Международная яма

      Ничто так не тянет человека, не зовёт к себе обратно, как место, которое он по праву считает своим домом. И под этими тремя буквами может скрываться всё, что угодно, — от уютной старой комнатушки два на два метра до бесконечно тянущейся цветочной поляны, где, усевшись на чуть влажную после дождя траву, ощущаешь себя по-настоящему живым. Дом — не только место, но и состояние души. Он начинается там, где в сторону уходит неловкость и на смену ей приходит тепло. Родные руки, морщинки в уголках глаз, растянутая одежда, ярко пахнущая гелем для стирки, взятым по акции, настольные игры, запах домашней выпечки, копошение на кухне и еле слышимый отзвук знакомого одеколона. Всё это, будто сговорившись, смешивается, создавая картину дома.       Она не будет достойна знаменитых галерей и музеев — её купят по дешёвке, посчитав чем-то ненужным, а затем и вовсе оставят на чердаке или в худшем случае на балконе, где она будет сыреть и ждать своего часа. Мир не осознает и не примет её потери. Миру она не нужна — ей дышат и живут всего пара человек, для которых их небольшая квартира приравнивается к роскошному диснеевскому замку, где всегда поют птички и растут цветы с пёстрыми завитками. Это так ничтожно, но чертовски важно.       Для Антона дом не был постоянным понятием — раньше уж точно. В какой-то момент он уехал из родной московской девятиэтажки, где до этого прожил всю свою жизнь. Он не знал, кто жил в этой квартире до него, не знал, будет ли жить кто-то после его родителей. Знал только, что никогда не забудет старые скрипящие качели во дворе и постоянные приступы чихания летом из-за тополиного пуха и свежескошенной травы, от запаха которой не укроешься нигде.       Дома это было невозможно сделать из-за приоткрытого на проветривание окна, а на улице находиться было просто-напросто опасно из-за близости к источнику постоянного раздражения. У маленького Антошки не было выбора, — от насморка он не спасался даже в лагерях или у бабушки на даче, где слишком сильно пахло пыльцой, так что ему оставалось гулять с друзьями в самом эпицентре и утирать нос ребром ладони. Всё потому что розовые платочки для слабаков и девчонок. Вскоре Антошка вырос и пропадал уже не на улице, а в прохладных подъездах, а когда он превратился в Антона, всё того же лопоухого мальчугана, только уже взрослого и самостоятельного, то перестал кривиться на капли, носил с собой бумажные салфетки, не стесняясь, и сидел дома с задёрнутыми шторами. В один момент учебники, фильмы и книги на английском стали ему интереснее просиживания задницы на грязных ступенях.       Их компашку всё равно всегда быстро разгоняли, потому что бабушки существа вредные, а сидеть на лавочке под палящим солнцем — то ещё занятие. Выпить припрятанное пиво можно и дома, когда отец уходит на смену, а мать торчит на работе до позднего вечера. Лёгкий румянец Антона никогда не выдавал, в отличие от запаха сигарет, за который мама отчитывала, даже не слушая жалобное «я просто рядом стоял». А ведь это было правдой…       В общем, такими темпами Антон быстро променял все эти несуразные тусовки на что-то более стоящее и близкое сердцу. Правильное. Он не был занудой, не забивал на друзей, с которыми приключилась тысяча и одна история, нет, Антон всегда был преданным мальчиком. Просто он тогда любил всем сердцем и любит до сих пор. Для него понятие «дом» растяжимо и не прикреплено к чему-то определённому.       Спустя пару лет Антон и вовсе уехал, как тогда казалось, навсегда. Мать рыдала, а отец положил руку на плечо и строго посмотрел в глаза. Всем было страшно. Всем, кроме самого Антона, который тогда только начал свой путь. В последующем он обменивался внутренним уютом уже не со своей просторной спальней, а с комнатой в общежитии, которая сменялась от года к году. Преимуществом было то, что с повышением курса эта жилплощадь улучшалась, однако статус дома был присвоен Тринити именно как феномену, потому что туда по-настоящему хотелось вернуться.       Это место подарило Антону счастье и то, что он действительно любил, отдавая всего себя. Точнее только половину «всего себя». Вторую Антон берёг так же трепетно для кого-то, кто смог бы захватить его внимание. Но теперь сердце занято полностью, и даже пиво имеет переменчивые позиции — для него, наверное, отведён отсек, но всё равно Арсению досталось побольше. Пару лет назад Антон не задумывался о том, что его жизнь когда-то повернётся на все сто восемьдесят градусов. Точнее её перевернут, и только на девяносто — к себе поближе, чтобы удобнее было чуть приподниматься на носки, хвататься за шею и тянуть вниз.       Год назад Антон пришёл в кабинет директора на собеседование, в своей манере чуть опоздав, а ещё через несколько дней встретился там же с одной язвой. Именно так Арсений себя тогда презентовал, однако сейчас от его токсицизма остался лишь лёгкий шлейф. Антону нравится этот контраст, потому что судьба, видно, та ещё шутница, велела им случайно встретиться на просторах бескрайней страны, да ещё и в культурной столице, что хоть и болото, но не деревня же. Он до сих пор иногда смотрит на Арсения и думает, как же ему повезло. Честно, Арсений — не идеал в обширном понятии этого слова, но Антон не хотел бы его ни на что променять. Даже в порыве злости, даже когда он расстроен и обижен. Арсений для него лучик света. И именно он — дом.       Да-да, Арсений, а не то пятиэтажное здание, ко входу которого ведут ворота, видимо, вообще не рассчитанные на грузовые машины. И это ещё полбеды, потому что у входа расположен шлагбаум и злой дяденька охранник, который Арсения знать не знает и никогда не видел. Непонятно, кого в тот момент Антону пришлось успокаивать больше — охранника, насупившегося из-за громких слов Арсения и отказавшегося пропускать машину, или самого Арсения, нервного и злого. Всякие изменения ему давались нелегко, а переезд вообще выматывал. Хотя, казалось бы, переезжал совсем не он, но Арсений же не может так. Ему нужно всё идеально, чинно и культурно.       Последним перестало пахнуть, как только грузчики начали заносить коробки. Хорошо ещё, что лишних вопросов не задавали. Плюсы большого города — всем на вас плевать. Главное вещи занести, которых у Антона внезапно обнаруживается вагон и маленькая тележка, а так же мирно разобраться с бывшей арендодательницей, в той же мере, что и Арсений, возмущённой внезапными переменами в своей жизни. Но Антону на это всё равно, потому что он единственный из всех здесь сияет ярче солнышка на небе. Он счастлив, что теперь может обнимать и целовать в шею Арсения каждый день, который будет перетекать в неделю, а затем в месяцы и годы.       Ему этого достаточно, даже несмотря на то, что Арсений рядом противно морщится и показательно уходит обратно в парадную, бросив напоследок что-то про невеж и мелких воришек. Антон списывает это на очередной прилив паранойи и незакрытую дверь. Просто Арсений печётся за вещи Антона похлеще его самого, хоть и говорил перед этим раз сто, что не собирается помогать. Антон за эту заботу его ещё больше любит. В любом случае подпортить настроение ему никто не сможет — теперь у него есть дом, который вскоре наполнится кучей вещей. В шкафу будут перемещаться футболки, а Арсений наверняка начнёт ворчать, если Антон удумает сидеть, закинув ноги на рабочий стол.       Антон точно уверен, что если бы переезжал Арсений, а не он сам, то обязательно для каждой вещи подобрал бы категорию, разложил по коробкам, рассортировав, а затем плотно бы запечатал десятком слоёв скотча и поставил аккуратную подпись на каждой. «Осторожно, хрупкое». Антон даже до этого не догадался, когда складывал чашки в одну из коробок, перед этим завернув их в худи и кофты, чтобы не разбились. Сам он собирал вещи так, будто опаздывал на самолёт, от которого зависела вся его карьера, жизнь и ещё что-то очень важное. Именно таким образом в коробке со штанами и джинсами оказалась часть его книг, а к курткам примостились всякие шампуни и иже с ними — маленькие запасы хозяйственных нужд, на которые уходят кругленькие суммы, если разом закупиться. В быту пригодятся, рассудил Антон, запечатывая начатый мешок стирального порошка.       Это, однако, количества коробок не уменьшает, поэтому уже вечером Арсений с Антоном начинают разбирать вещи. Антон со своими «бля, мне лень» вполне пожил бы недельку, доставая одежду из коробок, но Арсений такого в их доме не потерпит, поэтому приходится дать кое-кому пиздов. А затем с тяжёлым вздохом собрать всю свою любовь и направить её на то, чтобы не только помочь вместить тучу новых вещей на полки, но и на то, чтобы успокоить Антона, который как бешеный рассекает по дому, расставляя всякую ерунду.       Например, термосы на кухне он выстраивает в ряд от самых больших до самых маленьких и на салфетке рядом пишет незамысловатое «на первый-второй рассчитайсь», чтобы Арсений тоже заценил его шутку, когда придёт сюда. Шутник. Но милый. Даже слишком, потому что Арсений сначала забавно хихикает, а затем и вовсе визжит, когда его со спины хватают и начинают щекотать. Приходится на пару минут отвлечься от распаковки вещей, чтобы вырваться и бросить первое попавшееся полотенце в Антона, которое он ловит и продолжает атаку.       Антон просто уже устал заниматься монотонной деятельностью, которая прерывалась только криками о том, что и куда лучше поставить, — бесполезными, потому что Арсений всё равно всё переставлял по-своему. Так что его не стоит винить за то, что он взял в свои руки дело и Арсения, решив устроить им небольшой перерыв. Не зря же стол на кухне полностью свободен от вещей и так манит. В любом случае спустя несколько часов руки устают, а на ковре образуется беспорядочная стопка из того, что пока не имеет какого-то конкретного места и оставлена Антоном «на потом». Он, кстати, заходит в комнату, где Арсений вешает на специальную вешалку красивые чёрные брюки, сверху накидывая пиджак с первого сентября — он тогда с образа Антона прихуел знатно, и это ещё мягко сказано.       Антон хлопает себя по карманам, сёрбая чаем, — куда же он и без ста кружек за вечер? — и гуляет взглядом по дивану и столу, на котором валяются ножницы и обрывки скотча. Ничего не найдя, он ворошит волосы и подходит, сразу начиная копошиться в одной из коробок. Арсений поначалу это игнорирует, но чужое ворчание и вещи, летящие в разные стороны, начинают его раздражать. Что такого ценного Антон может посеять, если он здесь, приставка уже давно размещена около телевизора, а пиво дожидается своего часа в холодильнике? Арсений уже хочет упрекнуть Антона в том, что если бы тот послушался его, то ничего бы не растерял, но вовремя себя обрывает и лишь подходит ближе, чтобы мягко ткнуть в бок и спросить о потеряшке.       — Арс, позвони мне, пожалуйста, я не могу телефон найти, — просит Антон, делая ещё глоток привычного крепкого чая.       Эта кружка, кстати, из его собственности — огроменная керамическая тыква, к которой в комплекте идёт крышка с зелёноватым хвостиком. Арсений находит её миловидной, но ужасно глупой. У него тяжело получается смириться с тем, что в его шкафах с одинаковой идеально серой посудой завелись самозванцы-вредители. И зачем Антону столько чашек различных цветов, габаритов и даже форм, — прозрачная круглая чашка неприятно выбила Арсения из колеи своим неровным сколом. Если они и пригласят кого-нибудь в гости, то гонять чаи будут точно не с аляпистой посуды. Нужно же в этом мире хоть немного спокойствия.       — Я закончу с твоими вещами и наберу. Подождёшь? — получив в ответ протяжное «угу», сопровождаемое сёрбаньем, Арсений целует Антона в плечо и возвращается к своему прежнему занятию. Попутно думает о том, что в отличие от одного раздолбая, который вещи швыряет где попало, а потом ищет по всей квартире, он на такой случай оставил телефон на полке у телевизора, куда уж точно ничего не переедет и откуда магическим образом не пропадёт. Умно и прагматично. Учись, Антошка. Может, тогда ты перестанешь верить в домовых и повторять вслух заученную поговорку.       Антон крутится и спрашивает что-то про печенье, чтобы в случае, если Арсений не поможет ему найти телефон, задобрить маленького воришку. Тот закатывает глаза, аккуратно складывая свитер с чуть растянувшимися плечами. Вот так и храните их на вешалках. Господи, и за что ему такой маленький неуч? Арсений закрывает дверцу шкафа и уходит в гостиную, чтобы забрать свой телефон. Антон следует за ним и сетует на то, что Арсений не мать. Нет, он как бы мать, но чисто технически нет. А зря, потому что тогда они бы точно быстро обнаружили пропажу.       Все на свете знают о магических способностях каждой мамы, которая по щелчку пальцев являет этому миру пропавшую вещь, раздаёт подзатыльники и уходит дальше делать свои дела, бурча о том, что без неё Вселенная точно схлопнется. Арсений на этот бред только смеётся, берёт телефон и парой быстрых движений нажимает на вызов, пожалуй, самого частого контакта за последнее время. На втором месте у него Серёжа, которому он звонит чаще, чем родной матери, когда настроение есть или когда его наоборот нет. Серёжа универсален.       Откуда-то из глубины дивана раздаётся стандартный рингтон, чью громкость глушат подушки и складки бархатной ткани. Арсений как-то не придавал значения тому, что Антон, у которого в жизни всё с ног на голову перевёрнуто, пользуется базовым телефонным звонком, но теперь эта мысль всё-таки проходит разрядом по его голове, пока он за пару шагов добирается до дивана. Честно, он ожидал что-то вроде Касты или преданности к Оксимирону — в крайнем случае какую-нибудь популярную попсу из тиктока, но даже здесь Антон сумел его удивить.       Приятно или нет — неважно, потому что с колонки у них давно играет поток, уверенно подбирающий что-то общее под их незамысловатый вкус. Именно так английский рэп сменяется электронщиной, под которую Антон чуть ли не прыгает на пару со своими кудряшками — они то лезут в лицо, то наслаждаются полётом. Вытянув из недр дивана айфон, Арсений ухмыляется и искрит. Catarstrophe. Английский на месте, каламбур есть, значит, точно его мужик потерял.       — Объяснишь?       — Ты моя катарстрофа, Ars. А я у тебя как записан? — заглянув в экран телефона Арсения, отвлёкшегося на приступ ласки, не терпящей возражений, Антон видит сердечко в конце и… — Мой любимый говнозавр? Серьёзно?       — Да, серьёзно, — передразнивает голосом из мема Арсений, щипая Антона за мягкий живот. Он тут лезет обниматься, а в ответ что? Кто-то без разрешения смотрит в его телефон и ещё возмущается. И где это видано? — На звонок ответь, дурак.       — Алло, да, Арсень, я всего лишь хотел сказать, что люблю тебя больше жизни, — приняв вызов, говорит в трубку Антон, и его тут же втягивают в настойчивый поцелуй.       В душе и Арсений, и Антон остаются детьми, которым смешно с любой глупости и которые хотят гулять до самого вечера на улице, возвращаясь в промокших насквозь вещах даже при том, что снаружи мороз. И никакие рабочие обязанности им не нужны, лишь бы на кухне ждало мамино варенье, сушки и горячий чай. После таких приключений щёки краснеют только так и спать хочется неумолимо. Вообще Антон вечность бы проспал, обнимая со спины Арсения, если бы мог. Но, увы, такой возможности у него нет, потому что тот встаёт в шесть утра каждый день и убегает по извечным делам. Откуда он их находит — непонятно.       Антону же ничего не остаётся, кроме как тяжело вздохнуть, оторваться от Арсения, который уже успел задрать его домашнюю футболку, и уйти дальше разбирать вещи. Делать этого не хочется, но лучше он будет перебирать собственные вещи, чем слушать бухтения Арсения о том, что они ничегошеньки не успевают. В кровати понежатся потом — сейчас лучше по максимуму всё разложить, пока им не мешает запара на работе. Антон уже предвидит, что единственное, чего они будут хотеть, — это разобраться с делами, чтобы потом с чистой совестью лечь спать. В такие моменты еда отходит на второй план, но Антон всё равно не устаёт напоминать Арсению о заслуженных приёмах пищи. Иначе тот совсем оголодает.       Воодушевлённым Антон работает куда быстрее, так что когда он распечатывает очередную коробку, выбранную в качестве последней жертвы на сегодня из-за сравнительно небольшого размера, Арсений удивляется тому, сколько всего в ней уместилось. Он знал, что у Антона много книг и пособий, но думал, что бо́льшая их часть сейчас находится в школе, потому что тот ей пользуется. Оказалось, что у этого недоучителя-переклоуна и учебники здесь, и журналы какие-то, и обычная художественная литература, правда, почти всё на английском, но вот это вовсе не удивительно.       Арсений садится на ковёр, пододвигая коробку ближе, пока Антон, закусив губу, смотрит на него, как на восьмое чудо света. Он любит книги и на дух не переносит экземпляры с кучей загнутых уголков, поэтому морщится, забавно сводя брови к переносице при виде подобного. Сейчас Арсений аккуратно перебирает книги одну за другой, разглядывая обложки и старательно читая иностранные названия. Одну даже открывает. Он умеет выбирать нужное. Антон очень надеется, что это касается и его.       — Эту книгу мне профессорша по критической педагогике подарила в конце третьего курса. Сказала, чтобы я никогда не вздумал быть скучным, — Антон опирается рукой о тумбочку и присаживается с тихим вздохом. У него сегодня что-то слишком колено разболелось. Вот так и занимайся весь день разбором вещей. Хотя, может, это вообще на погоду. Кто знает — Антон тот ещё старик, живущий с другим стариком, что всю неделю ходил с повязанным на пояснице шерстяным поясом. Ещё одна причина, по которой он Арсения обожает.       — По чему?       — По критической педагогике, Арсений Сергеевич, вы думали, один у меня такой умный? — Антон подсаживается поближе, подсовывая левую ногу под согнутое колено Арсения, и проводит кончиками пальцев по переплёту. Ему нравится эта книга, и она навевает только приятные воспоминания. — Ну, в конце курса преподаватели обычно выбирают студентов с самыми запоминающимися работами и что-то им дарят на память о своём предмете. А этот профильный мне очень нравился, поэтому вот, держу книгу на полке дома, напоминает мне о Тринити.       Арсений вглядывается в написанный на форзаце красивым почерком текст, листает, цепляясь за страницы, и смотрит на Антона, который терпеливо ждёт, пока он вдоволь налюбуется его коллекцией и сможет отдать ему эти кирпичики страниц. Стеллаж для книг уже благородно предоставлен в пользование, поэтому Антону хочется поскорее закончить с этой частью и лечь обниматься.       — А это что такое? — Арсений с глазами по пять копеек достаёт из коробки один из томиков Чехова и быстро распахивает.       Это, блять, его книга. Он своих малышек ни с чем не перепутает. Откуда она в этой коробке? Должна стоять на третьей сверху полке длинного книжного шкафа вместе с остальным Чеховым, а не лежать здесь, разбавляя море всякой иностранщины. Вишнёвый сад. И что это такое? Антон всё, что касается вишни, к себе забирать будет или всё-таки соизволит оставить золотишко Арсения, над которым он, словно Кощей, чахнет?       — Эм, — Антон кладёт подбородок на плечо Арсения, рассматривая обложку. Что за пора глупых вопросов? — Ну, Арс, тут же написано. А. П. Чехов. Вишнёвый сад, — ведя пальцем по обложке, Антон смотрит на Арсения, как на дурака. Тот читать что ли не умеет? Зато пиздов вставлять — ой как.       — Мой? — почти с наездом спрашивает Арсений, приподнимая брови, ведь прекрасно знает, что это его книга. Вот же козлина, спиздил у него литературу и радуется сидит. Такого только спихнуть со своего плеча и замахнуться. Бить Арсений его не будет, хотя очень хочется.       — Твой, — тихо кивает Антон.       — Антош, а что мой Чехов у тебя забыл? Вы, конечно, тёзки, но я не думаю, что вас ещё что-то объединяет, — а вот это обидно. Сам Арсений явно питает любовь ко всем Антонам.       — Потому что теперь это наш Чехов, — Антон бьёт кулаком по раскрытой ладони, дополняя всё это парочкой уверенных кивков. Неважно: мой, твой — главное, сейчас они вместе сидят на мягком ковре, который Арсений забрал из квартиры Антона, посчитав, что с уборкой подобной красоты он справится. Сидят и безумно любят друг друга, даже несмотря на обнаружение такого небольшого секретика.       — Нихуя се инициатива. А больше ты ничего не хочешь? — по-детски прижав книгу к груди, Арсений смотрит на Антона, который раз за разом облизывает губы.       Вот же жук, ему и бальзам вишнёвый, и поцелуи мягкие, а губы всё равно искусанные и зализанные. Кажется, вместе с этими маленькими ранками Антон зализывает и свои большие проблемы, которых не убавляется нисколько, потому что работа у них такая — стресс сплошной. Для Арсения стресс — посягательство на домашнюю библиотеку. Это только его Чехов, которого он любит и лелеет. Начнётся весна, и он привычно утащит его вместе с собой в школу, чтобы читать, пока дети пишут самостоятельные по Толстому и гадают, чем Карагины и Курагины ему не угодили, что он решил всех запутать. Вот так и променяет одного Антошку на другого. Ему-то что. Арсений неизбирательный.       — Хочу, чтобы ты не ворчал, поставил эту книгу куда там ты её обычно ставишь и пошёл со мной обниматься. А, и ещё чтобы я мог на тебя закинуть ногу, потому что так лежать удобнее и у меня снова колено болит, — лукаво улыбнувшись, Антон вытягивает ногу и встаёт с тем же кряхтением, что и садился. Он протягивает Арсению руку, и тот хватается за неё, поднимаясь с ковра. Отойдя к стеллажу с книгами, Арсений возвращает чеховский сад на его законное место и думает, что неплохо было бы наконец сделать передышку в виде домашних нежностей. Всё это подождёт, а его кудрявая капризуля — нет.       — Пойдём, будем вместе лечить душевные раны. И твоё колено заодно, — Арсений снова хватается за руку Антона, мягко переплетая их пальцы, и тянет за собой в спальню, где валяются не до конца разобранные коробки с одеждой.       Удивительно даже, что у Антона её настолько много. Ну, ничего. Раз Чехов у них общий, то и одежда тоже. Ну, а что? За всё в этом мире нужно платить. Вот Антон сейчас будет расплачиваться поцелуями и тёплыми согревающими объятиями. Арсению давно надо купить какие-нибудь мягкие тапочки с собакенами, потому что его ступни — постоянные вестники Арктики. Он так и будет всю свою жизнь греть их о ноги Антона, попутно задирая его широкие штанины, чтобы побыстрей добраться до оголённой горячей кожи.       А Антон всё так же не против, поэтому он притягивает Арсения поближе к себе, зарываясь носом в тёмную макушку, и тяжело дышит. Ногу он блаженно закидывает на Арсово бедро и чуть ли не стонет. И почему его колену становится лучше только на подушке или чужой заднице? Видно, оно очень избирательно, за что Антон его излишне ценит. Ему кажется, что именно сейчас он может расслабленно выдохнуть, откинув голову назад и прикрыв глаза, потому что рядом будет Арсений, который после небольшой дремоты тихонько вылезет и пойдёт дальше делать свои дела, а потом приползёт обратно и подберётся греться под ночь, засыпая и сопя ему в грудь.       Антону для поэтичного счастья немного надо — человека бы рядом и любви искренней, взаимной, тёплой. Он готов своей любовью Арсения греть даже сейчас, когда на улице разгар зимы и топят везде исправно. Тот же такой маленький и вечно мёрзнущий, что его одного в кровати ночью не оставишь — придёт весь растрёпанный и обнимающий сам себя и будет ждать, пока Антон напьётся воды, посмотрит загадочным взглядом в окно и со спокойной душой уйдёт обратно спать. А Арсений за ним. Снова прижмётся и попросит никуда не уходить больше, потому что ему грустно и холодно. На утро этого даже не вспомнит, лишь моргнёт пару раз, угрюмо вздохнёт и уйдёт делать завтрак.       Антон такого домашнего Арсения, что оставляет после душа за собой слегка мокрые следы, просто обожает. Особенно, когда ему самому за такое же прилетает по стоически терпящим всё бокам. Сердце тоже не промах — бьётся только ради Арсения и всем жизненным перипетиям вопреки. Антон хочет сохранить этот спокойный момент — и в памяти, и в вечности, но его хватает только на то, чтобы прикрыть глаза и выдохнуть. Он дома. Теперь по-настоящему и навсегда.

***

      Антон обладал действительно удивительной суперспособностью и, если честно, очень гордился этим. Он не умел летать, не владел телекинезом и не читал мысли. Зато умел засыпать буквально когда и где угодно. Первый раз Антон так уснул на уроке математики, прямо во время того, как на него кричала преподавательница, второй раз был прямо на бьющей по ушам опере, куда его потащила мать во имя культурного развития сына, а затем это повторялось вновь и вновь.       Шаст мог спокойно дремать в метро и не проспать свою остановку, засыпал буквально за пару минут, едва коснувшись головой подушки. Это очень помогало во время бурной студенческой жизни, когда двадцать четыре часа ощущаются парой минут, а выспаться надо. Антон бы и на лавочке в парке мог поспать, только там неудобно и холодно — он всё-таки предпочитает комфорт.       Сейчас эта суперспособность помогает ему как никогда, потому что иначе совместная жизнь с Арсением может показаться вам сущим адом. Неудивительно, что этот человек даже в выходной день встаёт рано, — ладно, знаем, проходили — но вот то, что он при этом может грохотать всем, чем угодно, — открытие века. Нет, в первую неделю он вёл себя как мышка, боясь разбудить Антона, но потом, видно, вспомнил, что он вообще-то у себя дома, — у них дома — а значит, имеет полное право включать тихую музыку в гостиной, носиться в своих этих лосинах по всему дому и шуметь блендером на кухне.       И, возможно, Антон мог бы найти в чужом поведении повод для очередного выяснения отношений, ведь теперь они стараются проговаривать каждую деталь — и неважно, что у Арсения в такие моменты в руках оказывается специальный блокнотик с подходящим раздражающим названием, каждую страницу которого он переворачивает с недовольным выражением лица, а Антона хватает всего лишь на «а, эм, ну, ты типо ага».       Не то чтобы Арсений настолько идеален, — в зелёных глазах именно настолько — что не может раздражать других людей, нет, просто это Антон идеально ему подходит. Он и правда мог возмутиться по поводу слишком громкой утренней возни, но он просто её не слышит.       Точнее слышит, но сонливо переворачивается на другой бок, утыкаясь лицом в подушку из-за утреннего света, — Арсений каждое утро начинает с распахнутых штор — и продолжает храпеть себе как ни в чём не бывало. Вот такая магия — Антон проснётся только тогда, когда его организм — или в будние дни будильник — захочет этого. И никакие шумные Арсении ему не помеха. Их совместная жизнь — буквально лучшее решение Антона, потому что ничто так не повышает настроение с утра, как вид бодрого и ужасно домашнего Арсения, что мурлычет себе под нос какой-то знакомый мотив.       — Доброе… — пыхтение Шаста прерывает зевок, который он даже не старается подавить — и рот рукой не прикрывает. Зачем? Тут все свои, так что ручонки можно применить совсем в другом направлении.       К примеру, чтобы вяло обнять Арсения и чуть ли не улечься на него. Боже, с этим мужчиной он готов на всё, что угодно, потому что никто, кроме него, не согласится так героически выдерживать весь его немаленький вес и даже не жаловаться. Антон не знает за что, но в его руки буквально счастье привалило. Такое тёплое и пахнущее нотками вишни. Так, стоп, это же у него такой гель для душа! Приехали, блять, и месяца не прошло, а Арс уже ворует.       — Утро.       — Стой, соня, — Арсений не может удержаться от такой милой и нелепой картины, поэтому оборачивается в чужих прижимающих его к плите руках и всё-таки забирается пальцами Шасту в волосы, трепля их, на что тот только отмахивается и снова зевает. — Вот теперь доброе утро, точнее день. Ты на часы смотрел вообще? У меня иногда такое чувство, будто ты о веретено пальчик уколол и заснул на сто лет, как принцесска. Учти, я тебя спасать и целовать не буду.       — Не нуди с самого утра, тебе не идёт, — Антон всё же решает доспать положенное, наваливаясь на Арсения полностью и утыкаясь ему в шею. Руки медленно оглаживают бока, а затем в том же темпе скользят под футболку.       — Дня, Антон, я ещё раз повторяю, дня, — Арсений отталкивает Шаста от себя, уворачиваясь от поцелуя. — Сначала зубы почисти, а потом ручки в ножки, и идём гулять. В этот раз, так уж и быть, можешь сам выбрать куда.       — В кровать? — Антон вяло улыбается, заранее понимая, что ему ничего не светит. Какой же всё-таки у него заботливый и любящий парень! Волнуется о физической активности и профилактике ожирения из-за чрезмерной любви к пиву и сладостям, которые являются его извечными компаньонами. Справедливо, но от этого не менее обидно.       — Нет, на улицу, туда, где твой любимый снег и твой любимый я, — Арсений отворачивается к плите, поддевая лопаткой несколько шкварчащих на сковороде сырников, и отдёргивает руку, когда ему кажется что на неё попало раскалённое масло.       Вообще подобные ситуации очень болезненные и травмирующие, — вы только подумайте, даже масло пытается вас прикончить — но только в случае с Арсением есть один небольшой нюанс. Максимум, что может брызнуть из его антипригарной сковородки за хуеву тучу денег, — кусок творога, ведь зачем жарить на масле, если без него получится менее жирно и ничуть не хуже.       — Нет вишни — нет уговора! — с важным видом приподняв палец, изрекает сонный философ, вновь зевая.       Он достаёт из первого ящичка со столовыми приборами вилку, обдумывая хитрый план «как спиздить сырник у Арсения из-под носа и не получить пиздов», но вовремя останавливается, понимая, что сие великолепие жарится для него. Удивительно только — сам Арсений точно ел кашу с утра. Антону он её часто готовить боится — мало ли на какие ещё крупы у того аллергия. Вот они — забота и надежда на то, что ваш мужик не помрёт раньше времени.       — Как просто тебя подкупить, — ухмыляется Арсений и быстро подходит к холодильнику, пока Антон потягивается, довольно зажмурившись.       Сейчас он вкусно поест, а потом-таки уломает Арсения завалиться обратно в постель и ничего не делать до шести утра следующего дня. А там уже и «Шаст, бляха, мы опоздаем из-за тебя» вместе с «отстань, мы всегда успеваем» подоспеют. Идиллия.       — Вот тебе вишня, — довольная улыбка, стук стеклянной банки о столешницу и удивлённый взгляд Антона. Банка с вареньем — домашним вареньем, а не с каким-то джемом по акции, от одного взгляда на который глюкоза танцы с бубном устраивает. А дальше привет-привет, диабет. Хотя у Антона, вроде, предрасположенности нет.       — Откуда у нас варенье? — Шаст берёт в руки на века закатанную небольшую баночку и крутит её туда-сюда. Вот это сюрпризы под утро.       — Мама передала, помнишь, я к ней заезжал дня два назад. Там в холодильнике ещё клубничное есть, так что, если захочешь — бери. Я всё равно варенье не люблю, — и это правда.       Мама Арсения вообще удивилась, когда он попросил помимо вкусной запечённой курочки — Антон одобрил и сожрал в один присест бо́льшую часть — положить ещё пару баночек варенья. Арс не рассказал ей, откуда вдруг у него появилась такая безмерная любовь к домашним закруткам, но прибрал к рукам всё, что было предложено. Как итог: мать довольна, а парень сыт и счастлив. Домашнее всегда полезнее и вкуснее.       — Я люблю твою маму, — Антон отставляет баночку в сторону и вопреки своим словам лезет целоваться именно к Арсению. Оно и к лучшему — они же не в какой-то глупой мелодраме с первого канала. Или со второго? Они все такие одинаковые…       — Это ужасно звучит, Антон, — Арсений уворачивается и толкает Антона в бок, чтобы тот не мешал ему выкладывать последние сырники в аккуратную стопочку, которая всё равно потом превратится в одно сплошное месиво. Шаст не умеет есть красиво. И даже за это Арсений его любит больше жизни. — В любом случае — есть вишня, есть и уговор. Какие-то ещё пожелания будут? — спустя тридцать секунд молчания и переглядок Арсений всё же сдаётся и чмокает Антона в подбородок.       Это он так одновременно утешает и благодарит. Знает ведь, что как бы сильно Шаст ни бодался, в любом случае пойдёт туда, куда велит идти сердце и Арсений. Просто надоело дома сидеть и прожигать священные часы жизни перед телевизором. К тому же Арсений, между прочим, исправно работает на свою аудиторию в инстаграме, поэтому ему нужны новые фотографии на снегу, под ним и в нём. Разнообразие и зимняя атмосфера. То, что нужно, пока этот самый снег всё ещё есть и продолжает радовать юного фотографа, который сам с радостью ввязывается в такую авантюру.       — Да, завари мне чай, — Антон отходит в сторону, разминая плечи и снова потягиваясь. Вот точно кот. Ещё немного, и вылизывать себя начнёт. Ему недалеко.       — С мятой? Ты сейчас в душ?       — Да.       Арсений задумчиво вздыхает, но всё же послушно кивает спине Антона, направляющегося в сторону ванны. Так, если на душ «да», то на чай «нет»? Или это «да» универсальное на всё? Заебись задача — он же охуенный математик. Арсений порывается ещё раз спросить, но сначала раздаётся шум воды, затем грохот и в конце концов крик Антона о том, что всё нормально и упал не он, а шампунь. Через секунд десять Шаст оповещает, что и с бутылкой всё нормально. Отлично — парень жив и шампунь за пять тысяч тоже. Что же может быть лучше?       Арсений придвигает к себе прозрачный заварник и начинает рыться по шкафам в поисках заварки и свежей мяты. Даже если Антон не захочет пить чай с мятой, то ему придётся. У него выбора нет — надо чётче формулировать свои желания. А вообще ему стоило бы привыкнуть — все свои восемнадцать лет в России жил, да и сейчас вернулся на родину.       Это у него там за бугром демократия, а у нас здесь пять сырников, выложенные пирамидкой на тарелке, большая чашка чая с каким-то персонажем из игры и вишнёвое варенье, открывающееся с соответствующим чпокающим звуком. Всё это подаётся с благодарным чмоком в висок и громким чавканьем. Арсений склоняет голову к плечу и с мягкой улыбкой наблюдает за Антоном, что весь измазался в варенье и никак не может перестать его благодарить. Ну просто чудо, а не взрослый двухметровый мужчина. Арсений так сильно его любит.       — Ладно, Ars, отведи меня туда, где будут огоньки, снежок и твой красный нос, — Антон отставляет тарелку в сторону и начинает ложкой перекладывать себе варенье в чай — так вкуснее.       Ложку он тоже облизывает, потому что такое лакомство не должно пропадать зазря. И вообще-то сил сегодня придётся потратить немало, потому что Арсения выгуливать надо как минимум часа четыре, иначе домой он вернётся полным энергии и заставит Антона что-нибудь убирать. А он не хочет — и так ещё не отошёл от своего триумфального переезда.       Поэтому собирается он с нахально наигранным кряхтением и ещё пару раз пытается отговорить Арсения, который оказывается непреклонным. Он даже не ведётся на заговорщический шёпот на ухо, в ответ на который лишь закатывает глаза и говорит, что Антон не тем местом думает. Это неправда! Антону просто очень сильно лень, но он всё же натягивает тёплые широкие штаны, футболку и свитер, пока Арсений рядом пытается натянуть на свою прекрасную задницу облегающие штаны.       Кто-то что-то за праздники себе отъел. Ну и хорошо, а то эти рваные коленки не дают Антону нормально существовать — во-первых, Арсений и так мёрзнет постоянно, а во-вторых, это тяжело. Прям голосом из мема. Тяжело. В итоге Арсу всё же удаётся справиться с нелёгкой задачей, поэтому в награду он ворует у Антона серую толстовку. Шаст уже даже не ворчит — если Чехов у них общий, одежда подавно не разделяется. Хотя Арсений до сих пор бьёт Антона по рукам каждый раз, когда он пытается утащить со стеллажа какую-нибудь коллекционную книгу. Несправедливо как-то.       Но Арсений не даёт Антону вдоволь поворчать об этом и быстро выталкивает его в коридор, веля одеваться. А лучше бы раздеваться. Вообще у Антона кровать и правда самое любимое место на всём плоском земном шарике, можно сказать, место силы, потому что лежать и обнимать Арсения всегда так спокойно. Даже когда за окном и в душе бушует метель — Арсений его спасение и буквально всеохватывающий кокон. Немного странный, нервный, нуждающийся в защите и тепле.       Арсений его секретное и уютное местечко, Арсений его дом. Колющийся бородой, ворчащий и прямо сейчас похожий на какого-то гангстера или самого брутального в мире мужика. Кто бы знал, какую ересь он иногда творит… Не бандит, а фырчащий ёжик, который только спустя минут семь выбирается из спальни и начинает обуваться.       Антон к этому времени уже топчется у порога — весь укутанный в пуховик, что больше похож на большой мусорный мешок. Шапку он по-прежнему не носит, хотя в шарф заматывается до самого носа, небрежно накинув его слоями. А вот Арсений, кажется, собрался на показ мод, потому что так кропотливо вымеряет, как ляжет вязаный шарф поверх пуховика, что они, видимо, не выйдут из дома вообще. В ближайшие часа два точно. Антон весь вспотел.       — Ars, давай уже, пошли, — Шаст тянет за рукав чужой куртки, но Арсений лишь шикает и говорит подождать. Ему совсем недолго. Но это по его словам, поэтому, когда проходит ещё несколько томительных минут, а Антон уже не знает, чем себя занять, он настойчиво цепляется за шарф, утягивает Арса в поцелуй своими только накрашенными любимым вишнёвым бальзамом губами и вываливается на лестничную клетку, быстро закрывая дверь. — Ты уже давно собрался, darling, почему только зеркало на тебя смотрит?       — Бьжь-бьжь-бьжь… Вот и ходи со мной таким некрасивым и растрёпанным.       — What? You’re gorgeous anyway, Ars, — говорит Антон и начинает быстро спускаться вниз, перепрыгивая через ступеньку. — Прости. Я имел в виду, что ты в любом случае великолепен, так что тебе не стоит тратить столько времени на сборы. You're adorable, but it's ineffable, — добравшись до пролёта между четвёртым и третьим, Антон останавливается и тормозит Арсения.       Он аккуратно обхватывает кисть тёплой ладонью и хочет привычно прикусить нижнюю губу, но Арсений, бегло глянув по сторонам, мешает ему и целует, притягивая поближе к себе. Даже через незнакомые фразы он почувствовал бьющую гейзером из самых глубин любовь и чистое обожание. Антон же тот ещё щенок со своими маленькими глазками и пухлыми щёчками. Это он великолепный, чистый, горячий и до щемящего чувства в груди добрый.       — Не надо кусать свои губы, мне больше нравится целоваться, когда они мягкие, как сейчас, — Арсений проводит большим пальцем по чужим губам и чувствует, как кончик языка щекочет подушечку пальца. Ну и дурак. Арс щёлкает Антона по носу, но тот лишь моргает и глупо улыбается. А вот потом у кого-то колики в животике будут. И что делать?       — Хорошо, my beau.       Арсений мягко улыбается в ответ и уже сам утягивает Антона вниз, где выпускает его руку, нажимая на кнопку домофона. Антону это не нравится, но он молчит, понимая, что гулять и держаться за руки они не могут. Их любовь сейчас не в то время и не в том месте. Может, когда-нибудь они смогут стать свободнее, но пока Антону достаточно просто находиться рядом с Арсением, что начинает будничную беседу.       Говорить он может о чём угодно. Шасту это нравится — он любит чуть хриплый низкий голос Арсения, который смеётся, слегка прикрыв рот ладонью. Антон не останавливает его и только просит вести куда угодно самой длинной дорогой — пусть их путь петляет, проходя через арки, пусть он будет долгим и насыщенным лёгким морозцем. Арсений кивает и воспринимает запрос буквально, поэтому идёт медленнее и просто наслаждается свежим воздухом и Антоном, которого уносит буквально с каждой его шутки. Мягко и романтично. А ещё спокойно, привычно и хорошо до красных щёк. Люди на них оборачиваются, но им всё равно. Пусть думают, что хотят, и недовольно бухтят — у них один громкий мир на двоих и мягкий снег, что медленно падает вниз, словно в фильме.       На город постепенно опускается вечер, и небо быстро темнеет, но им это никак не мешает, ведь весь центр до сих пор сияет огнями. Город живёт, куда-то спешит и ничего не успевает. Снег, к великой радости Антона, и не думает таять, поэтому он улыбчиво смотрит себе под ноги, где ломаются тысячи снежинок, хрустя под подошвой. Для сплошного безграничного счастья ему хватает снега, огоньков и Арсения рядом. За этими тремя подтягивается и настроение, а возмущения по поводу холода сходят на решительное «нет». Да, прямо с точкой, а лучше вообще с восклицательным знаком.       Арсений же так не думает. Он, понадеявшись на Антона, который скажет, что у него замёрз нос, думал, что они уже через пару часов зайдут в какую-нибудь кафешку, посидят там и повернут домой, но, кажется, он недооценил юного гения. В кофейню они зашли, конечно, купили по горячему напитку — и имбирное печенье двадцатисемилетнему ребёнку — и немного отогрелись, но Шаст всё же хотел узнать, куда в итоге его приведёт Арсений. Загадочник из него вышел хороший, поэтому Антон делает ответный ход и, думая совсем-совсем немного, вытаскивает из кармана хаотичный моток.       — Арс, помоги, — отдав кусок какой-то проволоки в руки Арсения, что только убрал их прочь от холода в карманы, Антон с задумчивым лицом принимается смотреть на спутанные витки, освещённые лишь светом фонаря.       — Антон, что это? — Арсений немного морщится, но глядит с лёгким интересом. Он уже ничему в этой жизни не удивится — всё же он встречается с самым сумасшедшим человеком в мире.       — Это гирлянда. Буду ёлочкой. Такой высокой-высокой, — Антон чуть приподнимается на носки, вытягивая руку и чуть ли неба не касается. Вот вам и дядя Стёпа-великан. Арсений рядом с ним чувствует себя совсем крохотным, хотя разница у них сантиметров семь. Просто у кого-то слишком широкие плечи и всеобъемлющий характер. Антона много всегда, и Арсений с готовностью тонет в его тепле и ласке.       — Дурак, какой же ты дурак. Вот скажи, тебе пять лет? Если в итоге тебя вдарит током, я буду только рад.       — Не душни, душка, — наконец совладав с какой-то одной нитью, Шаст бодро подлезает пальцами под тонкие проволочки и полностью распрямляет гирлянду. Она совсем небольшая и работает от двух батареек, поэтому вскоре от кармана тянется рядок малюсеньких светодиодов, и весь шарф точечно светится огоньками. — Красиво?       — Красиво, красиво. Ну я не могу с него, ты для этого её из дома притащил? — усмехнувшись, Арсений разглядывает сию картину и думает, что от Антона можно ожидать всего, что угодно. Буквально. Кто ещё додумается взять с собой гирлянду и ходить, обмотавшись ею, по улице? Правильно, его дурачок. Любимый и единственный.       — Yep, — засунув конец себе под шарф, чтобы не мешался, Антон надевает варежки и выдыхает в воздух облачко пара. Минут десять назад он дымил как паровоз, изображая из себя бунтаря с трубкой. Или какого-нибудь солидного капитана. Вообще вышло что-то среднее между бомжом, стреляющим сигарету, и волком из «Ну, погоди!». Расскажи, Антошенька, что тебе в голову так вдарило, что ты решил сиять пуще прежнего. — Пошли?       — Пошли, конечно, иначе я замёрзну, и будешь тащить домой мою ледяную статую, а потом пробуждать поцелуями, — Арсений немного ёжится и первым начинает идти в сторону набережной. Хорошо, что сегодня сильного ветра нет, но всё равно минус ужасный.       — Я всегда готов! — Антон скачет следом, в пару быстрых шагов догоняя Арсения, что смеётся и мягко толкает его в бок. Не дерётся, а заигрывает. Антон ему не уступает и слегка щипает за красную щёку. На улице людей мало — все предпочитают гулять в более красочных местах или вообще отсиживаться дома, поэтому они могут позволить себе маленькие вольности во имя не терпящей отложений любви.       Новая Голландия зимой, конечно, не красивее, чем летом, хоть снег и украшает её, придавая некоторую загадочность неосвещённым уголкам. Вечером на этот небольшой островок пробирается шарм и отголоски того самого Петербурга, что ищут туристы, смотря на фотокарточки и посты из пабликов в соцсетях. Всё, как Антон любит. Огоньки повсюду, и на Шасте тоже, потому что он наотрез отказался снимать с себя мигающую гирлянду. Даже какая-то маленькая девочка, проходя мимо них, восторженно ахнула, сказав своим родителям о том, что «этот большой дядя с огоньками в шарфе похож на волшебника».       Так и запишем. Арсений тоже считает Антона магом, потому что только у него превосходно получается освоить столько профессий сразу — и горе-преподаватель, и печка, и неуклюжий пенёчек, собирающий попой все углы, и книжный вор, и техногений, и пивной алкаш, и ещё совсем немного укротитель нежности. Столько званий у Антона неспроста. Периодически к ним добавляются эпизодические роли: «фотограф», «уборщик», «подставка под голову» и «заебал со своим английским». Он живёт в Ералаше, точно вам говорим.       Даже сегодня Антон работает, хотя у него заслуженный выходной. Ещё стоит добавить, что работает за еду, алкогольный глинтвейн из ближайшего итальянского кафе и за поцелуи, потому что Арсений не намерен ему платить по-другому за несколько десятков кадров, ради одного из которых Антону приходится всего лишь жертвенно пренебречь больным коленом и плюхнуться пониже, чтобы ракурс понравился его покорителю инстаграма.       Теперь одиннадцатый «А» точно не будет задаваться вопросом, кто с высоты фотографирует их преподавателя литературы. Эти маленькие умы целую кампанию намутили, а ещё у них есть глаза, уши и мозг с активной мыслительной деятельностью. Арсений, может, уже чисто профессионально старается скрыть в гимназии всю свою нежность, но Антон так и не научился прятать любовь — он вообще любит учиться, но этот урок даётся с особым трудом.       Особенно сейчас, когда Арсений весь из себя такой сияющий, живой и радостный. Носится туда-сюда и пытается затащить Антона на остаток какой-то выставки. Вообще, судя по карте, которую он успел изучить, пока Арс ходил им за напитками, здесь есть несколько шоу-румов. Теперь понятно, куда душа так рвётся. Так там ещё рядом книжный есть. Антону стоит постараться и не упустить из вида Арсения, что быстро вышагивает для очередной истории в инстаграм с каким-то тайным посылом. Антон его не понимает и не старается понять. Зачем? У него работа простая — снимать и фотографировать своего парня, что так прекрасно смотрится в кадре.       — О, Арс, пойдём на каток, — Антон словно подрывается, увидев сияющую табличку. Конечно, Арсений знал про каток, когда вёл сюда этого ребёнка. Музычка играет, всё сияет, и лёд вроде неплохой. У Антона глаза сверкают так же, как ёлки и декорации, ещё не убранные после новогодних празднований. Как раз к июню их отправят на склады. Всё вовремя и постепенно. — Вот на катке я с радостью буду снимать то, как ты выкручиваешь пируэты. Или как там называются эти штуки?       — Антон, мы никуда не пойдём — ты пизданёшься, как только встанешь на коньки. Травмпункт не переживёт тебя. Моё больное сердце тем более.       Осаживает его Арсений, вспоминая чем закончилась их недавняя прогулка от парковки до парадной. Не больницей, и на том спасибо, но Антон приземлился на свою замечательную задницу и ещё три дня потом скулил, что у него всё болит, что он инвалид и вообще «Арс, помажь мазью».       — У тебя всё тело сплошняком моими йодовыми рисунками покрыто, может, пожалеешь мои художественные навыки? Уже фантазия закончилась придумывать, что тебе рисовать на местах столкновений с землёй и выпирающими поверхностями. К тому же я не хочу снова закупаться мазями за полтора косаря только потому что ты у меня неуклюжее нечто. Любимое, Антош, но всё же неуклюжее.       — Какой ты скучный! — в ответ Арс лишь звонко цокает, потому что Антон — ходячая идея. Как взбредёт глупость в голову, так всё — его не остановить. Недавно он очень недвусмысленно хотел взять Арсения за руку, пока они шли к метро, но тот посмотрел на него так, что этого, кажется, хватило до самого дома. Арсений свой строгий злой взгляд не только на провинившихся учениках использует, но и на оборзевшем в край Антоне. — Чего ты там пыхтишь, колючая голова?       Кстати, наступило время полноправных кличек. Арсений отрастил какую-никакую бороду, поэтому Антон не упускал возможности сравнить его с ежом, который фырчит на любые неприятности и сворачивается в клубок по ночам, ожидая, когда Антон сзади его обхватит своими ручищами и согреет лучше, чем одеяло, плед, отопление и обогреватель вместе взятые.       — Пойдём в сквер, — предлагает Арс, убирая руки в карманы и сильнее кутаясь в свой шарф. Антон, посмотрев на всё это, ничего не говорит, но уходит от сияющей вывески катка, потому что Арсений тянет его на просторную дорожку, вдоль которой только уложенные на ветви деревьев светящиеся большие снежинки — или это звёзды? — и падающий снег, искрящийся в тёплом свете фонарей.       Они медленно идут вдоль кирпичной стены, что скрывает их от порыва вдруг разыгравшегося ветра. С другой стороны сплошные деревья, покрытые толстым слоем снега. Они в свою очередь укрывают их от чужих взглядов. Толпа кричащих детей с их родителями, выбравшиеся погулять подростки и пожилые пары, вышагивающие под руку, уже не замечают их, будто совсем позабыв про существование двух чудных мужчин, что всё это время заняты только друг другом.       Арсений останавливается, смотрит в тёмное мутное небо, а затем кидает взгляд в сторону Антона и улыбается. Тот поднимает камеру повыше и разворачивается к Арсу спиной, включая фронталку. Во тьме мало что видно, всё словно смазанное пятно, ещё и бликует жутко, но именно эта фотография — олицетворение хорошо проведённого дня в компании любимого человека, который высовывается из-за плеча, а затем и вовсе оставляет колючий поцелуй на щеке. Антон опускает телефон, перелистывая получившиеся снимки. Арсений такой милый и довольный. Как воробушек выглядит. Такой весь укутанный и маленький, чуть светящийся из-за гирлянды Антона, которая слегка съезжает вниз.       Снег медленно кружится, летает и тает от тёплого дыхания. Огоньки приветливо мигают, а Антон начинает записывать видео, которое потом точно выложит под какую-нибудь красивую музыку. Пусть все думают, что у него свидание, пока Арсений вытаскивает его из дома, чтобы погулять и полюбоваться удачной погодой. Скоро всё начнёт таять и смешается в одну огромную кашу. Это же Питер. Поэтому Арсений старается наслаждаться моментом и не думать о том, что скоро Антон снова скиснет, будет приносить в дом грязь, недовольно пыхтя, и ныть по поводу непогоды.       Арсений всё стерпит, если ему дадут потрогать русые вихры. Потянуть за них, когда с неба медленно сыплются снежинки. Тонкие, маленькие, которые можно поймать на ладонь и рассмотреть перед тем, как растают. Нет ни одной снежинки, которая бы повторяла узор другой. И двух совершенно одинаковых людей тоже нет. Снежинки крутятся в небе, хаотично поддаваясь ветру, который вертит ими, как хочет.       Людьми вертит жизнь, и они слабы перед своими чувствами, поэтому Арсений, не выдержав, треплет кудри Антона и улыбается до скрывшихся за бородой ямочек. Зато морщинки у глаз видны как никогда. Шаст в свою очередь выставляет вперёд язык и ждёт, пока на него упадёт маленький кусочек зимы. Он любит зиму. И быть дураком в глазах Арсения тоже любит.       Ярко-ярко улыбаясь, он довольно закрывает рот, когда снежный парашютик приземляется на его шершавый язык. Арсений только цокает и прикрывает глаза рукой, делая вид, что этот двухметровый ребёнок не с ним. Это из дома умалишённых сбежал, а он просто сообщил вовремя, вот, охраняет, чтобы не вздумал удрать. Всё именно так. А быстро целует он его, прикусывая этот самый юркий язык, веселья ради. Или нет. Ради эксперимента. Точно! Ему же нужно проверить, насколько Антон может быть тёплым и распускающим руки.       Хорошо, что их нежности сейчас никто не видит. Антону это постоянно мешает, а Арсений наоборот рад. Счастье любит тишину. Поэтому пусть их персональное счастье будет только для них и их близких, что оставляют лайки на историях, выложенных только для зелёного кружка близких друзей. Да и там всё цивильно. Антон просто светит довольной улыбкой, а Арсений прижимается к его боку, чуть щурясь из-за яркости гирлянды. Его лицо светится красным, зелёным и даже синим. На следующем кадре Антон даже в камеру не смотрит — косит взгляд и улыбается уже не так широко. Скорее более мягко. Да, именно так — он же любуется Арсением, лаская взглядом каждый сантиметр кожи.       — Darling, где gloves? — Антон сжимает в своей руке чужие и крутит, чтобы рассмотреть, насколько они покраснели. И что это такое? Кое-кто и так без повода дрожит, а всё равно не кутается. Шаст смотрит чуть ниже — коленки тоже красные. Опять замёрзло горе его. Ну, когда же он сможет согреть его полностью, спрятав от любого дуновения ветерка и колючего мороза?       — Какие главы, Антон? — максимально непринуждённо спрашивает Арсений, шмыгая носом. — Ты книгу какую-то читаешь? Опять мою спёр, да?       — Ничего я не крал, Арс, перчатки где твои? — встревоженно интересуется Антон, только сейчас обратив внимание на то, что Арсений всю их прогулку держит руки в карманах, стараясь не вытаскивать их оттуда. В кофейне он вообще сидел, не отлипая от стаканчика с напитком, и всячески прислонял окоченевшие пальцы к свозящему сквозь упаковочный картон теплу.       — Нет у меня их, — недовольное цоканье от Антона не заставляет себя ждать. — Эй, ты сам без шапки ходишь, так что не ворчи, а грей давай. Я что, зря тебя с собой таскаю? — Арсений вытаскивает вторую руку из кармана, смотрит на обе ладони, которые от холода стали краснее и выборочно покрылись бледными пятнышками, и протягивает их Антону. Тот, осмотревшись, — надо же, научился — снимает варежки одну за другой и, зажав их в зубах, берёт руки Арсения в свои, горячие и немного потные.       Кажется, кого-то внезапно прошибло током, иначе не объяснить, почему Арс дёргается. Антон начинает растирать замёрзшие ладони, и на это доносится болезненное шипение от модника-огородника. А нечего наряжаться — Антон его любит даже лохматым и опухшим после похмелья. Проходили такое, новогодние праздники никого не пощадили. А на остальных людей плевать. Арсений идеальный, и если кто-то считает по-другому, то пусть загуглит значение слова «вкус». Не иначе.       — На! — завершив свои махинации и увидев, что руки стали немного шевелиться и походить на живые, Антон протягивает обе варежки Арсу, но тот морщит нос, скорее запихивая руки в карманы пуховика. Ничему жизнь не учит. — I said take. Хватит уже, обморожение хочешь себе что ли? Надевай, говорю, — твёрдо говорит Шаст, и под этим натиском Арсений сдаётся.       — Давай по одной? — Антон из-за такого предложения недовольно пыхтит как паровоз, но всё же соглашается, цепляет своей незащищённой от мороза рукой ладонь Арсения и утягивает её, пряча в своём кармане. Так будет лучше — они могут немного постоять, наслаждаясь тишиной и друг другом, пока откуда-то слева доносятся голоса и ярко сверкают огни, не доходящие до них.       Антон уже давно привык, что если холодно рукам, то всему телу пизда. Он не носил шапку зимой, и было нормально, но вот стоило выйти на улицу без варежек — начинал дрожать, сам того не осознавая. Как-то раз в детстве он так долго гулял с друзьями в мороз, что пришлось потом почти полчаса держать руки под струёй горячей воды, зажав губы от того, какие неприятно странные ощущения создаются контрастом температур. Кажется, что твою кожу холодит, хотя кран яро повёрнут в сторону красного кружочка.       Варежек у Антона было много, под любое настроение: и полосатые, и бабулины шерстяные со снегирями, — любимые — и самые простые, и вязаные, и даже одни с прикольной надписью, купленные на рынке давным-давно. В общем, в карманах пуховика всегда лежала какая-нибудь пара. Шаст не пренебрегал собственным комфортом, поэтому до самого конца таскал варежки, перчатки и всё то, что покрывало его руки и имело свойство греть.       Сейчас, посмотрев на ладони Арса, он понимает, что переживёт как-нибудь, — не зря же печкой прослыл — а вот его Арсению точно нужнее. Тот смотрит самыми благодарными глазами в ответ и сжимает его руку сильнее, греясь. Непонятно, от чего больше — от Шаста или от варежки, что приятно щекочет замёрзшую кожу. Антон, улыбнувшись, пару раз потряхивает головой, чтобы сбросить с чёлки налипшие снежинки и смотрит так, будто хочет согреть теплом не только своего тела, но и взгляда, души и всего прилагающегося.       Антон романтик, так что ему до невозможного волшебно стоять вот так, напротив Арсения, мигать разноцветными огоньками и рассматривать каждую чёрточку его лица, будто не делает этого каждый раз перед сном. Антон ласкает, Антон греет и старается запомнить, будто высечь в памяти каждую неровность. Чуть приплюснутый нос Арсения до сих пор приводит его в умиление — так и хочется поцеловать его или укусить. Только бы по шапке потом не получить. А, ой, как неожиданно — на Антоне же нет шапки. Шах и мат.       Арсений, поддавшись какому-то безмерному веянию любви, делает шаг вперёд и коротко прижимается к губам Антона, обхватывая его подбородок свободной рукой в варежке. Колется совсем немного, но для Шаста в этом действии вся любовь, которая только может существовать в сердце Арсения. Смело, может, глупо, но от этого разваливается на части душа, потому что Арс — тот, кто одёргивает его, кто говорит ждать до дома, а сейчас он просто берёт и делает. Сумасшедшие они. Влюблённые, но глупые.       Антон бегает взглядом по лицу Арсения, и у него наворачивается влага в уголках глаз от того, какой его парень… Даже слов не подобрать. Стоит в чужих варежках, чуть приподнимаясь на носочки, чтобы дотянуться, и так сильно любит, что от него жаром за километр пышет. И почему он не греет? Странный, но заразный, потому что Антон отпускает руку Арсения и очень жадно притягивает его к себе, обхватывая щёки. Целует как последний раз, щекочет языком, а потом отступает на шаг и вновь возвращает ладонь Арсения в свой карман. Тот стоит, слегка ошарашенный, оглядывается и наконец фыркает, тихо смеясь. Сам понимает, что они дурные.       Вроде взрослые люди, а в голове ерунда. Любят как в последний раз, целуют, берут за руку, обнимают, смотрят и шепчутся. Их никто не услышит. Петербург вокруг них стихает — лишь фонари трещат где-то неподалёку. Но они и этого не замечают. Они любят, прямо как в песне. Звёзды на небе, которое заволокло облаками, наверное, сошлись, потому что Антон не знает, как ему так повезло. Арсений будто вдохнул в него новую жизнь, многое открыл и показал.       Антон влюбился в него бесповоротно, во всего без остатка, и это так правильно ощущается, что он бы вечность стоял здесь с этим стойким чувством вырывающегося из груди сердца. Он, если бы мог, всему миру рассказал, какой у него есть чихающий на пыль мужчина с пронзительными голубыми глазами, как он превосходно готовит блинчики и как сильно может сжимать Антону футболку, пока он сам бессовестно забирается под чужую, сжимая бока. Антон бы всему миру рассказал и показал, да только нельзя, поэтому он тянет Арсения за собой и медленно идёт к мерцающим огням вдалеке.       Арс, пока может, прижимается боком к его и шепчет что-то глупое. Антон улыбается, дёргает плечами и откидывает голову, чуть оголяя шею. На неё падает несколько снежинок, холодит, но Антон дрожит не из-за них, а от ладони Арсения, что сначала высовывается из его кармана, а потом медленно пробирается под рукав пуховика. Короткие ногти царапают кожу, а подушечки пальцев — мягкие и тёплые — ласкают, пробираясь под шерстяной свитер. Вот так и подкралось его личное импозантное счастье. Антон, как может, замедляет шаг, но они всё равно достигают поворота. Дальше так идти нельзя, но от этого на душе легко, трепетно и нежно. Это по праву их секрет, так что пусть он таким и остаётся.