул, а не в ведро с мутной водичкой. А ведь всё начиналось так красиво, даже немного нравственно, но превратилось в простую эксплуатацию детей, которую потом забраковали. Не мир, труд, май, а бой тряпками, сидение на ступеньках и конец декабря.       Как раз в это время, когда его одиннадцатый «А» был ещё шестым, Арсений и придумал очередной прекрасный способ сплотить весь класс. В их гимназии каждый год из винегрета младших классов пересобирали пятые, а затем вручали всем желающим и юным — или не очень — учителям, которые соглашались на подобное только ради надбавки к зарплате. Арсений от таких преподавателей мало чем отличался, так что причина и правда была на всех одна. За таблеточки же надо платить.       Вся любовь, которая появилась в юных сердцах и в одном взрослом, и так называемая семья возникла не из воздуха, а путём огромной траты времени, проведённой в походах, поездках, в музеях и даже в аквапарке. У Арсения никогда не иссякали идеи о том, как же ему потратить энергию, бушующую в телах детей и, конечно же, как помочь им понять, что одноклассники могут быть не просто сборищем абсолютно не похожих друг на друга ребят, а чем-то большим. И у него получилось. Кровь, пот и слёзы никуда не делись, но это действительно стоило всех приобретённых эмоций и воспоминаний.       Именно из-за этих детей Арсений продолжал волноваться в свои тридцать пять на постоянной основе — хотя к этому возрасту очень хотелось перестать — и пытался всеми силами не показывать этого никому. Лучше он будет их развлекать всякими посиделками, которые как раз и висели неизменной традицией уже пятый год, чем загоняться об ещё не наступившем конце одиннадцатого класса. Ида говорила ему думать о том, что происходит именно сейчас, а не о том, что будет происходить через полгода.       А сейчас у нас конец декабря, значит, настало время вакханалии и разноса кабинета русского языка и литературы, на двери которого расположена лаконичная табличка «Попов А. С.». Арсений надеялся, что после сегодняшнего она не повиснет на одном винтике или не слетит, со стуком ударяясь о плитку, потому что его дети способны буквально на всё. К примеру, на издевательства над чайником-старичком, что стоял в шкафу, ожидая своего звёздного часа, или над его предшественником-самоваром.       Да-да, именно над ним измывались юные шестиклассники в самое первое чаепитие, после которого Арсений ещё долго оттирал торт от одной из парт. Не хотелось отдавать такой кабинет техничке, а качественно прибирать за собой детей научили только спустя год, когда они уже начали просекать, что с подобным шутки плохи. Ещё через пару лет мальчики сломали тот самый золотистый самовар и долго пытались искупить свою вину.       Арсений не обижался на них, — немного дырявый самовар до сих пор стоит в его лаборантской — но уже тогда понимал, что от этой совершенно не святой троицы ничего хорошего лучше не ждать. В дальнейшем эта мысль посещала его каждый год, а иногда и каждый месяц. Недавно вон Ваня, Миша и Даня чуть не разнесли половину актового зала, помогая Мягковой — читать как: отрабатывая серию своих очередных прогулов, которые Арсений пообещал не выдавать. В итоге подобная мера воспитательного труда оказалось бесполезной. Ирина выгнала парней с позором и не разрешила им и близко подходить к её убежищу. Наверное, это даже к лучшему.       Подобные обстоятельства никак не помешали Арсению запрячь эту троицу передвигать парты так, чтобы в итоге получился один длинный и обязательно ровный стол. А это действительно непосильный труд, особенно когда над вашими душами стоит Арсений по одну сторону, Настя по другую, и каждый пытается направить в правильную — как кажется ему — сторону, но в итоге только сбивает. К их счастью, раскладыванием салфеточек и расстановкой чашек занялись девочки, объявив, что они сделают всё красиво и максимально эстетично.       Арсений не знал, что такого можно найти в салфетках с голубыми зайцами, но промолчал. Девочкам он доверял полностью, потому что их максимум — это чашку разбить и отскочить от осколков с громким вскриком. «На счастье» — тихо говорил Арсений и уходил в лаборантскую за совком и небольшой щёткой, заодно включая чайник. Этому старичку сегодня придётся знатно попотеть. Сам Арсений нечасто им пользовался, потому что самодельный кофе наподобие «три в одном и странный привкус в подарок» он никогда не пил и уж того реже заваривал чай.       Конечно, бывали случаи, когда нужно было заманить чем-то Серёжу и пожаловаться ему на свою бренную жизнь и дяденьку-англичанина, но в последнее время они были очень редки, так что сейчас серебристый «Тефаль» пыхтел, изо всех сил стараясь не сломаться. Вот что значит отсутствие ежедневных тренировок. У Арсения тоже их не было, — пробежки по этажам ради того, чтобы клюнуть своего парня в шею и убежать, не считаются — так что у них с чайничком один-один и будущее пузо. Или уже настоящее? Арсений снова начинал волноваться без повода.       А лучше бы тщательнее сметал осколки кружки в совок и отдавал одну из своих испуганной Даше. Да, для детей, которые ему эти же кружки и дарили, ничего не жалко. На календаре отметка Нового года всё ближе и ближе, так что время творить чудеса и смотреть рекламу Кока-Колы, мелодия из которой негромко играла на колонке Алёны, заряжая новогодним настроением.       Главным его амбассадором, кстати, всё ещё оставался Антон, который украсил сначала свой класс, а потом предпринял попытки посягнуть на чужой. Да-да, именно на класс русского языка и литературы. О, этот бой был великолепным, но закончился двумя быстрыми поцелуями, договором о перемирии и о том, что они вместе с детьми всё тут украсят. Через пару дней к подобной атмосфере подтянулась и вся гимназия. Большая ёлка возвышалась на сцене в актовом зале, а в каждом коридоре были развешаны снежинки, дождики и мишура.       Антон ходил по школе, сверкая улыбкой. Наконец ему дали желаемое. Осталось только заставить температуру опуститься ниже нуля, а не устраивать снежные ураганы, от которых на следующий день и следа не остаётся. Петербург блистал огнями на каждом шагу, хоть и выглядел привычно тоскливо. Ничего уже не спасёт этот город, но Антон бы ни за что не решил уехать отсюда. Здесь же Арсений, которого всё устраивало, а это значит, что Антона тоже всё устраивало.       Особенно, когда его пригласили на то самое прославленное — на самом деле нет — чаепитие и пообещали вдоволь насытить сладким и тёплой родной атмосферой. Только и здесь Антон нашёл причину возмутиться, чему Арсений, привыкший делать всё чётко и одинаково, — чай, печеньки, кубики сахара, тортик и рулетики, нарезанные на ровные кусочки — был не очень рад. Но в итоге он лишь в очередной раз повёлся на Антона, который ехидно улыбнулся и как-то вечером выдал тупую шутку о том, что у них будет торжественное глинтвейнопитие вместо чайного ассорти в большой коробке. Арсений, подарив ему за это тычок в бок, не воспринял всерьёз настрой своего парня споить детей, а зря.       Конечно, споить соком никого бы не получилось, но утренние шебуршания заставили Арсения знатно понервничать. Его дети не ангелы, а простые подростки, курящие на набережной у гимназии и выкладывающие пьяные истории в инстаграм, но напоить их в священных стенах он бы не позволил. А Антон и не собирался, — он не настолько кукухой поехал — поэтому, даже не отвлекаясь на притаившегося за углом Арсения, стоял в одних домашних штанах у плиты и что-то долго мешал в кастрюле, сотворяя из виноградного сока пряный горячий глинтвейн.       У него сначала была мысль сделать им самим традиционный, на вине, но рисковать своими водительскими правами не хотелось. Ехали они в тот день на машине, потому что важный груз в виде еды в метро бы не доехал вовсе, да и улицы были ещё сухие, так что Арсений не возмущался со своим «а вдруг сосулька или пьяный бомж, спрятавшийся за сугробом!» и спокойно — точнее напряжённо и всё время покусывая губы — вёл машину, стараясь не обращать внимание на Антона, что привычным жестом положил руку ему на бедро, медленно поглаживая.       Антону нравилась эта спокойная утренняя атмосфера, сопровождаемая тихим голосом спикера, вещающего про анализ непонятных ему вещей в современном искусстве, и хриплым шипением Арсения, когда его в очередной раз пытались подрезать. Он поймал себя на мысли, что совсем не против провести в этой машине всю оставшуюся жизнь. Для этого как раз есть всё, что нужно, — Арсений, всякие вкусности, глинтвейн и отличный вид за окном, который стал статичным в тот самый момент, когда они словили очередную пробку.       В Антоне явно спился и умер эстет, потому что уже спустя пару минут бесцельного простаивания в веренице машин он тыкал пальцем в окно, чуть ли не ударяя кольцом по стеклу. С удивлённым «смотри, какие синицы!» и под цоканье Арсения Шаст продолжил разглядывать трёх нахохлившихся птичек на одной из качающихся из-за сильного ветра веток дерева. Одна из них чепушилась, закопавшись клювом в оперенье, и Антон ментально был с ней на одном уровне, потому что ему тоже хотелось закутаться в плед до самых ушей и щебетать о том, как лень идти на работу к её скучным белым листочкам с буковками. Эх, тяжела жизнь.       Арсений скосил взгляд на Антона и нежно улыбнулся. Тот такой милый, когда сосредоточенно думает о чём-то, чуть хмуря брови. Арс никогда не любовался видом за окном так активно, особенно когда сворачивал на довольно узкую — из-за множества машин по обеим сторонам — дорогу. Время встряхнуть все свои былые навыки игры в тетрис и как-то проехать во внутренний двор гимназии, не задев соседние машины.       Арсений соврал бы, сказав, что с него не сошло семь потов, пока он проворачивал данную затею, а затем выпинывал Антона из машины, чтобы он приложил пропуск и открыл им ворота. Теперь осталось только понять, как им обоим утащить пакеты всего добра и заодно прихватить свои вещи и гору тетрадей, с которыми Арсений не расставался под конец четверти. У него буквально каждый день были сочинения или контрольные.       Сначала страдали дети, а дома уже он сам, проверяя одну работу за другой до тех пор, пока глаза совсем не закрывались. Именно в такие моменты Антон, который стал чаще оставаться у Арсения, обнимал его со спины, тихо выдыхая в шею, и звал в кровать. Помогало. И очень сильно, потому что трудиться становилось легче, зная, что тебя ждут тёплые объятия, а не холодная постель. Но с грудой вещей ничего помочь не могло, поэтому Арсений вручил Антону два больших термоса под руки, попутно думая о том, что бы ещё ему отдать.       Вообще у Арсения были более насущные вопросы, касающиеся той самой мифической коллекции Антона, в которой помимо маленьких термосов оказались и просто громадные. Именно эти Антон и притащил к Арсу в пятницу, потому что он слишком ленивая жопа, чтобы в выходные ехать сначала к себе, а потом обратно.       Тем более в его планах было зацеловать Арсения и вытащить его в центр погулять на Рождество. И плевать он хотел, что они в России, как любит говорить Попов. Ему просто необходимо в такой день держать Арсения за руку и показывать пальцем на каждый красивый огонёк Дворцовой площади, где на ёлке ими была обвита буквально каждая веточка. Громкое «смотри, какая большая ёлотька» и протянутое «Арс, я хочу какао с маршмеллоу» слились воедино. Два дурака, впавших в детство.       Арсений, тактично сказавший: «зефирки, а не маршмеллоу, Антон», — всё-таки взял в одной из лавок ярмарки большой стакан горячего шоколада, а потом снова и снова отбирал его, чтобы греть свои замёрзшие пальцы. Был ли Антон против? Нет. Столько лишних поводов потрогать Арсения на людях, вы что! Его уже много раз назвали печкой, и он был готов ещё вечерок таковой побыть, только чтобы ночью к нему не подлезали, хитро сверкая глазами, и не прижимались холодными ступнями к ногам, пока точно такие же ладони аккуратно забирались под футболку, прислоняясь к животу.       Антон в такие моменты постоянно шипел, но отцепить от себя Арсения не пытался. Уж такая его доля. Этого прекрасного мужчину нужно не только любить, но и греть, поить кофе и ежедневно выгуливать. Прямо как ёжика. Столько забот ради красивой мордочки и колючей спинки. Зато после такого вам будут фырчать куда-то в район подмышки, крепко обнимая. Довольно достойная плата за все тягостные правила и мучения. Только будьте готовы к тому, что у этого самого ёжика открывалось второе дыхание ровно в тот момент, когда голова касалась подушки. Буквально миг, и отчаянные учителя забывали, что им на следующий день рано вставать. Вот она — настоящая магия.       Магия, которая, увы, не работала в понедельник, когда глаза еле открылись, а дальнейшие уговоры «ещё пять минут» могли превратиться в серьёзное опоздание или отсутствие завтрака. Антон не мог ни без первого, ни без второго, потому что на работу ему очень хотелось, несмотря на недосып и кучу бумажек. И всё это благодаря заветному чаепитию с классом Арсения.       Антон даже не отрицал, что это его любимые дети, потому что именно из-за них они вообще познакомились и именно одиннадцатый — на тот момент десятый, так уж и быть, — «А» стал главным ключом и к сердцу преподавателя русского языка и литературы, и к каморке с его завистью. Арсений до сих пор не понял, почему его двухметровая шпала излучает собой такое тепло, будучи отражением хаоса. Вот описание черной дыры ему бы подошло — всё, что туда попадает, пропадает.       Антон каждый раз случайно забывал то футболку, то штаны, поэтому Арсова одежда начинала испаряться и переходить в совместную собственность, отчего он периодически бурчал, надеясь, что до его нижнего белья и небольших секретиков не доберутся. Неважно. Дело ведь совсем не в том, что у него этой одежды завались, или в том, что Арсений тоже хочет таскать чужие толстовки, которые немного широки ему в плечах. Антон просто не возвращает его вещи, либо возвращает плохо постиранными, по мнению хозяина футболок с The Prodigy и всякими смешными надписями.       И Арсений не знает, что хуже, потому что он тот ещё шопоголик, который на одежду тратит раз в пять больше, чем на таблетки. А те у него дорогие, заморские, так что вам лучше не знать, во сколько обходятся действительно качественные вещи и вещи с изюминкой, где ткани меньше, чем этого самого изюма в куличе. Зато Антону такое по душе, и он, только завидев подобное, быстро отвлекался от своего плана по разрушению мира и Арсовой квартиры.       Ведь именно этим Антон и занимался воскресным рождественским днём в доме Арсения. Вот и явились в этот мир четыре всадника апокалипсиса в едином лице Шаста, который пришёл на кухню. Всё, конец аккуратной стопке с однотонными полотенцами и тёмному фартуку, который оказался весь в тесте и в чём-то очень липком и противном.       Готовить с этим дураком — затея хорошая, если всё сделает Арсений, а Антон будет где-то связанный смотреть на это, чтобы потом не пришлось слушать лекцию о порядке в доме и о том, что «ты конечно свинья, но я всё равно тебя очень люблю». Арсений устал вздрагивать каждый раз, когда на кухне что-то гремит, падает и когда сам Антон при этом звонко матерится на двух языках одновременно. Арс с радостью переместился бы проверять тетрадки за длинный стол на кухне, но боялся перемазать всё и прибить Антона прямо на месте.       В крайнем случае Арсений сам умрёт от сердечного приступа, потому что вот сейчас явно полетела керамическая миска. Он точно устанет убирать весь этот бардак, потому что самому Антону для чистоты достаточно закинуть всю посуду в посудомойку и протереть салфетками каждую ровную поверхность, которую он успел загадить.       Если бы всё было так просто, то Арс не потратил бы на уборку за уборкой Антона два часа. Зато потом тот смотрел виноватым взглядом и сам настойчиво ластился. Приятное дополнение к вкусному запаху, от вредности которого у Арсения заурчал живот. Так они и решили приготовить что-то к ужину. Только теперь готовил один Арс, а Антон сидел рядом, сёрбая чаем, и листал смешные тик токи, иногда показывая их в сопровождении со своим громким хрюканьем Арсению.       Арс любил вспоминать их совместные вечера, будто они могли и вправду вот так взять и пропасть. Он давно перестал загоняться о том, что он такой плохой и совсем не нужен Антону, потому что одного взгляда зелёных глаз достаточно, чтобы сердце сильно сжималось от негодования, вопя о том, что один дурак много чего себе надумывает. Из-за подобных мыслей улыбка сама появлялась на лице, а осколки от чашки быстренько сметались сначала в одну кучку, а потом в совок.       Хорошо, что сейчас у всех подростков этого мира мода на высокую подошву и каблуки, а то Арсений бы вмиг начал переживать о том, что он где-то пропустил осколок. С его-то зрением. Извините, он с годами не молодел. Зато с радостью смотрел на своих красивых детей, что рылись в рюкзаках, доставая разные сладости. Вот это у них пир на весь мир. Арсений бы точно назвал их мероприятие «Король Артур и рыцари круглого стола», если бы парты не были выставлены в линию. Можно же ему в конце концов добавить пафоса в их ежегодные посиделки? По должности можно, раз он уже королём себя назвал. Жаль, что ему в том злосчастном тесте выпал поэт…       — Насть, а сколько нас будет?       Арсений разгибает спину с явным хрустом пары позвонков, что либо встают на своё законное место, либо мечтают сдвинуться по фазе до такой степени, что кому-то точно надо будет в больницу. Но сейчас главное поскорее выкинуть осколки и спрятать своё орудие уборки обратно в лаборантскую. У них скоро все придут, а ещё ничего не готово толком. Это не дело!       — Никита опять ушёл домой после пятого или он тут? Ребят, я вам ещё раз напоминаю, что если будете прогуливать, то пойдёте у меня на ковёр к Павлу Алексеевичу. Одними отработками в следующий раз вы не отделаетесь. Это я к вам обращаюсь, три мушкетёра, — Арсений бросает взгляд на парней, что о чём-то шепчутся, оперевшись поясницами о подоконник. Плохо он их воспитывает, раз они только поднимают на него взгляд и широко улыбаются. Избалованные дети. А кто виноват? Правильно, Арсений с его великой и могучей любовью к ним.       — С вами нас девятнадцать будет. У второй группы французский сейчас заканчивается, так что они скоро подойдут. Англичан чуть меньше, но больше половины группы. И Никитка точно в школе где-то.       — К англичанам плюс один добавь, Антон Андреич тоже придёт, — лукаво подмигнув, Арсений вооружается ножом и снимает с пирога плёнку, являя его миру. Как раз в этот момент в класс заходит человек десять, шумно здороваясь и скидывая сумки где-то рядом. Спасибо, что не на французском, — Арсу Антона с его английским достаточно.       — Правда? — сбоку мгновенная вырастает высокая фигура Карины, что заинтересованно дёргает пару раз Арсения за пиджак. Он, кстати, сегодня принарядился. Правда, его оранжевая рубашка и узорный костюм, напоминающий кусок шторы из девятнадцатого века, больше похожи на наследство от прадедушки его прадедушки, который точно был графом. Арсений в этом уверен, потому что такое одеяние ему к лицу. — Так вот почему он нам написал, что допа сегодня не будет.       «Он пожертвовал своим английским ради моих детей и меня», — думает Арсений в угоду своему костюму и своей драматичности. Губы вновь расползаются в счастливой улыбке, а в душе буквально гейзером бьёт, заставляя сердце сжиматься, чуть сотрясаясь. Если вы знаете Антона, то понимаете, что для него это широкий такой шаг, потому что время — чуть ли не единственное, что он ценит больше всего.       Ну, помимо Арсения, конечно. Глаза Антона, мгновенно прилипающие к нему, как только он входит в класс, это доказывают. Арсений смотрит на него в ответ и думает о том, какой же он жучара. Антон притащил к Арсу в квартиру свитер, не показывал его, а теперь после своих уроков нацепил и довершил эту картину ободком с рогами оленя. На нём ещё бубенчики есть, так что вместе с головой Антона качаются не только кудри, но и маленькие колокольчики.       Ради такого русого беспредела Арсений на всё готов. Ведь сейчас на одиннадцатый «А» смотрит довольный Антон и такие же довольные олени с его глуповатого зелёно-бело-красного вязаного свитера. Он по-хозяйски заходит в класс русского языка и литературы, приветствуя всех собравшихся.       Часть из этих детей он по именам помнит хуже, потому что видится с ними реже. Они сами почти его не знают, помня только то, что с ним классно было разговаривать между перекурами на остановках в поездке в Мурманск и что это тот самый смешной дядька, что часто бывает перед их уроками с Арсением Сергеевичем. Вот такая вот яма разного восприятия образовалась в маленькой семье. Она никому не мешает, конечно, но вот дети из английской подгруппы, у которых сегодня заслуженный отдых вместо седьмого урока, кажется, очень рады тому, что Антон к ним пришёл.       — Hi dinosaurs, long time no see. А меня Арсень Сергеич позвал на ваше возвышенное чаепитие. Я вовремя, или ещё крепостное право не отменили? — Антон широко улыбается, кивая в сторону Арсения, который к подобным шуткам уже привык.       Не то чтобы он и раньше так выряжался, нет, просто с утра, когда они растаскивали весь свой груз по кабинетам, Антон успел вышутить карманный сборничек анекдотов. Смешно не было, но главное, что Шаст с отличием заменяет грейфер и берёт в руки всё, что дают.       Сам Арс слишком много взять не смог. Во-первых, он уже не молодой, — особенно когда это играет ему на руку — а во-вторых, у него спина больная, и Антон буквально вчера сидел у него на бёдрах, щедро выдавливая гель за полтора косаря на поясницу, и пытался размазать его так, чтобы ничего случайно не стекло на диван. Так что Арсению противопоказано лишний раз напрягаться.       — Не паясничай, — бережно поправляя лацкан, фыркает он. Получается это слишком уж нежно, потому что Арсений действительно рад тому, что их традиционное чаепитие в этом году пройдёт с пополнением в их небольшом семействе. И он ничего не будет говорить по этому поводу, потому что Антон для него дом — уютный такой, большой и с всегда зажжённым камином.       — Я и не собирался, — Антону очень хочется подойти поближе к Арсению и поцеловать его в этот показательно нахмуренный нос, но нельзя.       Даже при детях, которые уже давно не ведутся на подобные закидоны, потому что знают, что их классный руководитель и учитель английского языка чуть ли не лучшие подружки. И это правда, ведь помимо того, что Арсений любящий парень, он и удивительно хороший друг, который буквально и в горе, и в радости. Вот на прошлых выходных Антон случайно разбил целую бутылку пива, — взял стеклянную, потому что так вкуснее, — а Арсений в итоге его пожалел, по головке погладил, в лоб поцеловал и купил ещё одну.       — А вообще я к вам не с пустыми руками, — два больших термоса, которые Антон неумело пытается спрятать за спиной, выглядят очень подозрительно, но он пытается не подавать виду. Пироги Шаст ещё с утра уговорил Арсения заныкать у себя и накрыл их всеми полотенчиками, которые только были в лаборантской. Это потому что дети часто наведываются к своему классному руководителю, а Антон не хочет так просто испортить весь сюрприз. Иначе все его труды насмарку!       — И что же нам принёс Дедушка Мороз? Ну-ка, детки, кто первый встанет на табуреточку и расскажет стишок? — Арсений лукаво улыбается, безбожно ломая комедию.       Ученики без энтузиазма сначала смотрят на него, а потом на Антона и синхронно вздыхают. Они бы не удивились, если бы их действительно заставили читать стихи за детские новогодние подарки. Арсений Сергеевич же не только учитель русского языка, но и литературы, так что для них чья-то борода из ваты — не самое страшное, что хранится в их забитых всякой ерундой головушках.       У Арсения с детьми сплошная химия, хотя к Позову он больше посреди уроков не заходит, рассыпаясь в новых идеях для прозвищ. Какая-то нереальная любовь, которую не назовёшь отцовской, потому что она более мягкая, тёплая и безусловная. С другой стороны, Арсений не слишком похож на ласковую маму — он регулярно рассыпается саркастическими комментариями и не позволяет себе пропустить возможность закаламбурить очередную ошибку на доске.       На него никто не обижается, потому что эти шутки остаются мимолётными и достаточными, чтобы разгрузить напряжённую обстановку. Антону иногда кажется, что Арсу его болезнь на руку: он волнуется за этих детей и дарит им чуть ли не всего себя. Попов своих детей поддерживает и журит, несмотря на то, что граничит свои предметы от остальных. Он заслуженно строгий преподаватель, но это даёт свои плоды. И кажется, к одиннадцатому классу все уже привыкли к его манере проведения уроков и к тому, что на литературу нужно отвести побольше времени в своём расписании, чтобы всё прочесть хотя бы в не самом кратком пересказе.       Антон попросту не понимает, как в Арсении сочетается ходячая язва с его нежной и чувственной стороной, которая тянется пальцами к его волосам, обводя скулы, по утрам и слегка давит на нос, заставляя чихнуть и чуть ли не слететь с кровати. Феномен этот ваш Попов, что смотрит на Антона с глазами, полными спокойных вод океана. Даже там снега уже нет. Из-за солнечности Антона всё вмиг растаяло.       Арсений не зря его позвал — он уже не может представить свою жизнь без того, чтобы пить чай вместе с этим оболтусом, чтобы лежать на его груди, когда рядом остывает подушка, чтобы говорить о всякой ерунде и просто аккуратно целовать в веки, в губы и ниже, когда просыпаешься посреди ночи из-за не слишком позитивного сна. Арсений влюблён, ему можно думать про подобные нежности. Так же, как и Антону сдвинуть в сторону несколько тарелок, до этого ровно стоявших напротив каждого стула, чтобы поставить на стол оба термоса с ещё горячим напитком — он две минуты назад проверил и, не удержавшись, продегустировал.       — Я, конечно, не вызываюсь, но, Арсений Сергеевич, уже все пришли, так что мы тут либо детский утренник устраиваем, либо садимся чай пить, — говорит Алёна, отрывая взгляд от телефона, где быстро мелькают входящие сообщения. Арсений поднимает взгляд на детей, часть из которых тоже уткнулась в свои гаджеты, и вздыхает. Нет, их не перевоспитать. Они явно его дети, так что сейчас хихикают с какой-то шутки из общего чата. Дожили.       — Так, да, садимся, а то ваши родители опять начнут у меня спрашивать, почему их дети допоздна ошиваются в школе и приходят только к ночи. И давайте сразу договоримся, что в этот раз без ночных гуляний. И я это про вас говорю, да.       Арсений устремляет взгляд на Настю, подсевшую слишком близко к Никите, который под шумок успел забежать в класс. Удивительно, что он ещё живой. Видно, Складчикова всё же до него не добралась.       — Ваши родители ещё раз не поверят мне, что вы бегали на какие-то праздничные гуляния от гимназии и именно там оба подхватили что-то и слегли на две недели. Я у каждого проверю наличие шапок и шарфов, а то мне Павлика хватает, который снова умудрился заболеть. Скоро поседею с вами, честное слово, — ворчит, но при этом осторожно берёт каждого за плечи и придвигает поближе к стульям, пытаясь уместить всех, а заодно и расставить угощения так, чтобы всем всего хватило, хотя еды тут столько, что придётся ещё каждому в целлофановый пакетик откладывать, чтобы дома доели.       Ну, или Арсений сам всё заберёт. Раньше так не делал, потому что на столе его устраивает только веганское печенье — сам притащил — и Дашины конфеты, что тоже из категории суперполезных: их её мама делает. Но теперь у него появился свой собственный ребёнок, который доест всё за милую душу и попросит купить ему новогодний подарок.       Антон, подперев голову обеими руками, смотрит за чужими копошениями и короткими пробежками в лаборантскую за чайником и улыбается, потому что хозяюшка-Арсений как пчёлка не знает, как всех обслужить и куда ему в конце примоститься. Хочется встать, обхватить его за талию и шепнуть что-нибудь клишированное наподобие «у меня коленки свободны, можешь сесть», но сейчас уж точно нельзя такое проворачивать.       Дети слишком умные, чтобы не замечать объективных подкатов и проявлений Антоновой любви, которую он так до конца и не научился прятать. Ему хочется любить как обычно, но они, чёрт возьми, в России, и тут так нельзя. Хотя его это почти не волнует, когда Арс заваливается к нему на большой перемене, чтобы закрыть кабинет на ключ и целоваться до усталости в губах.       Антон в такие моменты не стыдится на пару похабных, но намеренных столкновений его руки и бёдер Арсения в красивых, облегающих всё, что можно, брюках. Он сам по себе целиком красивый, но иногда словно специально надевает выглаженные брюки по фигуре. Вот бери и трогай эти ноги, словно призывом звучит.       Антон, когда у него настроение хорошее, тоже может так взять и надеть чёрную кожаную рубашку, неаккуратно растрепав волосы. Он у мамы бунтарь, мальчиков искушает эти самые русые пряди до шипения оттягивать, вы посмотрите только. Сейчас, правда, он обращает на себя внимание вовсе не цветастой рубашкой, а постоянным тихим звоном колокольчиков от того, что тихо хихикает над каждой мелочью и историей, звучащей в стенах небольшого кабинета русского языка и литературы. Кажется, самое время открыть детям великую тайну сегодняшнего дня. У Гоголя ночь перед Рождеством, а у них день после Рождества. Тупые аналогии, Антош, лучше открывай уже свой глинтвейн.       — Кстати, Антон Андреевич, а что вы нам принесли? — по левую руку от Антона сидела, кокетливо закинув ногу на ногу, Карина и всячески пыталась заглянуть в термос. Интрига всегда её напрягала. Опять же — она ребёнок своего учителя, который наконец-то спокойно уселся напротив Шаста, угомонившись со своим перфекционизмом, настаивавшем на том, чтобы поправить всё, что плохо лежало.       — It's mulled wine! But not initially wine. Doesn't matter, — отмахивается Антон, отдавая Арсению второй термос, чтобы тот уже со своим «так, Ваня, мы не подбрасываем печенье, а нормально его едим» передал термос к другому концу стола и процесс пошёл быстрее. — Ой, — Шаст складывает ручки на коленках, мгновенно переводя виноватый взгляд на Арсения, который, уговорив Кобелева не вытворять с едой никаких пируэтов, медленно поворачивается к Антону, сразу же упирая свой недовольный взгляд.       Всё, Антошка, тебя ждёт верная смерть, ты сейчас не в своём беспределе на третьем этаже кукуешь, куда Арсений боится заходить, если там пятый класс беснуется на перемене. Опасное это дело, знаете ли. Антону, на самом-то деле, в этот момент вообще без разницы — он с наушником в ухе сидит что-то тычет в своих гаджетах, а заслуженный Арсений-ворчун его выдёргивает из этого состояния, чтобы хитро прошептать пару слов, мгновенно утопающих в детском крике, и снова убежать к себе на этаж, оставив Антона с чуть покрасневшей шеей и приоткрытым ртом.       — Кто за то, чтобы выгнать его отсюда за английский в моём пространстве священного русского языка? — Арсений, быстро подняв руку вверх, надеется получить хоть каплю поддержки и сочувствия от своих учеников, но те, кажется, ничего не замечают, продолжая болтать друг с другом и с Антоном.       Вот так, да? После всего того, что Арсений для них сделал? Он возмущён! Хотя бы Антон мог поднять руку за собственную ссылку на Кавказ из-за большой и чистой любви, но он только лукаво сверкнул глазами и задел своей длиннющей ногой стопу Арсения, медленно ведя выше. Арсений слегка толкает своим увесистым ботинком кроссовок Шаста, намекая, что он хоть и оставляет его здесь, но искупать свои грехи придётся совсем по-другому.       — Предатели все вы! Никто даже руку ради приличия поднять не может, а часть из вас вообще его нормально не знает.       — Ну Арсений Сергеевич!       — Я всё понял! — драматично откинув ладонь свободной руки себе на лоб, — в другой было печенье — Арсений начинает тихо посмеиваться, пока Антон, закусив губу, медленно встаёт и нависает над столом, чтобы налить одной королеве драмы пряный сок, чуть не разлив половину из-за сверкнувших синих глаз.       Арсений слишком сильно на него влияет, и он даже чувствует себя немного виноватым за то, что так опорочил русскую святыню, но извиняться словами — помилуйте. Антон умеет только поцелуями и грязными словечками на ухо, но для этого нужно, чтобы их было всего двое, а не двадцать, как сейчас.       — Антон Андреич, а вы расскажете что-нибудь про Рождество в Штатах? Типа, в реальности его так же празднуют, как и во всяких сериалах или?.. — Максим останавливается, засовывая себе в рот кусок пирога, поэтому всё, что ему остаётся, — сделать рукой какой-то непонятный жест и запить чуть кисловатый вкус ягод чаем.       Арсений подсовывает ему ещё одну салфетку, а затем оборачивается, мгновенно реагируя на тихую просьбу рыжеволосой девушки из группы по французскому. Антон честно не помнит, как её зовут. И, может быть, ему немного стыдно, но он считает свою любовь к другой части детей Арсения достойным извинением за такое небольшое упущение.       — У него как раз есть так много интересных историй за душой, — Арсений передаёт блюдце с вафельным тортом и кусочком рулета в другой конец стола и наконец присаживается, но только для того, чтобы игриво толкнуть ногу Антона под столом и хитро улыбнуться. Даже здесь он может переманить всех на свою сторону. Боже, невозможный. — Так расскажете, Антон Андреевич? — Шаст ухмыляется в ответ, отправляя себе в рот какую-то вкусную шоколадную конфету.       Её кусочек, оставшийся на губах, он показательно слизывает, но никто, кроме самого главного зрителя подобного представления, не замечает этого. Или делает вид. В любом случае истории всегда интереснее двух воркующих и пытающихся не спалиться учителей. Антон загадочно обводит взглядом бо́льшую часть детей, которая не переговаривается или не залипает в телефоне, и складывает руки в шпиль. Ему действительно есть, что рассказать.       Вчерашним днём, когда Антон вытащил из духовки пирог, его на пару минут, обдав жаром, занесло далеко-далеко назад по длинной извилистой временной ленте. От запаха проснулись самые потаённые воспоминания, которые — к счастью или нет — оставались с ним всегда, буквально шествуя бок о бок. Для Антона именно так пах главный американский праздник. Сколько о нём снято фильмов и написано коротких стишков, сколько книг о рождественском чуде и том, как два одиноких сердца нашли друг друга именно в рождественскую ночь.       Для Европы, Англии и США Рождество — такая же часть культуры, как для русских людей длинные новогодние праздники. Заметьте, речь идёт не про Новый год, потому что смысл не в том, чтобы послушать президента или сесть за стол в восемь вечера, а выкатиться из-за него в восемь утра. Антон любил жжёные бумажки с желаниями, которые непременно должны исполниться, если успеть выпить до дна фужер шампанского под бой курантов. Причём не из-за вкуса или постоянного застревания в горле. Антону всегда хотелось верить в чудо. Даже сейчас в его двадцать семь он хотел взять чужую руку в свою под мелодичный стук и попросить всех волшебных букашек сохранить то, — уже давно не хрупкое — что есть между ними.       Антон любил каникулы, на которых можно было гулять по морозным улицам Москвы, любил ёлку, — вернее сосну — наряженную игрушками из советского прошлого — зайчиками, грибочками и стеклянными шарами со сделанными вручную узорами. И у него в семье под эту самую ёлку, притом обязательно живую, клали белую ткань, плохо имитирующую снег, и ставили ватного Деда Мороза, который тоже перекочевал в этот дом с наследством дедушки серпа.       Когда мама приносила с работы сладкие подарки, они разделялись на вкусные и невкусные и отправлялись создавать атмосферу к уже перечисленным персонажам новогодней истории. Рождество в Америке в самый первый год пребывания Антона там было непонятной, но манящей смесью старых добрых новогодних празднований, но с огроменным приливом традиций и неповторимого шарма, который рисует нам одноэтажную Америку и украшенные километрами гирлянд дома.       Санта Клаус вместо Деда Мороза, подарки, которые кладутся в носок, поздравления сначала с Рождеством, а затем только с Новым годом, уютные ярмарки, где весь декабрь продают горячие напитки и закрученные полосатые леденцы, — всё это и есть то самое атмосферное Рождество.       В Хартфорде, который, к слову, не очень-то и большой, было полное ощущение сказки, потому что на улицах между домов и над дорогами тянулись хаотичные ряды жёлтых лампочек, а вывеска любого магазина зазывала тебя за рождественской скидкой и поздравляла с наступающим праздником. Да, пряный запах нехило швырнул Антона в прошлое. Это было бы для любого мнительного, как он, человека зна́ком, поэтому на следующий день одиннадцатый «А» услышал историю о том, что же такое настоящее Рождество.       Антон понял, что ему жизненно необходимо рассказать о том, как он с открытым ртом впервые отмечал этот праздник, потому что галерея телефона иногда приятно напоминала ему об этом: каждый год он делал фотографию у главной ёлки Хартфорда с максимально тупым лицом, отчего ему самому хотелось смеяться.       Такой коллекцией может похвастаться не каждый, и поэтому Антоном она была особенно любима и так ему ценна. Первое же его Рождество началось с Тринити. Этот университет вообще стал самым настоящим открытием культуры из-за того, что на одном кусочке кампуса могли собраться люди из двух десятков стран и разговаривать так, словно знают друг друга всю жизнь. Учите английский, дети, пользы больше будет, чем от хлоридов кальция.       Именно в университете Антон нашёл себе друзей с разных уголков планеты, и это так воодушевило его, что он ни секунды не сомневался, когда старшекурсники предложили ему подняться в большую колокольню поздним вечером сочельника после окончания службы, чтобы просто насладиться видами. По давней традиции Тринити именно в сочельник проводится вечер девяти уроков и колядок, корнями уходящий в историю праздника в целом.       Пожалуй, это единственный раз, когда Антон пошёл ради чистого интереса и атмосферы, потому что религия шла с ним примерно параллельно и в классической геометрии не пересекалась, хотя баскетбольный мяч, иногда появлявшийся в его руках, мог с этим поспорить. Случалась в этом мире геометрия Лобачевского, но для неё нужно было десять классов учить математику, чем Шаст никогда не занимался, потому что делом его души был английский. Он ни о чём не жалел, если честно.       Хоть восемь уроков читаются певчими, хором и священником, последний из них всегда читает студент. И библейские сюжеты как нельзя кстати ложатся на мягкий вечер, который завершается длинным переливчатым колокольным звоном из примыкающей к часовне башни. Подсвеченные готические своды, большие часы на выложенном из красного кирпича фасаде одного из близлежащих главных зданий, стрелки которых дошли до отметки в ноль. Полночь.       Американское, чёрт возьми, Рождество, в жизни человека, который ещё меньше года назад сидел в обычной небольшой московской квартире, лениво листая сборник для подготовки к ЕГЭ. Антону нужно было ощущение подобной эйфории, и он так отчаянно стремился пожелать заветное «Merry Christmas», что не смог произнести и слова, когда сидел, не отрывая взгляда от Тринити, в ночном спокойствии укрытого тонким снежным одеялом, которое словно по заказу красиво припорошило все аллеи под вечер.       Искры какого-то детского восторга, абсолютная любовь к этому месту и к этому дню — больше на душе в ту ночь не было. А уже утром всё повторилось сильнее. Часовня университета собрала под своей крышей добрую часть студентов, не разъехавшихся после окончания семестра, которые в ожидании сидели на деревянных скамьях, переговариваясь. Вновь выступление хора, речь руководящей верхушки, но если уж говорить совсем по-американски, то президентского офиса, сотни слов о семейности праздника и о том, что колледж каждого своего студента может называть членом семьи.       Таким было первое Рождество на территории университета: много людей, фильмы на большом экране, расставленные по территории ёлки и столовая, где на ужин достали из закромов клетчатые скатерти с махровыми краями и венки́ из ветвей хвои, в центре которых зажгли свечи. Магия. Тогда Антон почувствовал себя учеником Хогвартса, разве что Дамблдор не стучал по хрустальному фужеру вилкой и он не нашёл поутру вязаный свитер от миссис Уизли с буквой «А» на груди и наилучшими пожеланиями сверху.       Однако всё было бы слишком скучно, а Никита точно бы заснул, если не прямо противоположный флешбек, охвативший Антона в этот самый момент. Третий курс. Сданные на «A» и «A-» экзамены, которые в качестве вознаграждения оставили за собой длинные каникулы. Нью-Йорк. Антону слишком хорошо от этих воспоминаний, но одновременно с этим ужасно стыдно перед самим собой, потому что компашка у них тогда была знатная: трое американцев, один он из России-матушки, его подруга из Португалии и две девушки из Испании с другого департамента, приехавшие по обмену всего на год, но успевшие нашалить на целых два.       Честное слово, лучше бы Антон рассказал про Центральный парк и большой каток или про смотровую площадку со стеклянным этажом и огромную ёлку, на которой не гаснут огни. Лучше бы… Только вот он решил детям — и Арсению, который всем своим видом порицал каждое новое слово, — рассказать о том, как напился там по случаю успешно сданных работ, а потом поругался с каким-то фриком в ночном метро, пародируя джей-зи.       Проснулся Антон в снятой на Airbnb квартире с такой головной болью, что пообещал себе больше никогда не пить фирменные крепкие коктейли в американских барах. Лучше классика, чем ощущение, что ты раздвоился, и одну часть беспрерывно ебашит кувалдой, а вторую буквально истязают писком, который образуется от любых резких движений и звуков вокруг. Гул в голове, тошнота, крепко зашторенные окна и гирлянда. Хорошо, блять, отметил.       — И где же поучительная концовка твоего лёгкого этюда? Смотрите, дети, не пейте импровизированные коктейли и помните, что запад — зло? — Арсений откидывается на спинку стула, элегантно поднося чашку к губам, на которых играет лёгкая улыбка. Не хочется выдавать себя с потрохами, — субпродукты то ещё зло — но ему определённо нужно больше историй о том, каким студентом Антон был.       Арсению стыдно признаваться в том, что раньше он и правда думал о Шасте, как о том самом одногруппнике, что приходит к четвёртой паре, — или не приходит вовсе — пьёт литрами кофе и раздолбайствует. И даже таким — представляете! — он продолжал его любить и лелеять в своей больной головушке. Сейчас Арсений даже рад, что всё оказалось не так, как он предполагал.       Антон на первый взгляд может показаться излишне легкомысленным, иногда витающим в облаках и машущим своими белыми редбуловскими крылышками, но если узнать его ближе, то от пристального взгляда не скроется вся его истинная серьёзность и желание добиться своего. Наверное, это Арсению в нём и нравится. Он слишком упёртый.       Ведь даже несмотря на то, как Арсений эмоционально переходил на «ты» и выплёвывал каждое слово в его адрес со всей надменностью и иголками, Антон ходил и светил своими лучами, не слушая никого, кто презрительно называл его несерьёзным. Шастун, может, и правда несерьёзный, но в итоге его любят дети за то, что он не такой, как все остальные, и за то, что кардинально отличается и идёт своей дорогой через весь бурьян. А Арсений даже больше его любит за это и за то, что он просто есть рядом с ним.       — Я правда после этого не пил, — Антон приподнимает ладони вверх, будто сдаваясь, но тут же получает в ответ несколько подозрительных детских взглядов и один насмешливый от Арсения. — Ладно, я вру, но уверен, что у Арсения Сергеевича тоже есть пара интересных историй. Ну-ка, встань и расскажи всему классу, как ты в свои двадцать интеллигентно читал Блока подбуханный на Дворцовой. Такое было, да? Я не поверю, если нет.       — И как только наглости хватает дискредитировать меня перед моими же детьми? — не желая отступать, Арсений крутит головой и уходит в попытки полнейшего отрицания. Не было с ним подобного — он никогда по Блоку не страдал. Арсений скорее носил каре, пил дешёвое вино прямо из пачки и пытался вспомнить все матерные стихи Есенина на спор, при этом тая надежду, что об этом никто из его преподавателей не узнает. Это был его две тысячи седьмой — год, когда все условности плавно сошли на нет.       — Хочешь сказать мне, что ты до второго курса ни-ни? — теперь очередь Антона насмешливо ухмыляться, слегка наклонив голову.       Он прекрасно понимает, что часть детей активно смотрит на них, наблюдая за развитием событий, и, наверное, обсуждать подобные темы с его стороны весьма непедагогично, но кто он такой, чтобы портить всё веселье? Детей, видимо, волнует не это, а истории их преподавателя, которые тот бы ни за что не показал миру, если бы Антон не вынудил его. Теперь уже никуда не деться ни от одиннадцатого класса, ни от зелёных глаз, выжидающе смотрящих на его пиджак, чтобы не залипнуть окончательно.       — Это трудно, когда у твоего знакомого в общаге есть ручной самогонный аппарат, — тихо говорит Арсений, из-за чего Настя с Никитой, сидящие рядом с ним, немного наклоняются вперёд в попытках услышать чужое бормотание.       Антон смотрит и думает, что Арсений козёл. Он же специально это делает! Сам уже давно решил рассказать все свои грязные секретики, так что только и ждёт момента, когда его начнут упрашивать. Персона, требующая к себе самого пристального внимания. У Антона слов не найдётся, чтобы описать, насколько ему это нравится. Арсений — лис, которому он спокойно позволяет обводить себя вокруг пальца, а лучше сразу нескольких — мягких, нежных и чтобы прямо в его руке.       — Вы серьёзно бодяжили в общаге? — Никита озорно улыбается, но в его сторону лишь шикают и вертят головой. — Так нечестно! Расскажите нам.       — Да, Арсений Сергеевич, ну, хватит, если спалились, так рассказывайте целиком, — многообещающий взгляд зелёных глаз пересекается с точно таким же взглядом голубых. Они точно нашли друг друга и правильных детей рядом, что навострили уши, отвлекаясь от своих телефонов и тихих сплетен, доносящихся из каждого угла. Послушать что-то компрометирующее про своего буквально идеального классного руководителя никогда не будет лишним.       — Храни Господь дешёвые общаги моей альма-матер с полным отсутствием пожарной безопасности. Сосед Сергея Борисовича по блоку был весьма шустрым, так что мне удалось попробовать пару его творений, — Арсений сдаётся быстро и весьма безболезненно.       Ему нечего стыдиться перед детьми, у части которых он в близких друзьях в инстаграме наблюдает фотографии алкоголя и короткие сторис с различных вечеринок. Сейчас дети их вписками называют. Абсолютная скука. Во время молодости Арсения они на первом курсе и в Неву ныряли, и от охранников торговых центров убегали, прячась среди седанов на первых многоэтажных парковках.       — И как оно? — Алёна первый раз за всё чаепитие отрывается от своего телефона, устремляя заинтересованный взгляд на Арсения. Так вот чем можно зацепить юное дитя интернета! В следующий раз Арс будет им не про Толстого затирать, а про летние заплывы голышом прямо в холодном Финском заливе. Любая дикая идея становится интересной, если вы до этого разделили палёную водку на двоих.       — Ужасно. Горло выжгло настолько, что я ещё недели две ходил немым на занятия и делал усиленный вид, что болею. Примерно так я и стал любимчиком профильных предметников, которым понравилась моя жертвенность и красный шарф, — Арсений подпирает рукой подбородок, скашивая взгляд на Антона, который слушает его так же внимательно, как и ученики.       Вот так и стирается разница с десяток лет. Простым интересом, смешанным с некоторым удивлением на лице. Антон помечает себе в маленьком мысленном блокнотике пунктик о том, что он должен узнать о каждой истории Арсения, связанной с алкоголем. У него появилось такое желание ещё после рассказов Серёжи и наблюдения за тем, как быстро Арсения уносит с одного только ряда шотов. Жаль, что времени спросить об этом не было. Они с Арсением вечно заняты либо друг другом, либо работой, либо нашёптыванием проникновенных тайн, которые намного интереснее, чем встреча с каким-то бомжом у метро и ночёвка на лавочке. А потом ещё говорят, что летние ночи в Петербурге холодные. Как бы не так!       — Но никогда не повторяйте такого, дети мои, а то траванётесь или, не дай Бог, половину общаги спалите. У нас время такое было, когда мы курили прямо в комнатах, даже не соизволив форточку открыть.       — И вы курили? А нам на классном часу что-то говорили про раков и пробки.       — Так, Ваня, кушай пирожок и переставай портить мой имидж своими вопросами, — Арсений кидает притворно строгий взгляд на левую часть стола, что очень быстро сметает всё съестное со своей половины.       Видно, он недооценил мощь восемнадцати голодных растущих организмов, которые под хорошую историю завороженно жуют раза в два быстрее. Вот и рассчитывайте общий коэффициент полезного действия. Один Антон, с удовольствием поедающий собственное творение, чего стоит.       — Мы же не только пытаемся вас повеселить, но и хотим, чтобы вы не повторяли наших опрометчивых поступков. Думайте своей головой и не старайтесь искать приключения в лёгком желании разнообразить свою молодость.       — Арсений Сергеевич звучит занудно, как, впрочем, и всегда, но он прав. Смысл не зря прожитой жизни не в количестве стыдных пьяных историй, а в опыте и в людях рядом с вами. Каждый из нас в своё время обрёл друзей, с которыми и в горе, и в радости, и в фонтан в самом начале августа, — тихий смешок Антона утопает во вдруг вспыхнувших просьбах рассказать ещё что-то интересное, а не читать пустые нравоучения. Эти дети никогда не воспримут их слова всерьёз, и это, наверное, даже к лучшему.       Антон всегда отличался излишней свободой и желанием набивать себе шишки на собственных граблях, а не уворачиваться от чужих. И он уверен в том, что Арсений тоже. Потому что тот уже не скрывает игривую ухмылку и поддаётся уговорам Насти, что слегка дёргает его за рукав пиджака. Даже мальчики, до этого в большинстве своём болтавшие о компьютерных играх, — Антон всё ещё искренний любитель доты и фифы — придвигают стулья поближе, чтобы послушать историю Арсения о том, как он случайно перепутал необычный вход в бар с чужим окном на цокольном этаже.       Буквально через каждое его слово раздаются смешки и ворох вопросов. И, знаете, Антон готов вечно смотреть на такого спокойного Арсения, находящегося в искренних и доверительных отношениях со своими детьми. Ему хочется зажмуриться от удовольствия из-за уюта и лёгких ударов по своей щиколотке. Антон не отводит глаз от Арса, ловя его вопросительные взгляды, и подаётся чуть вперёд, заливисто смеясь с чужой истории. Ещё немного, и он точно приложится лбом о чьё-то блюдце, но ему абсолютно всё равно, потому что именно сейчас в какой-нибудь глупой анкете на вопрос «счастливы ли вы?» он ответил бы твёрдое «да».