Международная яма

      Поначалу долгожданный последний рабочий день в этом году не предвещал ничего хорошего. Антон понятия не имел, зачем ему снова идти в почти опустевшую гимназию, если он мог бы заполнить те же самые документы в более приятной обстановке. К примеру, в чужих тёплых объятиях, сопровождаемых назойливым бубнежом о том, что Антон снова что-то где-то криво написал.       Часть этого, конечно, присутствовала и сейчас, но на мягком диване сидеть поприятнее, да и можно позволить себе лишнего в виде ненавязчивых прикосновений и поглаживаний. Сделать подобного в пустой учительской было невозможно, потому что заставить Арсения подсесть ближе хотя бы на миллиметр, когда дверь не закрыта на все замки, — миссия невыполнимая и очень опасная. У Антона до сих пор болел правый бок, который страдал ещё и из-за постоянных и однотипных ошибок.       Арсений не понимал, как можно уже третий раз подряд ставить подпись не в том месте и путаться в собственных же учебных планах, большая часть которых наглая ложь. Об этом даже заикаться не стоит, потому что для Арсения программа — закон, а для Антона — жалкая показуха без реальной возможности изучить что-то новое. Нельзя с уверенностью сказать, согласен Арс с ним или нет — такая тяга к разнообразию его немного пугает, но при этом он действительно доверяет Антону.       Иногда больше, чем нужно. Поэтому никак не реагирует на ладонь, которая медленно опускается на его колено, оглаживая. Арсению срочно нужно научиться пресекать подобные провокации, если он хочет прожить оставшуюся часть жизни с хотя бы половиной нервных клеток. Любой стук каблуков за дверью заставляет его нервничать, а редкие приходы довольных коллег за распечатками последних документов заставляют дёргаться в сторону вместе с рукой Антона, которая лишь сжимает крепче. Антону тоже каждый раз не по себе, но больше компрометирующей открытости он ненавидит прятать свои чувства.       Со временем подобное правило распространилось на весь спектр эмоций. Антон стал более открыто выражать скуку, грусть и постоянное раздражение, которое неизменно появлялось у него каждый раз, когда он что-то ронял, ломал или говорил невпопад, — не в то время и не в том месте. Ему постоянно казалось, что он подводит близких ему людей, поэтому в особо неудачные дни — а сегодняшний был именно таким — Антон старался вообще ни к чему не прикасаться и следовать чёткой инструкции Арсения, который не пришёл бы сегодня на работу, если бы не его парень, привыкший откладывать важные дела на потом. Поэтому всё, что ему оставалось, — следить за каждым резким движением тёплой руки и нередко касаться волос Антона, чтобы провести выше и слегка потянуть.       Их обоих это расслабляет. Арсений, как оказалось, очень сильно любит рыться в русых кудрях, отдыхая от всего, что наконец свалилось с громким стуком с его плеч. А Антону просто нравится ощущать чужие нежные поглаживания, которые возвращаются к нему каждый раз, когда он устало утыкается лбом в стол.       Антон не хотел признавать, что вид за окном и правда хоть как-то влияет на настроение, но его морально изнуряли ранние подъёмы, когда за окном ещё темно; прогулки до метро, где обязательно будет толкучка в час пик, и буквальный каток на всех тротуарах Петербурга, что заставил Антона сменить удобные кроссовки на тяжёлые ботинки. С ними Шаст, может, ощущает себя круче и безопаснее, — так шанс того, что он непременно поскользнётся и упадёт, сокращается вдвое — но в помещении, где батареи топят нещадно, ему ужасно жарко. Такими темпами — уже в следующем году — он станет носить с собой сменку в пакетике из Пятёрочки. Ну, а что? Экологичное использование всего, что есть под рукой. Арсений, как самый главный выпендрёжник этого города, точно его за такое по головке погладит. Вот, прямо как сейчас.       — Антон, — Арсений «шагает» пальцами от макушки до затылка и слегка давит, заставляя шикнуть и поднять голову.       Антон смотрит ужасно недовольно, потому что единственное, чего он сейчас по-настоящему хочет, — улечься на чужие колени, закрыть глаза и подставить голову под лёгкие почёсывания, а не под нажимы на самые неприятные точки. У него и так голова немного побаливает, а настроение вообще отвратительное. Так зачем его сейчас ещё больше портить?       — Чем быстрее ты всё это закончишь, тем раньше мы пойдём гулять, — Антон лишь смотрит на Арсения и моргает пару раз. Воодушевляющая реакция. — Хочешь, я тебе куплю малиновый чай? И печенье?       — Не хочу я ничего, — Шаст вертит головой, но всё же устремляет взгляд на экран ноутбука. Осталось заполнить электронные документы и отнести всё это в кабинет Добровольского, который уже — как и любой нормальный человек — уехал отдыхать с семьёй, оставив за главную Варнаву.       И зря, очень зря, потому что она буквально та самая старшая сестра, что решилась командовать вами, пока мама ничего не слышит и не видит. Хорошо ещё, что Антону надо будет передать все документы через секретаршу, иначе ногу он себе бы точно сломал, пока с криками убегал от одной новоиспечённой Медузы Горгоны.       — Только если тебя и спать.       — Уверен? — Арсений дёргает за рукав толстовки, пытаясь привлечь внимание Антона, что с большим удовольствием переводит на него взгляд и даже слегка улыбается.       На Арсения смотреть всегда приятно, особенно если тот последние несколько дней хорошо ел и высыпался. Антон не знает, стоило ли Арсу до этого бегать, будто в одно красивое место ужаленным с никому не нужными бумажками, но он каким-то неожиданным образом успел закончить абсолютно всё раньше красной смертельной линии, что маячила в календаре сегодняшним днём.       Так что отдыхал Арсений, обнимая то Антона, то его подушку, что будто мифическим образом сохраняла еле уловимый запах любимого тела, с удовольствием. И все его ученики делали то же самое, совсем разленившись на уроках русского языка и литературы. Это им такой маленький подарочек, пока Арсений нежный и мягкий. Антону хочется обнимать его постоянно, потому что только от одной чужой улыбки у него где-то в груди щемит. Он когда-нибудь утонет в любви, что захлестнёт его с головой. Но Антон не против, если Арсений воздержится от литературных сравнений со всякими там Катеринами и Лизами. У него тут всё точно ответно и не несчастно, поэтому отставить панику, приставить Арсения поближе и зажать, обнимая.       — Угу, — мычит Антон и заваливается вбок, потираясь лбом о плечо Арсения. Шаст уже не может находиться в прямом состоянии — ему срочно нужно на что-то или на кого-то опереться, иначе он свалится на холодный пыльный пол и будет там лежать. Не слишком удобное место для сна, но Антона запредельно сильно клонит туда из-за горячих батарей и тёплого тела рядом, что кутается в не свою толстовку и сидит, вальяжно закинув ногу на ногу.       Вообще эта серая толстовка и правда принадлежит Антону, но Арсений забрал её себе ещё с неделю назад и возвращать отказывается, говоря, что это Шаст что-то там путает. А он не путает. Там даже где-то внизу есть небольшое пятнышко от сырного соуса в напоминание, что Антону нельзя есть и болтать одновременно. Хотя, зная Арсения, толстовка уже была постирана раз двадцать.       Шасту пятнышко не жалко, — такова его судьба — но воровство он не приемлет. Сначала Арсений украл его сердце, затем толстовку, а дальше что? Страшно даже подумать, на что способен этот воришка по кличке Голубоглазый. А всё почему? А потому что Антон и сам готов отдать всё, что угодно, если эти самые голубые глаза лишь хитро сверкнут в его сторону. Иногда он жалок, но против своих чувств ничего сделать не может.       — А если я скажу, что видел кое-что за окном, когда наливал себе чай? — Арсений немного дёргает плечом, заставляя Антона соскользнуть ниже и уткнуться ему в грудь. Ну, так тоже удобно. А если двинуться немного левее, то можно в самое сердце уткнуться. Антон ужасный романтик даже тогда, когда глаза медленно, но верно закрываются. Сейчас он возьмёт и засопит. — Шаст.       — М? Что ты видел? — вот опять. Антон от одного такого ласкового сокращения его фамилии готов растаять, как и всё его новогоднее настроение за окном.       В последние дни снега вообще не было, — только дождь — так что Антону примерно в той же мере грустно и тоскливо. Плакаться он не будет — не маленький, но просто поныть ему хочется всегда. Антон вообще как-то сильно расклеился и, он не хочет признаваться, безумно благодарен Арсу за то, что тот его терпит и хмурого, и злого. Стыдно очень сильно, но повернуть свои чувства на все сто восемьдесят он не может — только если на триста шестьдесят, но это бесполезная трата сил.       — Снег, — от одного слова Антон резко выпрямляется, будто у него вместо позвоночника… Неважно. Он смотрит с таким изумлённым выражением лица, будто не верит, что ему сейчас не нагло врут.       Арсений на такую реакцию мягко улыбается и кивает в сторону окна. Отсюда плохо видно, потому что они спрятались в самом тёмном уголке, подальше от чужих глаз и дневного света, что начал предательски резать глаза. Антон смотрит ещё несколько секунд на Арсения, затем оглядывается и даже бросает взгляд под стол, явно ожидая, что оттуда выпрыгнет человек с камерой и скажет, что это всё пранк.       — Я серьёзно, иди посмотри, — Арсений отталкивается ногами от пола, отъезжая к стене и вытягивает руку вперёд. Антон преодолевает расстояние до ближайшего окна буквально за пару широких шагов — спасибо природе-матушке, что наградила его такими длинными ногами. Но Арсения сейчас не они интересовали, а глаза Антона, которые сначала удивлённо открылись, а потом засияли. — Считай, что это тебе подарок от Деда Мороза. Со следующей недели сплошной минус, так что ничего растаять не должно.       — Блять, Арс, move your butts! — Антон делает пару шагов назад от окна и поворачивается к Арсению, дёргая руками так, что кажется, будто он словил судорогу или решил показать все свои умения таттинга. На самом деле Арсений быстро понимает, что от него требуется, но не хочет подавать виду. Считайте, что в нём взыграла обычная — не кровная, мы же не в мелодраме — месть за излишнюю эмоциональность с использованием иноязычной тональности. Говоря проще: Антон заебал. — Ты же всё понял, — кивок и хитрый блеск в глазах. — Пойдём тогда, пока небеса не рухнули.       — С твоей-то везучестью, — Арсений притворно вздыхает, получая в ответ совершенно детское «бе-бе-бе» на пару с передразниванием, от которого смех застревает в горле. И как он на него повёлся? Почему после всех приземлённых партнёров в отношениях Арсений выбрал именно Антона? Он такой невыносимый, но слепит так, что сердце буквально зажимают в тиски и давят на рычажок до упора — того и гляди взорвётся от такого напора. — Может, мы сначала закончим с документами, а потом прогуляемся?       — Ты тю-тю? Пошли сейчас, пока снег не закончился, — ему неймётся. Арсений понимает это по топоту тяжёлых ботинок, серьёзному взгляду зелёных глаз и настойчивой ладони, что сжимает его запястье и тянет на себя. И куда исчезла вся пресловутая усталость? Антон буквально минут пять назад чуть ли не помирал на не слишком удобном стуле, — нормальный он отдал Арсению, а сам ютился на обычном, чтобы не уснуть, — а сейчас готов скакать от распирающей радости и энергии, что взорвёт не только сердце, но и самого Антона в целом.       — Он будет ещё целый день идти, — Арсений безысходно бубнит себе что-то под нос, но всё равно встаёт, подчиняясь. И как он может отказать? У Антона всё равно выхода нет — сегодня последний день сдачи документов, так что им придётся вернуться назад и всё доделать.       Антон довольно улыбается на подобную покорность и глупо подмигивает, всё же заставляя Арсения улыбнуться. Вот любит он этого идиота, и что с того? Весь без остатка для такого большого котяры, который не отпускает кисть до самого выхода из учительской. Никаких грустных цитат — они готовы держаться за руку вечно, но им лишние глаза и проблемы не нужны.       Антон сразу же направляется к лестнице, напрочь игнорируя их верхнюю одежду, оставшуюся в кабинете Арсения и самого его с негромким «Шаст, ёк-макарёк, как тапки мои стыбзить так ты первый, а как куртки взять так нет, мы люди гордые». Вот сейчас же замёрзнут оба, а потом заболеют под Новый год, и всё, прощай, праздники.       Точнее сначала заболеет Арсений и будет хрипеть, как старый дед, а потом уже эту заразу перехватит Антон, который явно полезет целоваться даже в предсмертном состоянии. Он же ужасно сильно поддаётся всем законам подлости. Так и будут они лежать под ёлочкой, смешавшие антибиотики с алкоголем и тазиком оливье, но зато счастливые и вместе. Это и есть настоящая романтика, а не эти ваши новогодние истории, когда возлюбленные находят друг друга тридцать первого декабря и жадно целуются под бой курантов. Дальше явно следует что-то большее, но рейтинг в двенадцать плюс не позволяет. Спасибо, что не ломаете психику бедным деткам.       У Арсения она точно уже сломана, потому что он не может понять, как умудрился согласиться на подобную авантюру. На улице холодно, хотя термометр, приклеенный к стеклу у самого выхода, показывает стабильный ноль. Антон делает несколько шагов вперёд и прыгает с поребрика вниз, поскальзываясь и чуть ли не падая. Спасибо Арсению, который вмиг умудрился отлипнуть от открытой входной двери и схватить своего парня за локти.       Вообще он пару секунд назад размышлял о том, что вот сейчас подхватит что-то, а потом ОРВИ, осложнения, отёк лёгких, плачущая мать и далее по списку. Теперь же Арсений думает, что это скорее над Антоном надо плакать, потому что этот человек может заработать себе сотрясение на раз-два. Вот попадёт он в больницу, и кто тогда будет Арсения согревать своими большими лапами? Нет, непорядок.       — Ты осторожнее будь, а то развалишься, и я тебя потом не соберу, — Антон вскидывает руки, снова чуть ли не падая, и остаётся совершенно невозмутимым сложившейся ситуацией и своей будущей мокрой задницей.       Ничего, высохнет. Главное, чтобы ничего на улице не высохло, потому что сейчас на медленно падающий, не подчиняющийся ни одному порыву лёгкого ветерка снег Антон смотрит так, будто ему усатый дядька с громким растянутым «автомобиль!» Тахо пообещал. У него теперь в жизни два искусства: ходячее — Арсений и падающее — снег, который сейчас как будто в сказке или в том самом снежном шарике, что быстро переправился на полку в гостиной.       Антон не мог смотреть на него во время работы, коей он считал собирание материала и долгие думы о судьбоносной подготовке к экзаменам, потому что от этого маленького шарика ему становилось нежно и грустно одновременно. Грустно, потому что погода его не радовала, — до этого момента — а нежно, потому что Арсений всегда мог заставить его улыбаться, и он не знает, как вообще мог без него жить. Может, он и не жил до этого вовсе.       — Соберёшь, ты же тот ещё дед — я у тебя пазлы в шкафу видел, — Антон весело хихикает, но тут же ойкает, когда Арсений его отпускает, заставляя усесться прямо на снежный поребрик. — Блять, Арс, ну за какие грехи? — быстро вскакивая и пытаясь стряхнуть снег с промокшей одежды, Антон прыгает вокруг себя и грозит снова грохнуться. Но это уже не забота Арсения, потому что он обнимает себя двумя руками и ворчливо морщит нос. На самом деле ему не так холодно, но нужна же причина, чтобы законно возмущаться.       — В следующий раз будешь подбирать слова и перестанешь лазить в моих вещах, — Арсений подходит ближе, помогая Антону стряхнуть остатки его невезения и чужой мстительности с джинс и низа толстовки.       Арсению нравится, что они сейчас оба в одежде Антона, — кто-то законно, а кто-то нет. У него слишком большие и тёплые кофты. А ещё ворот толстовки Арсения слегка пахнет Антоном, потому что тот совсем не замечает, когда его одежда пропадает, а когда возвращается вновь. Арсению же плевать на удобство — ему нужен запах и само понимание, кому эта одежда принадлежит на самом деле. Он не знает, откуда в нём столько клишированной романтики, но с Антоном по-другому нельзя.       — В наших, — мимолётно поправляет Антон, из-за чего Арсений буквально замирает.       Сердце у него замирает тоже, потому стоит сразу же вызвать катафалк, чтобы наверняка. Такими темпами Арсений явно схватит инфаркт или что-то наподобие — он такой наивной открытости просто не выдерживает. Антон же сначала говорит, а потом думает, так что он даже не останавливается, продолжая крутиться сначала для того, чтобы проверить не осталось ли снега на штанах, а потом и просто так. Шаст похож на ребёнка — буквальный чистый лист. Хотя в его случае он скорее изрядно потёртая и побывавшая в руках реставратора фотография, которая от этого стала только ценнее.       — Ars, look, look, the snowflakes. They're so… Charming. You too, but I can't deny grace and mystery hidden in such a little piece of snow. I've been waiting for them forever!       Честное слово, Арсений ничего не понимает из сказанного, но усердно пытается всё прочитать по одному лицу. Дует еле ощутимый ветерок, заставляя поёжиться, поэтому Арс подходит к Антону ещё ближе, будто весь этот настрой может его согреть даже на расстоянии. Арсений очень хотел бы прижаться сейчас к Шасту и стоять под медленно падающим снегом, чтобы прямо как в сказке или в ромкомах, в которых всегда всё заканчивается хорошо.       Добро побеждает зло, принц надирает задницу дракону, а влюблённые в конечном итоге находят друг друга, решая не травиться, а просто немного подождать. В подобных историях любви не мешает никакой УК РФ или прохожие, вечно смотрящие под ноги и пытающиеся скрыться от неугодной им погоды. От них не исходит осуждения, пока они не видят всей картины в целом. Арсений до конца не знает, как всё это переживал и переживает Антон, потому что рассказать каждую мелочь он не спешит, будто при каждом уколе желая закрыться.       Но большинство из всех переживаний в прошлом, потому что Антон продолжает, не думая, хватать Арсения за руки, тянуть к себе и целовать там, где их могут увидеть. Трудно посчитать все колодцы и переулки, куда они забегали. Точнее это Антон затягивал туда Арсения, а тот просто не мог сопротивляться подобному порыву чувств.       Прямо как сейчас, потому что он смотрит на Антона, высовывающего широкий язык и яро пытающегося словить каждую снежинку, что тает из-за тёплого дыхания раньше, чем касается самого языка. Арсений в который раз испытывает жажду в касаниях, в ощущении чуть ускоряющегося пульса под рукой, которая скользит от шеи ниже, прячась под толстовкой и пытаясь согреться о мгновенно поджавшийся небольшой животик с неаккуратной, щекотящей подушечки пальцев дорожкой волос. Арсений так любит всё идеально неидеальное в Антоне, что большего желать ему не хочется, потому что тот с распростёртыми объятиями принимает его всего в ответ. Это и есть любовь до тех самых сердечек, что неотрывно наблюдают за дуростью их объекта обожания.       — Да блять, Арс! — Антон оборачивается, хмуря брови и вскидывая руки. Арсений сильно его любит.       Настолько, что ему необходимо сжать слегка подрагивающими от холода — он не врёт, когда говорит, что быстро замерзает, — пальцами снег и быстро скатать его в небольшой шарик. Повезло, что сегодня не морозное утро, хоть и день чудесный, и снег довольно податливый и липкий. Но бьёт всё так же сильно — в самый центр спины и на пораженье. Кое-кто не медлил с мишенью, а отрыл в закромах памяти тот самый момент, когда его нагло толкнули в снег лицом. Теперь они квиты!       — Я тебя сейчас покусаю, — Арсений притворно пищит, разворачиваясь и быстро забегая обратно в тёплый холл гимназии.       Антон не отступает и, последний раз взглянув на слегка завивающийся из-за потоков ветра снегопад, идёт широкими шагами следом. Охранника они проходят спокойно, состроив серьёзные лица и делая вид, что они не замечают мокрых следов, которые оставляют их ботинки, и небольших снежинок на одежде. Они просто покурить вышли. Да! И неважно, что Антон перед этой вылазкой бегал в мужской туалет на этаже, чтобы подымить в приоткрытую запотевшую форточку.       У них одна зависимость на двоих. Друг от друга. Поэтому Арсений, прекрасно зная о своём преимуществе, быстро бежит по лестнице вверх, пока Антон, пытаясь догнать его, охает из-за хрустнувшего от таких проделок колена. Кто-то здесь не молодеет. Находит он Арсения в его кабинете, спрятавшегося в уголке, где раньше стояла многоярусная жардиньерка — её убрали подальше от греха и от седьмого класса, который продолжал яростно беситься и будто не вырос совсем.       — Я тебя поймал.       У Антона красные щёки из-за лёгкой пробежки и абсолютно искренняя улыбка, которую Арсений тут же стирает, чуть приподнимаясь и хватаясь за плечи. Он специально потратил время, открыл кабинет и спрятался в самом очевидном месте. Арсений хотел, чтобы его нашли и прижали к стене, жадно целуя и залезая остывшими руками сначала под толстовку, а затем и под майку, буквально выдёргивая её из-под кромки тёмных джинсов, которые — как и всегда — идеально облегали длинные ноги. Это уже колготки какие-то, что не греют вовсе. Арсению нужны толстые такие, с начёсом, чтобы он не мёрз и не пытался незаметно засунуть ладонь в карман Антона в попытках согреться об его руку.       Холодное тело Арсения Антона абсолютно устраивает, потому что он продолжает хотеть трогать его буквально каждую секунду. Это желание не уменьшается, а только возрастает. Глупы все те, кто говорит, что любовь со временем сгорает — правда в том, что она начинает жечь ещё сильнее, просто не каждый готов отдать всего себя этому бушующему пламени.       Антон отдаёт без остатка, со всей своей бесстыдностью и нажимом проходя по низу живота Арсения и чуть поддевая пуговицу штанов. Он знает, что сейчас не самый подходящий момент, и это подтверждает Арсений, слегка бьющий его по руке, но остановиться не может, поэтому опускается ниже, целует в линию челюсти, и проводит языком по шее, спускаясь к прикрытым воротом ключицам.       — Шаст, бляха-муха! — Арсений отталкивает Антона, как только чувствует, как его кожу сильно прихватывают, чуть затягивая.       Этого ещё не хватало! Как только рабочие дни подошли к концу, так нам сразу захотелось кусать самые открытые места. Дожили. Антон и так ест как не в себя, будто у него не желудок, а чёрная дыра. Серьёзно — Арсений как-то наблюдал за тем, как Антон смотрит очередную лигу кого-то в своём этом футболе и буквально ест полчаса пиццу, не останавливаясь. Целых две коробки умял. Для приличия мог бы и Арсению оставить — он бы всё равно отказался, но всё же.       — Я же обещал, так что считай, что я man of duty, — Антон никак не реагирует на сильный толчок в плечо. Он облокачивается о подоконник и с довольной улыбкой наблюдает за тем, как Арсений уходит в лаборантскую — явно в поисках зеркала. Слышится ворчание и лёгкое шипение. Вот что значит укусить на совесть. Учитесь!       — С документами сам будешь разбираться. Я домой, — после активного шебуршания в дверях появляется Арсений с двумя пуховиками, один из которых вместе с красным шарфом тут же летит в сторону Антона. Он ловит, но не прекращает улыбаться, потому что просто обожает такого ворчливого Арсения. Знает же, что тот поможет, стоит только состроить жалобные глазки и клюнуть в нос.       — Ну, Арс!       — Отвали.       После трёх минут уговоров и крепких объятий, из которых с каждой секундой хочется вырваться всё меньше и меньше, Арсений соглашается помочь Антону уже наконец-то закончить с ненавистными документами, чтобы поскорее уехать домой и заслуженно укутаться в мягкий плед.       И ничего не делать. Абсолютно. Потому что оба за последние два месяца устали больше, чем за все предшествующие года их жизни. Нужно только поскорее расправиться с нескончаемыми отчётами и можно с чистой совестью улечься спать. Конечно же, итоговая процессия не обходится без постоянного ворчания Арсения, который абсолютно не понимает, почему Антон спотыкается на одном и том же месте и совершенно не волнуется по этому поводу. Такое чувство, что он просто хочет, чтобы всё сделали за него.       Так и выходит. Арсений выхватывает у него ноутбук и велит разобраться с парочкой документов, лежащих на самом краю стола и дожидающихся своей очереди. Антон ему не перечит, хотя думает, что и сам может всё прекрасно сделать. Арсений излишне придирчив в последнее время. Это раздражает, но каждый раз перекрывается бесконечным теплом, отзывающимся буквально в каждом взгляде и жесте.       Антон может злиться на Арсения, но он не хочет этого делать, потому что не может себе позволить затушить настолько дивный источник. Пускай он иногда брызгами метко в глаз попадает. Ничего, Антон потерпит. И эти пятнадцать минут, за которые они успевают всё доделать и отнести распечатки секретарше, и следующие два дня, ознаменовавшие начало беснования Арсения и постоянные удары по рукам, тоже. Антон не думал, что ещё раз когда-нибудь услышит священное «не трогай, это на Новый год», но и тут Арсений умудряется его удивить.       Начинает он свою триаду, как только Шаст входит в квартиру, предварительно потопав на всю парадную, чтобы лишний снег, в который он намеренно наступал на улице, закапывая носки ботинок, и который нетронутым белым слоем лежал на всех газонах и тротуарах, маня, не разлетелся и не таял потом, оставляя после себя холодные лужи.       Бесполезно, кстати. Тем же вечером Арсений торчит в коридоре попой кверху и неистово трёт буквально каждый миллиметр пола. Нормальный человек подложил бы тряпочку под ботинки, да и забил бы. Но нет, Арсений, который, войдя во вкус, решает устроить генеральную уборку и запрячь Антона, явно поехавший. Иначе никак не объяснить, зачем устраивать подобное вечером двадцать девятого, когда нормальные люди отдыхают после работы.       Арсений вообще обещал Антону посмотреть фильм, в процессе которого они бы точно заскучали и решили внести немного разнообразия. В итоге в распахнутые Шастовы руки попадает не Арсений, а стопка новых тряпок и ведро. Да начнутся Голодные игры, дамы и господа. А ведь истоком были буквально белые и чистые, даже без привычных для Петербурга химикатов, остатки снега, на которые Арсений случайно наступил, когда шёл проверять, закрыта ли дверь.       Великого и могучего мата было много, потому что тот ужасно чувствительный и брезгливый. Вообще стоило сделать скидку на то, что такой погоды Антон ждал весь декабрь, сжалиться над ним и избавить от обязательства протирать каждую поверхность. И это ему ещё повезло, что Арсений бережёт его больное колено, иначе уборка принесла бы намного больше неудовлетворённости и мучений. Зато награда в виде ленивых ночных поцелуев была заслуженной и долгожданной.       Примерно по такому плану кнута и пряника проходят последние два дня уходящего года. Антону никогда не нравились подобные американские горки, но он был терпелив к очередному приливу нервозности Арсения. Поэтому днём тридцать первого — он не отказывает себе в удовольствии просыпаться к полудню под тихую возню Арсения, пытавшегося его не разбудить, — сразу же включает сначала гирлянду на ёлке, которую он притащил из собственной квартиры, а потом и колонку, начиная распевать «oh the weather outside is frightful, but the fire is so delightful» своим фальцетом.       Арсению подобные скудные навыки вокала не мешают, а вот рука, постоянно трепавшая его волосы, а вместе с ними и нервы — определённо. Он не любил касания к собственным волосам, и Антон прекрасно об этом знал, но не прекращал попыток привлечь к себе внимание подобным образом. Арсений напоминал пчёлку всё больше и больше, потому что возился с заранее составленным списком блюд и необходимых ингредиентов, не отвлекаясь на нетерпеливость Антона, что, по его мнению, только мешался под ногами. И Арсений правда пытался с этим смириться, но Антону, который резал себе руки вместо моркови, не место на его кухне.       — Вот скажи мне, ты специально пытаешься угробить себя и салат заодно? — Арсений, пыхтя, подходит к Антону, что со старательным видом и высунутым кончиком языка очищает морковь, и отбирает у него сначала нож, а потом и многострадальный овощ.       — Эй, я вообще-то стараюсь, — Антон хмурится, обиженно косясь на Арсения, который принимается очищать нужную ему «вот прямо сейчас» морковку, и не понимает, зачем тот придирается буквально к каждой мелочи. Это обидно и часто раздражает, заставляя Шаста закипать. С таким парнем вам даже чайник не нужен.       — Стараешься убедить меня, что ты не лучший помощник? Молодец, у тебя получилось. Иди в фифу поиграй и не мешай мне. Не зря же ты вчера мотался за приставкой, будто это предмет первой необходимости, — продолжая ворчать, Арсений приступает к уже хорошо оттёртой от, казалось бы, даже кожуры картошке.       Сейчас всё подготовит, отошлёт Антона куда подальше, и можно будет искусно укладывать все овощи, просто заполонившие кухню, в глубокое блюдо. Да здравствует здоровое питание вместо этих ваших селёдок под шубой! От оливье Арсений отказаться не смог, — он чтит традиции — но никто не помешает ему сделать основу из курицы, а не колбасы, в которой бумаги больше, чем мяса. Если оно вообще там есть…       — Чего? Арс, не говори так, я правда пытаюсь тебе помочь и терплю всю твою паранойю. Не то чтобы я люблю тебя из-за неё меньше, но и на это нужны силы, знаешь ли, — Антон взмахивает руками, задевая креманку на столе, которая от такой подставы переворачивается набок, жалобно звякая. Арсений на это смотрит с выражением полной обречённости на лице. — Не делай такое лицо, будто я главное разочарование в твоей жизни.       — Я и не делаю, хотя так и есть. Кстати, ты можешь не терпеть мою паранойю, раз тебе, бедненькому, так тяжко приходится, — Арсений пожимает плечами, даже не отвлекаясь от чистки картофеля, что выходит идеально ровным и округлым. Антон не знает, что начинает раздражать его сильнее: показушная непробиваемость Арсения или его идеальность, которая раньше вызывала один сплошной трепет в груди.       — Арс, блять, не начинай, — Антон встаёт, подходит ближе к окну и открывает его на проветривание, потому что ещё чуть-чуть, и он задохнётся. Не понятно только, из-за духоты или собственной злости, что уже не кипит, а выгорает.       — Я не начинаю.       — Это ты и делаешь.       — Антон, лучше сходи в магазин, список я тебе напишу, — говорит так, будто посылает на три весёлых буквы.       В другой ситуации Антон бы пошутил, но сейчас его хватает только на поворчать и уйти, громко топая, — хлопать дверью в чужом доме он не собирается. К тому же не он здесь заядлая королева драмы. Арсений смотрит ему вслед и глубоко вздыхает, хватая полотенце, чтобы протереть руки. Он и сам не понимает, почему так суетится, но своей раздражительностью запускает цепную реакцию, которая снова почему-то задевает Антона. Арсений хоть раз может не портить настроение всем вокруг? Похоже, это единственное, чему он за свои тридцать пять так и не научился.       В то время как Антон разучился не строить из себя обиженного ребёнка и не вредительствовать специально, только чтобы лишний раз побесить. За десять минут, в течение которых происходят экстренные сборы в магазин, он успевает задеть Арсения всеми своими конечностями, постоянно отвлекая, и чуть не опрокинуть миску с не заправленным салатом — вот это уже правда случайно. Арсений на подобные выходки тяжело вздыхает и сверлит Антона убивающим взглядом, но ничего не говорит.       Знает же, что виноват, поэтому позволяет Антону покапризничать — всё равно потом придёт ластиться и извиняться, как только его задетое самолюбие уступит законное место постоянному тактильному голоду. Арсений знает Антона как облупленного, поэтому нарочно проводит ладонью по его боку, надавливая и делая вид, что просто засовывает список продуктов в его карман.       Вжикает молния, Антон сглатывает, смотря на Арсения сверху вниз. Он хочет обнять его и чмокнуть в кнопочный нос, но продолжает строить из себя саму непокорность, поэтому берёт из шкафа пакет, — они вам тут не миллиардеры — кутается в шарф посильнее и дёргает за ручку двери, кидая напоследок взгляд на Арсения, что сворачивает к кухне. Ну да, нам же надо всё успеть приготовить, пока в эту посудную лавку не ворвётся такой весь из себя плохой Антон и не разгромит всё, что попадается ему под острый локоть. Какой же Арсений иногда невыносимый!       Антон крутится в диапазоне ворчливости, собирая своими длинными конечностями все углы. Благодаря медленно падающему снегу и множеству гирлянд, что пестрят ярче из-за успевшего быстро потемнеть неба, Антон постепенно приходит в себя и начинает думать о том, что доля его вины всё же есть. Он мог бы постараться быть аккуратнее и, если не достичь уровня Арсения, — это ему не по силам — то хотя бы постараться не злить его.       Арсений устал, — по нему это отчётливо видно — ещё и носится последние дня два сначала с уборкой, а теперь и с готовкой, будто отмечать они будут не вдвоём, а целой гурьбой. Кстати, они об этом ведь даже не говорили. Антон просто как-то вечером завалился на кровать к Арсению и, оглядев комнату, сказал, что к Новому году тут точно нужно будет всё тщательно украсить. Так и вышло — они совместными усилиями сотворили из просторной квартиры Арса сияющее захламлённое чудо.       Выходит, Арсений и не давал своего чёткого согласия. Да уж, Антону определённо стоит начать говорить словами через рот, а не просто делать то, что очень хочется. Иначе Арсений скоро уйдёт от него, и всё — пока, чужие красивые ноги, привет, грусть и печаль. Именно с такими мыслями Антон крутит в руках банку фасоли. У них явно будет весёлая ночка — надо только окно открыть. Он чуть наклоняется, рассматривая ценник, и попутно лезет в карман, чтобы достать список покупок, весьма небольшой, что странно.       Антон дёргает бровями, вытаскивая жёлтый стикер. Улыбка сама расцветает на лице, потому что Арсений невозможный козёл, на которого не получается долго злиться. Шаст отставляет банку фасоли обратно на полку и аккуратно расправляет записку, повесив корзинку в район локтевого сгиба для удобства. Ему нужно купить фасоль, какой-то непонятный правильный хлеб, заправку для салата, оливки и ещё продуктов пять, что в самом начале мелко перечислены извилистым почерком.       — Ну точно козёл, — Антон тихо смеётся, чем пугает маленькую девочку рядом, которая пятится обратно к своей маме от этого странного и подозрительного дяди.       Виной тому всего пара строк в самом низу, написанные уже более размашисто: «Не задерживайся, иначе под бой курантов перепадёт плюшевому коту, а не тебе». И вот как на такого человека вообще можно обижаться? Антон даже не ревнует Арсения к Барсику, коим они оба величают единственную игрушку в доме Попова. Он, кстати, так и не рассказал, откуда она, но на вид новая, так что с ней явно не игрался маленький Арсюшка.       Помечая в голове пунктик о том, что он должен увидеть фотографии маленького Арсения, Антон покорно стоит длинную очередь из разномастных людишек, которым тоже что-то понадобилось в последний момент. Вот вроде Арсений всю неделю бил его по рукам, запрещая брать из холодильника еду без разрешения, — возмутительно — но ему всё равно что-то понадобилось именно вечером тридцать первого.       Смысл подобного явно не желал снизойти до Антона, поэтому он просто забил и дотащил небольшой пакет с продуктами до квартиры. Боже, его точно когда-нибудь заебёт подниматься на пятый этаж. Эй, кто-то там повыше, ему срочно нужен лифт! Арсений, перехватывая пакет прямо у порога, не даёт Антону даже раздеться и сразу подставляет левую щеку под слегка колючий поцелуй. Ему долго ждать не приходится. Антон загребает его к себе и звонко чмокает в лоб, а затем и в губы.       Конфликт исчерпан — можно дальше продолжать делать вид, что они ничего не успевают к Новому году, и ссориться по пустякам. Всё равно в конце их ждёт озорной смех и громкий топот до кухни — Антону срочно приспичило защекотать Арсения за все его обидные слова, из-за чего тому в свою очередь пришлось убегать. Закончилось всё поцелуями, парой ударов поясницы о стол и довольным Антоном, который пошёл относить уже готовое оливье в гостиную, попутно жуя кусок сыра, стащенный из нарезки. За это он потом получил по заднице полотенцем, но оно того стоило.       Уже в последние часы уходящего года Арсений окончательно решает оборонить свою кухню от нашествия Батыя, готовящегося смести на своём пути всё, что оставлено специально к новогоднему застолью. Из Антона помощник повара никакой — он дегустировал больше, чем помогал, а ещё вечно болтал, чем отвлекал Арсения, следившего за идеальностью соломки из огурца, и самого себя, потому что зачем смотреть на разделочную доску, если можно хихикать, закинув голову.       Ты, Антош, не профессиональный кулинар, чтобы шинковать продукты с закрытыми глазами, а Арсений уже устал слушать твой скулёж по поводу вечных бытовых травм, так что выгнали тебя с позором. И правильно. Чем ближе была полночь, тем меньше разрешалось воровать с общей тарелки, потому что, во-первых, это всё ещё на Новый год, а во-вторых, кое-кто может сбить себе весь аппетит. И зачем тогда Арсений столько всего наготовил? Антон не знал, но послушно ушёл в гостиную, чтобы увлечённо играть в приставку, пока тот носился по всему дому.       Пусть делает, что хочет. Антон предлагал свою помощь, но раз она ему не нужна, то он лучше нахлобучит на себя красную шапку с блестящим помпоном и будет усиленно делать вид, что не смотрит время на телефоне каждые тридцать секунд. И почему Новый год всегда приходится так долго ждать? Вон, даже Арсений заканчивает все свои приготовления, а на часах только восемь вечера. Беспредел!       Зато совсем скоро можно набить свой желудок всем, что сейчас медленно, но верно появляется на столе, который был специально притащен в зал. Как только Арсений появляется на горизонте уже без идеально чистого — он вообще там готовил? — фартука, Антон сразу отвлекается от своего времяпрепровождения, выглядывая в дверной проём и шмыгая носом, чтобы различить, чем пахнет от Арсения, который, похоже, закончил свои шаманские танцы у плиты. Арсений аккуратно ставит коронное овощное блюдо, в котором покоилась разрезанная индейка, в самый центр стола и, откладывая прихватки в сторону, протирает лоб тыльной стороной ладони, проводя ею под чёлкой и расслабленно выдыхая. Война закончена. Можно и отдохнуть.       — Я заебался, — констатирует Арсений, откидываясь на вовремя подставленную руку Антона. Всё, до конца этого года он не встанет.       — Ars, darling, я тебе предлагал помощь, — Антон медленно сгибает руку и пытается дотянуться пальцами до шеи Арсения, чтобы мягко размять напряжённые мышцы. В следующий раз они просто закажут доставку, а не будут делать «всё, как надо». — Я сейчас открою окно, чтобы Дед Мороз смог зайти и положить подарки под ёлку. Тебе сразу станет легче, уверяю, — Антон лыбится и резко встаёт под чужое ворчание. И куда это делась законная подушка Арсения? А, вот же она, подтанцовывая в ритм играющей на колонке музыке, направляется к окну.       — Какой Дед Мороз, Антош? Сколько лет ты жил в сказке? Ты скорее меня вконец отморозишь, чем поймаешь какого-нибудь пьяного аниматора, что решил по балконам полазить, — удивлённо, но при этом ужасно лениво разворачиваясь вполоборота, Арсений не может понять, стебут его или Антон взаправду пятилетний ребёнок, который пишет письма, опуская их в почтовый ящик с индексом Великого Устюга.       От него можно ожидать всякого, потому что это Антон — он может в один день прийти на работу в пиджаке и брюках, а на другой нацепить цветастую рубашку и широкие джинсы, которые лишь благодаря росту не волочатся по полу. Антон прекрасен в каждом образе, особенно если из-под пары расстёгнутых пуговиц виднеются две родинки у правой ключицы, по которым так и хочется провести кончиком языка.       — Я бессердечно тебя разочарую, но это всё сказки. Ни Деда, ни Бабы Мороза не существует. И эльфов тоже. А Рождество украл не Гринч, а Рыжий из Иванушек.       — Нет есть! — Антон открывает окно на верхнее проветривание, ёжась от порыва ветра, ведь стоит, дурак, в одной футболке.       Благодаря отоплению в Арсовой квартире он уже спустя два часа стянул свой свитер, растрепав волосы, и сказал, что ему «жарко пиздец, Арс, это точно из-за тебя». Арсений лишь громко и точно не показушно ухмыльнулся из другой комнаты, насильно вытащив себя из читаемой книги. Теперь это был не способ заглушить свою тревожность, а снова появившееся увлечение. Вот конкретно эта книга кочует с кухни в спальню, потому что последние несколько дней Арс читает, оперевшись бёдрами о столешницу, пока совсем рядом в турке закипает кофе. Это чтобы не проворонить.       Антон, наблюдая за ним, даже порывается стащить из священной библиотеки томик какой-то литературы, которая зовётся классикой и наверняка зачитана его парнем до стёршихся тиснёных букв обложки. Но Арсений пресекает попытку почитать за завтраком, потому что где Антон и где аккуратность при чтении, если рядом еда? Правильно, они совсем далеко друг от друга, а своим домашним достоянием Попов слишком дорожит, чтобы потом разглядывать на страницах пятнышки от жирных отпечатков.       — Хорошо, я сделаю вид, что он есть, а ты тащи плед из спальни, включай последнюю часть Гарри Поттера и садись ко мне. Пришло твоё время, — Арсений садится по-турецки и настраивает себя на многочасовое поглощение еды. Он надеется, что после подобного у него не вырастет огромный живот и он не станет похож на огромный шар. Вот Антону идёт его пузико, а ему нет.       — Будем реветь? — Антон смотрит на Арсения, что важно кивает, чуть надувая губы. Это он и называет уверенным кивком, между прочим!       Битва за Хогвартс всегда вызывает у него бурю эмоций. Да, мальчики тоже плачут, и что? Стоически и не стирая скупую мужскую слезу, что падает в тарелку с салатом — Арсений как раз его недосолил, потому что много соли вредно. Мол, из-за этого на следующее утро Арсения раздует и Антон не захочет его целовать.       Глупости. Антон даже сейчас это делает, хотя у Арсения во рту кусочек стручкового гороха, которым он чуть ли не давится. Негоже помереть всего за час до Нового года, который ощущается лёгким мандражом. Или это у Арсения снова начинается тремор? Он понятия не имеет, но на всякий случай прижимается поближе к Антону, что жуёт, бесцельно смотря на экран, где вовсю крутят Новогоднюю ночь.       Хиты, может быть, и ностальгические, но Антона больше интересует попробовать всё, что сейчас лежит на столе. За праздники он точно наберёт, потому что Арсений готовит волшебно, хотя каждый раз говорит, что абсолютно не умеет этого делать. Возможно, он не врёт, и у него просто получается всё с первого раза, но это не отменяет того, что Арсений идеальный.       Да, теперь реабилитирован. Ему достаточно полностью облокотиться на Антона, который уже час жуёт, не останавливаясь, и скролить рилсы в инстаграме, фыркая в бокал с шампанским. Перед этим он успел выпить несколько бокалов вина и глотнуть шнапса у Антона. Ядрёная смесь. Кто-то завтра определённо не встанет. И Антон вместе с ним — степень опьянения у него примерно такая же, плюсом он излишне ленив и имеет планы на время после курантов.       — Пять минут, — оповещает Арсений, толкаясь затылком в бок Антона. За последние сорок минут он успел несколько раз сменить положение, но его голова неизменно покоилась на Антоне. Неважно, на какой именно части тела. Они даже успели поцеловаться в попытках ускорить время, но вовремя остановились. Пропустить Новый год таким образом очень позорно.       — Я принесу ещё шампанского, — Антон встаёт под тихое «ой» Арсения, чья голова приземляется на подставленную вместо коленей подушку. Она поудобнее будет, конечно, но Арс всё равно предпочитает лежать на Антоне — так душевнее и спокойнее, даже несмотря на то, что тёплая ладонь пытается залезть в его волосы. Не специально, будто поддаваясь порыву. Ей стоит угомониться, иначе Арсений не удержится и точно цапнет за палец.       — И бокалы новые захвати, а то в наших я уже коктейли намешал из всего, что было, — в ответ раздаётся громкое «угу», как согласие о том, что нужно встречать новый две тысячи двадцать третий подобающим образом, а не с грязными узорными фужерами.       — Так, двигайся.       Антон приземляется рядом с Арсением, чуть толкая его, из-за чего тот недовольно мычит, но всё же встаёт и тянется за виноградом, разложенным на тарелке. Ему нужно перекусить чем-то лёгким, иначе он точно уснёт ещё до боя курантов. Возможно, прямо на речи президента, что Антон удачно заглушает открыванием шампанского и громким «блять, бумажки!».       Под вандализм его руки попадает первый попавшийся блокнот, что он стаскивает с одной из полок, и прикреплённая к нему ручка. Ну да, как же Антон и без глупых детских традиций. Арсений есть бумагу не хочет, — как минимум, он не знает, сколько в ней калорий, — но сдаётся под щенячьим взглядом и пишет короткое и сопливое пожелание о бесконечности нахождения одного кота в его жизни. Не успевает он свернуть бумажку, как её край загорается. Докатились, ещё и открытый огонь — всего лишь зажигалка — в квартире! А если пожар?       Его не происходит, потому что Арсений вовремя кидает свою бумажку в бокал и быстро выпивает содержимое. Под двенадцатый удар он подрывается и, не до конца проглотив шампанское, хватает Антона за подбородок и целует ужасно мокро. Не из-за бушующей страсти, а из-за алкоголя, что тонкой струйкой течёт по подбородкам, пока Антон стонет и откидывается на спинку дивана, позволяя Арсению полностью усесться на свои колени.       Тот, видно, слишком яро хочет провести весь следующий год в таком положении, поэтому, не слыша салютов и громких криков, доносящихся из приоткрытого окна, болтание телевизора и прерывая попытки Антона сказать что-то нежное и важное, целует как в последний раз, наваливаясь. Пару раз Антону всё же удаётся сказать «я люблю тебя» и «хочу провести этот год только с тобой», но его быстро перебивает громкий шёпот, из-за которого он краснеет в щеках. Арсений тоже много чего хочет. К примеру, прожить чуть больше жизни с Антоном, целовать его, любить его, трогать его всё ниже и ниже, не ссориться и просто быть рядом.       — Я на всё готов рядом с тобой, — Арсений обжигает шёпотом ухо Антона, на что тот тяжело вздыхает, сжимая пальцами чужие ягодицы. — Я люблю тебя, люблю, люблю, — говорит и целует всё ниже и ниже.       Антон буквально плавится от этого, откидывая шею назад и позволяя себя укусить. Сейчас можно — никто, кроме них этого не увидит, а если даже увидит, то плевать, потому что это их дело. Антон хочет научиться в новом году думать только о себе и об Арсении. Меньше загонов в их головах и больше любви и свободного времени. Антон хочет каждое утро просыпаться и обнаруживать, что снова загрёб Арсения под себя, будто он и правда его главное сокровище.       — Тише, тише, — Антон перехватывает руку Арсения, что быстро развязывает аккуратный бантик — угадайте, кто завязал, — на его домашних штанах и пытается пролезть под них. — Ты куда спешишь, мы же даже подарки друг другу не подарили. Арс, год только начался.       — И после этого я душнила, — Арсений обхватывает руками длинную шею, зарываясь пальцами в волосы на затылке и чуть оттягивая назад. Антон буквально мурлычет, но не спешит поддаваться и пару раз бьёт Арсения по бедру, намекая. — Серьёзно? Ты хочешь прямо сейчас обменяться подарками?       — Да! — Антон хлопает, но не в ладоши, а прямо по заднице Арсения, да так, что он охает и быстро слезает.       И зачем? Арсений только больше заведётся и не сможет удовлетворить детскую сущность Антона, что так и рвётся наружу от одного упоминания подарков. Арсений больше никогда не будет встречаться с детьми. Он не может отказать такой искренней улыбке. Ладно, возможно, у него тоже появилось то самое новогоднее настроение, но только из-за ёлки, которая пропитала запахом всю квартиру и при входе обдавала хвойным флёром. Так пахнет дом, в котором отмечают праздник по самым настоящим традициям, что для каждой семьи свои, но так похожи и знакомы общим настроем.       — Ладно, только у меня в спальне лежит, поэтому закрой глаза и подожди минуту, — Арсений дожидается, пока Антон закроет глаза, а потом встаёт и шлёпает босыми ногами в спальню.       Антон сидит так ещё пару секунд, после чего опасливо приоткрывает сначала один глаз, а потом второй. У него же тоже есть подарок, поэтому, не теряя времени, Антон быстро и по возможности бесшумно семенит в коридор — там рядом с полкой для обуви ждёт своего часа достаточно большая коробка, скрытая под кучей его вещей. Он просто в своём стиле предпочитает сделать один большой склад, потому что ходит к Арсению уже не в гости — он приходит домой, а дома должно быть много вещей, под которыми можно что-то спрятать.       Теперь упаковку с золотистыми полосками Антон может показать всему миру, и вам лучше не знать, какие махинации были провёрнуты, чтобы это нечто приобрело презентабельный вид. Быстро расстегнув молнию рюкзака, Шаст вытягивает для Арсения второй подарок, потому что во всём этом есть до ужасного простой и детский смысл. И этот смысл не должен пропасть! Только заслышав шаги, Антон быстро возвращается на своё место, экстренно пряча подарки под гору подушек.       — Я же просил тебя глаза не открывать.       — Я не открывал, — Антон надеется, что Арсений из солидарности не захочет подглядеть в его маленькое убежище, но всё же его лучше отвлечь. — А сейчас можно?       — Нет, но не волнуйся, тебе это понравится.       — Ты решил раздеться и нацепить на себя праздничный бант. Oh, Ars, I adore you. I'm sure that red suits you, — Антон ёрзает, думая, что с этим стуком Арсений мог усесться прямо на пол, слегка раздвинув ноги. А мешкает только потому, что позу правильную подбирает. Так всё, Антон точно открывает глаза, иначе картинка в его голове станет слишком живой. — Это что?       — А ты открой, — Арсений усмехается, наблюдая за тем, как Антон сначала разочарованно смотрит на него, — кого-то здесь точно избаловали — а потом заинтересованно на большую коробку. Он встаёт и перетаскивает её на диван. Слышится небольшое «бульк». Подозрительно всё это. Но, конечно же, ничем не мешающее, поэтому Антон, закусив губу, быстро разрывает голубую бумагу, открывая себе вид на основное ребро.       — Блять, Арс, ты серьёзно? — Антон цепляет упаковку дальше, резким движением снимая почти всю, и расширенными глазами смотрит на огроменный куб. Это адвент-календарь. Пивной, мать его, адвент-календарь — тяжёлый и с тридцатью окошками. Чешское. Боже, это лучше Арсения с бантиком. Только ему не говорите. — Пиздец, I so damn love you!       — Только за пиво и целуешь, — хихикая и пытаясь отстраниться, Арсений принимает все поцелуи, что бурей охватывают его лицо. Антон сейчас его съест, но перед этим опрокинет на пол, то давя на плечи, то наоборот притягивая ближе к себе. Так вот, что нужно этому большому ребёнку для счастья! Арсений учтёт, когда в следующий раз наткнётся на подавленного Антона. — Всё, перестань.       — Спасибо, только теперь ты глаза закрой, — тяжело дыша, Антон всё с тем же воодушевлением отстраняется. Арсений послушно закрывает глаза и игнорирует шорох подушек. При входе он заметил их подозрительное перемещение, но решил не портить самому себе сюрприз. — Не подглядывай, — Антон быстро умещает большую коробень с бантом из ленточек прямо под ёлкой и задвигает её подальше парой неаккуратных движений, которым возражает качнувшееся в крестовине дерево.       Убирая руки за спину, он проклинает чёртовы потеющие ладони, из-за которых увеличивается шанс, что его презент выскользнет в такой тёплый момент, разрушив всю атмосферу. Антон не хочет никого подводить, и сначала надо научиться не делать этого с самим собой.       — Открывай. Я уже пытался тебе это сказать, но повторю. Поздравляю тебя с Новым годом, Арс, я счастлив, что могу провести его с тобой, а ещё хочу подарить тебе вот это, — аккуратно вытащив виниловую пластинку и широко улыбнувшись до треска щёк, Антон протягивает Арсению альбом The Prodigy, зная, какую симпатию питает тот к электронщине и в особенности к парочке песен именно из этого сборника. Они часто играют в машине, и нельзя не заметить, как Арсений постукивает пальцами по рулю, если ведёт, или по своей коленке, если сидит рядышком. — Танцуй передо мной под них почаще, мне нравится, как тебе они нравятся.       — Спасибо, но, — поджав губы, Арсений принимает пластинку и вытаскивает её из упаковки, разглядывая с интересом, как что-то совсем незнакомое, — у меня проигрывателя нет для винила, я не знаю, как мне это включить, — вздохнув и уже собравшись оставить любимую группу в качестве декорации на полке, Арсений поднимает взгляд на Антона, который не перестаёт лыбиться своей самой открытой и — наверное, здесь подойдёт такое слово — наивной улыбкой. И это ещё хуже. Арсений не хочет его расстраивать, правда, очень сильно не хочет.       — А ты смотрел под ёлкой? — вздёрнув бровями, Арсений втыкает пару секунд в одну точку, а потом поворачивается и замирает прямо так, уставившись на большую коробку, которая потеснила ветви зелёной сожительницы.       — Антон, что это? — Арсений приседает — у него-то колено не больное — и смотрит то на Шаста, то на подарок. Туда-сюда. Вот вам и разминка для глаз до яростного стука в груди.       — Это Дед Мороз! — заканчивает Антон под шелест бумаги и восторженный вдох. Ему понравилось.       И быстрый поцелуй на губах — маленькая благодарность за восторг и эмоции не столько от самого подарка, — хотя от него тоже — сколько от внимания и от всей конспирации с новогодним чудом. Антон специально для него устроил всю эту милую суету и попал в десяточку своим подарком. В сердце проник уже давно, а сейчас течёт по венам и сосудам дальше, сливаясь с ним самим нежностью и заботой, которую хочется дарить вместе с проигрывателем для виниловых пластинок.       — Я тебя люблю, знаешь? — крепко обняв Антона и прижавшись близко-близко, Арс приподнимается на носочки, ведя пальцами по его скулам, и смотрит прямо в зелёные глаза с плещущимися искорками счастья. — Спасибо тебе, правда, я очень давно его хотел. Не знаю, как ты угадал, но больше виниловых пластинок я люблю только тебя и прикольные носки, — смешок утопает в очередном мягком поцелуе с привкусом бесконечного счастья и любви на губах. Арсений не знает, за что ему достался такой хороший и прекрасный Антон, но не может сдержаться и не отстраниться.       — Эй, я тебя люблю, даже если ты плакса, — Антон не позволяет далеко от себя убежать и целует Арсения в щёку. Конечно, он преувеличивает — эмоциональный Арсений выдал только слегка слезящиеся глаза, которые тут же быстро утёр тыльной стороной ладони. Но это всё равно мило.       — Я не плакса.       — Она самая.       — Козёл ты, — Арсений уже не встаёт на носочки, думая, что заслужил, чтобы сам Антон Андреевич Шастун снизошёл до небольшого наклона головы и плеч.       И он поддаётся. Наклоняется и сам целует Арсения, чуть напирая и заставляя его отойти и опереться спиной о книжный стеллаж. Дорогие классики, вам стоит закрыть глаза и не видеть того, что произойдёт дальше, потому что двум дуракам всё же нужно закончить начатое. Как Новый год встретишь, так его и проведёшь, да? Антон надеется на это — ему для счастья нужны только упругие бёдра в его руках и мягкие губы на его губах. Большего, Дедушка Мороз, не надо — только это. И Антон впредь будет вести себя очень хорошо. Честно-честно.

***

      Арсений давно понял, что делить с кем-то одну постель вот так, постоянно, а не короткими перебежками, — это даже душевнее, чем целоваться на кухне, пока остывает чай, который Антон никогда не разбавляет холодной водой. Раньше зимой — да и сейчас иногда — ему вечно приходилось вытаскивать радиатор с балкона и прикатывать к себе в спальню, чтобы не просыпаться постоянно из-за холода и сильнее кутаться в одеяло.       С Антоном же такого делать не приходится — Арсений просто ложится в кровать, позволяя прижать себя поближе, и утыкается носом в чужую грудь; прохладные ладони заползают под домашнюю футболку в поисках тепла, а босые ступни задирают штанины. Антон поначалу шипит, но затем успокаивается, понимая и принимая то, что от него хотят. Это эксплуатация в чистом виде. Зато Арсений позволяет в ответ закидывать на себя руки и чуть ли не укладываться сверху. Антон ночью активно ворочается, перебирая ногами, будто пытается куда-то убежать. Из-за этого он всегда просыпается преимущественно на Арсении и со сбуромленной простынёй на своей части кровати.       Даже специальные простыни — на резинке — ему помочь не могут — приходится перезаправлять постель, пока Арсений встаёт и отправляется в душ. Утренняя рутина, которая не может наскучить. Даже постоянные шутливые реплики Антона из категории «в душ и без меня?» не бесят, особенно когда Арс оборачивается, хитро улыбаясь, и призывно манит пальцем за собой.       Кровать подождёт — её можно даже не заправлять, если вы так сильно хотите потом вновь в неё вернуться и поваляться ещё с полчаса. Просто так, лениво и с удовольствием, доступным только тому, кто сейчас отлёживает бока на праздниках. Учителям отдыхать ещё недолго, но Арсений с Антоном могут себе позволить взять несколько дополнительных дней и притвориться работающими из дома. Никому из них не хочется сейчас думать о планах и всякой подобной дребедени, которую редко читают те, кто стоит повыше. Сейчас их волнуют только они сами. И лучше этого ничего не может быть.       Даже мысли Арсения о том, что он очень хотел бы встретить Антона пораньше. К примеру, когда тот ещё был лопоухим подростком, только собирающимся покорять Штаты — или сделать ещё что-то более воодушевлённое. Самому Арсению в те года было двадцать шесть, и он пытался успокоить очередной поток младших классов. Арс преподавал только третий год, так что особого выбора у него не было. Зато сейчас есть, как и русая макушка под рукой, обладатель которой в очередное зимнее утро отказывается вставать.       Только посмотрите на него. Арсений не понимает, как можно отдыхать, монотонно лёжа в постели и абсолютно ничего не делая. Вот вообще никак. Но будить Антона ему не хочется, так что он только поглаживает его по голове, прислушиваясь к еле слышному урчанию. Арсений и правда многое бы отдал, чтобы раньше найти сопящую морду, которая утыкается в подушку под утро, пуская слюни. Ещё и сопит так громко, что Арсений проснулся в целых восемь часов утра. Безобразие. Новогодние праздники нужны для того, чтобы пить, гулять и высыпаться, и вот Антон исправно хрипит, когда потягивается, но не просыпается.       Красивый он. Арс прямо сейчас бы хотел растрепать свалявшиеся ото сна кудри, чтобы Шаст окончательно стал похож на одуванчик. Жалко будить такое миловидное создание, поэтому остаётся только облизнуться на торчащее из-под общего одеяла плечо и вылезти, чтобы прошлёпать босыми ногами на кухню, поставить чайник и сделать завтрак. Ленивый, постновогодний и такой, чтобы Антон улыбался до ушей из-за того, что ему разрешили доесть салат ложкой из общей тарелки и даже не ударили за такие проделки по рукам.       Арсений, когда они проснулись ближе к обеду, задумался, лёжа в кровати, на что же самым первым накинется Антон в этом новом году. Ставки были высоки: еда, пиво или сам Арсений. Выиграло, конечно же, второе. Антон слишком предсказуем, за что и получил заслуженный тычок в бок, как только открыл первую баночку прямо в постели. И как только продержался? Ах да, ему помог последний вариант из списка, что очень умело отвлекал половину ночи. Стоит ли говорить о том, что на Дворцовую за обещанным салютом они так и не сходили? Неважно. На утро Арсений получает ноль благодарности из десяти и головную боль в придачу. Отвратительный новогодний сервис. Он обещает себе больше так не напиваться.       Проваливается буквально в этот же день, а потом и в следующие два. Но пока он об этом не знает и спокойненько встаёт, пнув напоследок Антона в район задницы, — за то, что сначала разбудил, а потом отвернулся и захрапел, будто не при делах. В планах привести себя в порядок и разгрести холодильник в поисках того, что можно скормить одному прожорливому существу вместо того, чтобы выкинуть.       Сам Арсений лучше сварит себе кашу и кофе — лучшее избавление от остатка весёлой ночки, во время которой он всё же раза три оказался у туалета. Это рекорд. В прошлый Новый год, который Арсений отмечал вместе с Серёжей, он буквально прирос к белому другу навек и даже в один момент решил, что это — его судьба.       Правда потом он пришёл в себя из-за чужих рук на своих плечах и брезгливо отвернулся. Вот и вся ваша любовь, заканчивающаяся трусливым побегом и пустыми обещаниями. Грустная история, на самом-то деле. Зато сейчас у Арсения, похоже, уже выработался иммунитет, потому что чувствует он себя на хорошую четвёрочку — есть, куда расти, — по пятибалльной системе. С десятибалльной всё то же самое — Арсений не привык менять своих решений.       Именно поэтому он подогревает странного вида индейку и вываливает остатки салата на большую тарелку. Вот и завтрак Антона готов. Может, не слишком презентабельный, но зато с любовью! И Шаст явно это чувствует, потому что к моменту, когда Арсений заканчивает свои тихие — взаправду, а не как он сам, когда делает вид, что секретничает там по утрам, а на деле громит кухню и роняет всё подряд, — шебуршания, появляется на пороге, потирая глаза и смешно шмыгая носом.       По утрам Антон особенно похож на кота, который хочет чихнуть, но всё никак не может этого сделать. Хорошо, что окна зашторены, а то он бы сейчас начал щуриться и ныть, что слишком ярко. Солнце любит солнце, но только что проснувшийся Антон желает лишь тьмы и сырников на завтрак, хотя его впору называть обедом. Жаль, что Арсений не Джин и желаний исполнять не намерен — сначала Антон пусть съест всё, что назаказывал на Новый год, а потом уже ноет о том, что ему всё надоело и хочется разнообразия, сколько душе угодно.       Арсению тоже много чего хочется. К примеру, погреть спинку где-нибудь на пляже и мелодично заявлять о том, что ему всё это муж купил. Но пока у него нет ни мужа, ни возможности валяться где-нибудь вне собственной квартиры. Жизнь несправедлива для них обоих. Вообще Арсений и правда мог бы приготовить что-то лёгкое и вкусное, а не заставлять Антона доедать в лучших российских традициях, но ему банально лень.       Поэтому он сидит и наблюдает за Антоном, что иногда такой странный, но поистине домашний в растянутых штанах и большой футболке, жующий салат за обе щеки и просящий нарезать ещё хлеба. Арсений нехотя встаёт, перед этим, конечно же, дав Антону попробовать свою кашу, — без этого тот есть нормально не сможет — и достаёт из хлебницы — естественно она у него есть — булку. Шуток про прошлогодний хлеб не будет. Арсений буквально час назад спускался в пекарню, что открылась ближе к обеду.       И это был не единственный долгожданный выход Арсения в цивилизацию. После того, как они с жаром отметили Новый год и легли почти в пять утра, Арс-таки вытащил невыспавшегося Антона на следующий день к Серёже. Арсений сам был ни в миноре, ни в мажоре, но это уже традиция. Та самая, которая отмечалась, только когда они встречали Новый год порознь.       Такое бывало, если оба были в отношениях, — или кто-то один, потому что отмечать с другом и его партнёром не то чтобы стыдно, но очень неуютно, — либо если кто-то из них решал снизойти до родителей, что были ужасно недовольны вопиющим нарушением всей семейности праздника.       В общем, праздновали вместе они часто, будучи не только хорошими друзьями, но и сходящимися, как кусочки пазла, собутыльниками. Но не в этот раз — Арсений был с Антоном, а Серёжа с грусти и подобного кидалова — преувеличение, смеха ради, он всё прекрасно понимал — отмечал Новый год с друзьями, в существование которых Арсений не верил, пока не получил оповещение о новой истории в инстаграме друга. Вау, эта косичка ещё кому-то нужна. Как похвально!       В первую очередь она нужна была именно Арсению, поэтому отпирающемуся Шасту ничего не помогло. Он прилежно купил в ближайшем от дома магазине бутылочку коньяка и сигареты. Одно они будут частично распивать сегодня, — на большее их после тридцать первого не хватит — а второе Антон выкурит, чтобы уже отошла не только печень, но и лёгкие. Арсений же в это время топтался около Пятёрочки, сжимая цветастый пакетик в руках с красиво упакованной чачей.       Да, оригинальность — его конёк, но чего-то другого Серёжа от него не примет. Арсений не так хорош в подарках — Серёжа тоже, поэтому в ответ всегда дарит огромную пачку любимых поповских кофейных зёрен и сиропчик без сахара. Всё как надо. У них такая схема обмена проходит годами и редко когда меняется. Поэтому Серёжа даже не заглядывает в пакет, откладывая его в сторонку, а сразу обнимает Арсения, а затем и Антона, которому на ухо шепчут короткое: «не обращай внимание, это он ещё после вчерашнего не отошёл».       Матвиенко делает вид, что не слышит, и приглашает к столу. Арсений сразу же убегает мыть руки, пока Антон привычно встаёт рядом и терпеливо ждёт. И как только Арсению каждый раз не лень таким заниматься? Он не хочет уточнять — знает, что нарвётся на ворчание, поэтому коротко целует Арса в губы и быстро моет руки под чужим недоверчивым взглядом.       Вот кто-то такими темпами отравится, и всё, конец. Хотя скорее желудок не выдержит от количества еды, потому что Серёжа расщедрился и заказал всего да побольше, принимая в качестве благодарности абсолютное игнорирование своих косых взглядов. Весьма разумных и спокойных. Серёжа ради того, чтобы каждый день видеть своего друга таким счастливым, готов даже ещё раз по трассе под ливнем проехать, слушая чужие причитания о том, что вся причёска испорчена. И жалобы постоянные за чашкой чая — тоже. На многое, потому что Арсению такое спокойствие нужно больше, чем ему самому.       Антон чувствовал эти льющиеся свободу и умиротворение, поэтому прилип к Арсению поближе, хотя дивана вполне хватало, чтобы сесть поудобнее и явить миру свой увеличившийся животик. Но так ведь совсем не интересно! Куда лучше чуть ли не залезать на своего парня, прижимая того к самой ручке и доводя до неё же. Но Арсению это не помешало загнаться из-за того, что как раз-таки с начала отношений с Антоном он стал реже видеться с действительно близкими ему людьми, хотя они вот, рядом совсем, даже работают в той же гимназии.       Арсений дорожит дружбой, которая пережила кучу его неудачных отношений, романов и десятки вечеринок. Он дорожит другом, который всегда был рядом, чтобы слушать и поддерживать, потому что у него осталось не так много людей, которым он готов вывернуть свою душу, если попросят и если кому-то правда будет до этого дело. Арсений не хотел никого обижать, но и не смог бы в достаточной мере доказать, что он не специально, что его захлестнуло тёплым журчащим ручейком.       Никто бы с такой же жаждой, как у него, не отказался бы от подобного. Но Серёже не надо было ничего объяснять. Он рад, что Антон исправно снижал тревожность Арса, ибо слишком уж долго ждал, когда тот будет светиться от одного лишь присутствия человека рядом. Арсений нашёл себе персональную зажигалку, а у Антона вообще в каждой куртке и сумке она лежит, так что погаснуть ему он не даст. Ни за что.       Небольшое застолье, чтобы отметить очередной наступивший год, — важный для Арсения, потому что его дети выпускаются, и для Антона, потому что это его первый полноценный год в роли преподавателя, — переросло в семейные посиделки с громким смехом и влюблённым взглядами, брошенными безо всякого стеснения. Кого стесняться Арсению? Человека, которому он рассказывал, что влюбился в своего коллегу, на которого жаловался двумя месяцами ранее? Вот он сейчас сидит, только уже не коллега, а «это мой Антон, и я его люблю». Удивительна жизнь.       Отдельное спасибо Серёже, что он не заводит эту шарманку и не позорит Арсения перед Антоном. Пусть для того останется тайной чужое подобное поведение. Арсению не стыдно, просто и у него должны быть небольшие секретики. Пусть Антон думает, что Арс просто ворчливый и иногда излишне токсичный, а не истеричный с привкусом постоянных жалоб. Вообще Арсений от своих слов не собирался отказываться. Он сказал, что будет нормального преподавателя английского и уважать, и любить, и чуть ли не в ноги целовать.       Такого пристрастия у Арсения нет, но целовать Антона он любит. Так что кое-кто просто выполняет собственные обещания и с довольным видом наблюдает за тем, как Антон сыпется с очередной шутки Серёжи. Арсению важно одобрение друга и хоть какие-то тёплые отношения между двумя дорогими ему людьми. Вот вам и ещё одно новогоднее чудо. Ну, или Арсений наконец-то нашёл себе правильного и самого-самого парня.       Об этом он подумал ещё раз, когда на следующий день ноги Антона обхватили маленькие ручки Савины и Тео. В этот раз его прямо за руку нужно было тащить к Позовым, потому что сначала тот ныл, что он устал, потом, что организм не выдержит очередной попойки, а затем аргументы закончились. Пришлось пойти и не пожалеть о своём решении — радость двух маленьких детей затмила абсолютно всю головную боль.       Катя, лукаво посмотревшая на них двоих, чмокнула в щёку сначала Антона, затем Арсения, а потом и Диму за компанию. Дочь Позовых гордо называла Шаста одуванчиком и почти снесла его, когда он плюхнулся на ковёр, достав из-за спины коробку с подарком для неё. Арсений выбирал, а он упаковывал — так честно. Тео тоже получил своё новогоднее чудо с бантом посередине, но протянул шуршащую обёртку маме, чтобы она помогла открыть.       Он как-то больше носился рядом с дядей Арсом — любимым крёстным — и поначалу странно косился на Антона, но тот своей улыбкой разрушил всё недоверие, подставив большие ладони, чтобы сыграть в ладушки. Дима, сложив руки на груди, смотрел на то, как Савина что-то рассказывает Арсению, пока тот устраивал на своих коленях коллекцию её рисунков и игрушек, а затем переводил взгляд в другой конец комнаты, где Антон, скрестив ноги, зажал руки у лица и состроил смешную рожицу, изображая какого-то персонажа из книги, которую перед ним раскрыл сын. Отлично! Дети пристроены, а значит, можно спокойно отдыхать. Это ли не жизнь!       Катя на лукавые уговоры мужа уйти под шумок только посмеялась, покрепче прижавшись к его боку. Она тоже наблюдала, как её дети играют с точно такими же детьми, но только раза в три повыше и пошире. Арсений с Антоном были желанными гостями в гнёздышке, где семья и любовь ощущалась на клеточном уровне — каждая стена квартиры Позовых пропитана теплом и уникальным взаимопониманием. Именно так и должен ощущаться настоящий дом.       У них с Арсением он такой же — шумный из-за непрекращающегося смеха и уютный до тихого шёпота. Когда Катя позвала их к столу, закончив финальные приготовления, Антон, согнувшись вдвое, пошёл за руку с Тео и, только убедившись, что тот удобно сидит в своём стуле, который похож на — ни много ни мало — трон, отошёл, умостившись рядом с Арсением, который уже что-то разливал по фужерам.       Сейчас по-настоящему светло и легко на душе, потому что именно здесь они могут любить так же, как любят друг друга хозяева этого очага — Катя, мило прикрывающая рот на особо смешной шутке, и Дима, который приобнимает её за талию, когда они решают выбраться погулять, пройдя через парк, и заодно проводить Арса с Антоном до метро, чтобы их никуда не унесло попутным ветром.       Дима, припрятавший три пачки бенгальских огоньков, радостно раздаёт их, не обделяя никого, и один из дворов вскоре загорается целым ворохом искр от того, что Савина берёт в обе руки по светящейся палочке и со смехом выписывает пируэты, крутясь на снегу. Рядом с ней неуклюже прыгает Тео, побоявшийся сам держать непонятную штуку, которая сверкает особенно ярко в ночи. Арсений, стоя рядом с Катей, смотрит на своего парня, который улыбается, размахивая бенгальским огоньком, и умиляется с того, как же уютно это выглядит.       А после тихо толкает Позову в бок и просит сфотографировать его, чтобы залить несколько фотографий в инстаграм. Уже начались новогодние праздники, а у него до сих пор в телефоне нет ничего, кроме фотографий Антона в разных позах и временных промежутках. Даже спящий есть. Такой уютный, уткнувшийся лицом в колени Арсения, который медленно перебирает особенно вьющиеся после душа русые пряди.       Помимо такого Антона у Арсения в галерее только скрины доставок и фотографии чеков. А как ему, по-вашему, бюджет отслеживать? Антон же жрёт, как не в себя. С таким не напасёшься и с двух карманов. Но это Арсений ворчит, причём попусту, потому что этого кота, включившего на телефоне музыку и раскачивавшего бенгальским огоньком в такт, он готов закармливать вечно.       А Антон готов вечно смотреть на то, как блеск этих самых озорных огоньков отражается в голубых глазах даже после того, как они уже час сидят дома в обнимку и смотрят какую-то экспериментальную фантастику. Шаст чуть склоняет голову, чтобы оставить на макушке Арсения лёгкий поцелуй. Честно — ему большего для счастья в этой жизни не надо. Все праздники он будет только и делать, что терпеть излишнюю ворчливость Арсения и утихомиривать его смелыми касаниями, спускающимися всё ниже и ниже.       Его новогоднее чудо — это незаправленная кровать, спутанные тёмные волосы, щекочущие низ шеи, тишина и покой. Долгожданный и небезгрешный Эдем. Вряд ли Антону когда-то хватит духу, чтобы выбраться из него. Или хотя бы захотеть выбраться, потому что чужая ладонь сильно придавливает его к поверхности кровати, слегка царапая ровными ногтями. Отличная отмазка, чтобы потом отчитываться за собственное опоздание. Это не Антон виноват. Просто его жизнь наконец-то обрела умиротворение и покой.