Международная яма

      Мама всегда говорила, что всё в этой жизни не просто, что звёзд с неба хватать не стоит, а хвост нужно держать пистолетом. Антон на это глаза закатывал, мол, ему не пять лет и на такие банальные присказки он не ведётся. Кто ж знал, что мама в итоге окажется права.       Когда Антон устраивался работать учителем, он и представить не мог, что ни одного спокойного дня в его жизни отныне не будет. Помимо глупых поговорок, свойственных маме, она ещё говорила, что преподавать — неблагодарное занятие, но Шаст, кажется, слышал это по-своему и в первый год совершенно не обращал внимания на то, что половина школы несколько месяцев обсуждала его и присущие ему сумасшествия. Буквально обгладывала каждую косточку нового англичанина, а все слабости и проколы запоминала. Но это так — на крайний случай.       Антон же, потеряв былую бдительность ещё в далёком детстве, этого не замечал — он горел своими идеями и брызгался искрами, как фейерверк, когда понимал, что детям он нравится таким, какой есть. И даже летом, когда Павел Алексеевич вызвал его, чтобы обсудить полную ставку и классы, твёрдо сказал, что одиннадцатый «А» он берёт под своё крыло, потому что обещал. Это решение было обдуманным и стоило ровно три бессонные ночи. С Арсением тогда всё было трудно, поэтому Шаст колебался до последнего, но в итоге решил не отступать — эти дети полюбили его самыми первыми и каждый раз восхищённо смотрели на него. Как он мог их бросить? Никак. Антон бы себе такого не простил, а впоследствии ещё не раз убедился в том, что принятое решение было верным.       С изменением ставки увеличилось и количество классов, что прибавило груз ответственности, но огонёк внутри Антона оказался слишком стойким, чтобы затухнуть при первых же трудностях. И зря, потому что в итоге это никак не помогло сложившейся ситуации, что словно кошка, загнала мышку Антона в тупик. И хуй из него вырвешься, оставив при этом хвост и большие ушки на макушке целыми. Шаст сидел, уперев локти в стол и закопавшись пальцами в волосы, и понимал, что нихуя он в этой жизни не понимал. Что тогда, что сейчас. Ему явно не хватило пары минут, проведённых с закрытыми глазами, чтобы восполнить энергию.       Февраль — короткий и противоречивый месяц. Дело всё в том, что именно в феврале утверждают аттестацию ЕГЭ по английскому, которую проверяют эксперты, — письменную и устную части. Естественно, это влечёт за собой десятки эссе и новых материалов, которые надо прочитать вдоль и поперёк, — по диагонали не помешает тоже — сложить в своей голове, а потом пересказать ученикам, чтобы те не оступались и не теряли баллы из-за того, что какому-то эксперту вдруг не понравилось сочетание слов.       Нашли до чего доебаться, молодцы, а у детей потом депрессия и огромные счета от психотерапевтов. Спасибо, Антону уже одного такого хватает. Он, может, и готов любить всё, что движется, но пока этот ресурс прибережёт. Антон любит любить Арсения и спать вместе с Арсением. И если на последнее у него остаётся всё меньше и меньше времени, то любит он всегда. Почти не говорит об этом, редко приходит в спальню, чтобы обнять и чмокнуть в колючую щёку, но всё равно любит до невозможности.       Любит, оставив в своём сердце местечко для ещё одной любви. Английского. Говорят, что февраль — самый романтичный месяц года. Антон хоть и не согласен с этим, — для него это почётное место занимает май — но всё своё свободное время исправно посвящает детям и преподаванию. А потом с таким же огнём в глазах виновато смотрит на оставленную на кухне сковороду с готовым ужином. Ему не хочется расстраивать Арсения, который снова сел ужинать без него, но он по-другому не может. Пока не может. Вечера Антона заняты английским, из-за которого любовь к собственной профессии постепенно начинает скатываться в дичайшую ненависть ко всей системе в целом.       Это хорошенько встряхивает и заставляет Шаста вспомнить, что он по-прежнему обязан подготовить выпускников к ЕГЭ, иначе Арсений ему голову оторвёт из-за взятого давным-давно обещания. К тому же Антон не может подвести и самих детей, потому что, объективно, они видят в нём спасательный круг, который всегда поможет, подскажет и объяснит. Антону это льстит, и он никогда не обделяет одиннадцатый «А» даже банальным советом. Принципы есть принципы — Антон следует своему чутью и считает нужным накопать много-много всего интересного и полезного. Ведь среди десятков хороших клише каждый может найти что-то своё или в крайнем случае создать собственное — подходящее и удобное. Знаем, проходили.       Как и обязательные курсы повышения квалификации, которые проходят так, ради галочки и руки, что послушно погладит вас по головке. Как вы поняли, у Антона не было ни выбора, ни даже сил, чтобы оспорить сомнительность всей ситуации, поэтому он сидел и пялил в убогую презентацию, перед этим вдев один наушник в ухо и прикрыв его волосами. Он медленно, но верно сползал по столу всё ниже и ниже. Прямо как и вся его энергия, которой уже не хватало на банальные домашние дела, из-за чего Антон начинал ещё больше нервничать. Вообще ему нужно было проверить десятки эссе каких-то анонимных деток, чтобы в итоге набить руку и попадать оценками по критериям в ключи самых прошаренных экспертов — создателей экзамена.       Нудно, лишено всякой пользы для его глаз да ещё и смешивается с тем, что Антон делает в школе. Там у него хотя бы фамилии знакомые, а тут даже нет имён, просто набранный текст — спасибо, что не от руки, а то Шаст бы уволился, перед этим сделав харакири. Он готов загнуться уже от одного одиннадцатого «А», которых заставляет писать от руки, хотя ненавидит этот формат всем сердцем и душой, что просит бунта.       Проверять с айпада удобнее, но на реальном экзамене может не хватить времени на тот же черновик. Поэтому, когда дети Арсения в первый раз столкнулись со зверем в виде ЕГЭ по английскому, Антон сразу посоветовал писать от руки и в бланк. Да-да, без черновика. Антон не был против, если в тексте много зачёркиваний и исправлений, терпеливо относился к скачущему почерку, но улыбался ярче солнца, когда понимал, что видит прогресс.       А где прогресс цивилизации, там и Москва. Честно, родной город уже успел заебать даже Антона, который, скрепя сердце, отвечал матери, что не может сейчас приехать к ней и что нет, он очень хочет, но у него дела. До каникул дожить бы и не свихнуться. Это представлялось с трудом. Как говорится — все дороги ведут в Рим и в Москву, поэтому вашу маму и там, и тут.       Без шуток, липовые стандарты начали раздражать Шаста. Время шло, а ничего не менялось. Десять лет назад, когда он сдавал экзамены, всё было иначе и проще, но уже тогда московские эксперты жмотили баллы выпускникам и доёбывались до всего. Отдельное государство, в котором вообще никто, кроме трёх именитых фамилий и ещё человек двадцати задиристых, права голоса не имеет.       Самое интересное в том, что дети, у которых вёл Антон, были умными и умели думать, поэтому он не понимал, что забыл на очередном вебинаре, затянувшемся до восьми вечера. Вот почему нельзя просто скинуть конспект вместо того, чтобы два часа заставлять слушать, как какая-то женщина расспрашивает составителя курсов про вводные слова? Что там, блять, уточнять? Вводное, значит, выделяется запятыми.       Для ЕГЭ этого достаточно. Иронично, да? Все так бегают с этим экзаменом, но его можно писать, заучив половину, — письмо и спикинг буквально на девяносто процентов состоят из клише и скомпонованных фраз, в них нет индивидуальности и честности. Они безлики так же, как и бланки к тестовой части, хотя позиционируются основой для выставления баллов. Брехня. Чтобы сильно косячить в ЕГЭ нужно либо прийти на него бухим, либо попасть к эксперту, который бухим придёт это проверять после трёх стопок работ.       Антон, кстати, в итоге понял, почему всем иногда так хочется поснимать баллы. По требованиям, если кто-то начинает выёбываться использованием заумных слов, эксперт должен выйти из аудитории проверки и найти это самое слово в огромном словаре. Но — сюрприз — никто этого не делает. Всем плевать, просто ставят ошибку, и дело с концом.       Самое интересное, что потом на апелляции никому ничего не докажешь, потому что подросток, поступающий в вуз, — просто песчинка для эксперта-проверяющего, который мечтает лишь об окончании рабочего дня и бутылке хорошего алкоголя. И никакого мира во всём мире не будет. Антон даже не знает, что бесит его больше — некая безысходность или чужое лицемерие.       Возможно, его бесит всё — от первой буквы до последней. Глаз замыливается читать одни и те же слова, отмечать одни и те же ошибки и ставить в бланк оценивания плюсики и циферки. Шаст даже достаёт калькулятор, чтобы не ошибаться при нехитрых вычислительных подсчётах. Вот до чего мы, блять, дошли. Арсений на всё это смотрит с сожалением, потому что работа Антона — он понимает его — отнимает самого Антона у него и у всей жизни в целом. Шаст ходит заёбанный и насупившийся, натягивает улыбку, когда пересекается с Арсением взглядом, но он устал, и это очень видно.       А Арсений устал из-за того, что каждый божий день слышит удары головы об стол и топот босых ног в ночи, потому что помимо работы нужно успевать жить — писать и звонить родителям, отвечать друзьям и лайкать фотки в соцсетях. Антона не хватает на его жизнь, но он не хочет отказываться от неё — слишком уж любит трудности и английский. Пусть такой, пусть угловатый и анонимный, но Шаст чувствует себя нужным, когда приходит на урок к одиннадцатому «А», слушает сплетни, а после делится сводкой новостей и рассказывает о том, что написал им ещё пару хороших клише, которые непременно надо использовать.       Дети радовались и загибались вместе с Антоном, ведь он начал профессионально заноситься и много задавать. Когда говорил подумать дважды, прежде чем заявить о намерениях сдавать английский, Шаст знал, чем это закончится. Ладно, он предполагал, но, зная себя, мог с уверенностью сказать, что за свои слова отвечает. В сентябре одиннадцатый класс над ним похихикал, но сейчас истерично смеялся уже Антон, который по уши залез в то, что сам же и назадавал. Он жалел о том, что Арсений по десять раз зовёт его ужинать, что они меньше времени проводят вместе, что он не может даже нормально поговорить со своим домашним Арсением вне официоза, кривляния и скрытых чувств, но ничего с этим поделать не мог.       Раньше перемены уходили на горячий шёпот, руки на чужом теле и поцелуи на губах. Сейчас они уходят на то, чтобы закончить дела, которые Антон не успел закончить вчера, потому что заканчивал дела, которые не успел закончить позавчера, потому что… Колесо Сансары — никакого освобождения и избавления от собственных грехов, только карма и дела, дела, дела. Их слишком много. Шаст не успевает прожить день, как наступает следующий.       Сначала он говорит Арсению, чтобы тот заканчивал со своими делами, пил таблеточки, устраивался поудобнее на кроватке и ждал его, чтобы посмотреть фильм, а потом заходит в спальню, находящуюся в полной власти сумерек. Арсений спит, обняв его подушку, а на тумбочке рядом стоят две кружки — одна пустая, а вторая с уже остывшим чаем. Антона хватает только на то, чтобы сполоснуть их, пару раз пройдясь по стенкам мыльной губкой, и поставить сушиться. Ему больно оттого, что он всё больше замыкается на работе, а не на доме, где нужно расслабляться и чувствовать каждой клеточкой любовь и заботу. Это ведь так просто.       Настолько просто, что Арсению начинает казаться, что он сходит с ума. И нет, Арс, продолжая много работать, не отлынивает от походов к Галич и пьёт таблетки, что каждый раз вылетают из таблетницы или падают из рук в стакан, наполненный водой до краёв. Арсений тоже устал, и Антон, с утра до вечера что-то бормочущий себе под нос, никак не улучшает ситуацию. Вместе с попытками понять и принять Арсений тратит последние нервы, которых из-за вечных переживаний у него становится всё меньше и меньше.       Нервные клетки, вопреки всем биологическим законам, у него не восстанавливались, а руки тряслись всё чаще и чаще. Настолько, что Арсений садился поздно вечером на кровать, закрывал лицо ладонями и глухо стонал из-за всех мыслей в голове, пока пальцы мелко бились о его лоб. Он устал, и это уже новый диагноз. Арсений устал работать и быть в одиночестве, при том, что совсем рядом любимый человек.       Шаст ходил в своих мыслях, хоть и охотно обнимал Арсения на кухне. Раньше он смотрел так, что казалось, будто в душу заглядывает, а теперь и вовсе устремлял взгляд куда-то сквозь. Антону нужно было тепло и терпение — он это получал. Арсений был благодарен ему за многое, как минимум за то, что он появился в его жизни, поэтому отдавал всего себя.       Каждый вечер Арс ставил рядом с ноутбуком Антона кружку чая и нередко садился рядышком работать, утопая в куче однотипных зелёных тетрадок, которые расплывались перед глазами. Уже февраль, а значит, скоро конец. Не думал он, что его это настолько сильно будет волновать и тревожить. Погрузившись в свои мысли, Арсений мог сидеть часами около Антона и пялить в одну и ту же строчку непроверенной работы, пока его мягко не тронут за плечо и не кивнут в сторону спальни.       Антон по-прежнему оставался нежным с Арсением и нередко косился на него из-за всего своего очень нужного барахла, пока тот, скрестив ноги, сидел на другой стороне дивана с небольшим раскладным столиком, хмурясь и занося красную ручку над тетрадкой. Он бы очень хотел помочь Арсу, отмечая плюсики напротив правильных ответов пятиклассников и периодически показывая перлы, которые дети излагали в словарных диктантах, но ему бы для начала свои завалы разгрести.       Шаст не понимал, как Арсений умудряется столько рукописей — после характерной шутки он пульнул в Антона карандашом — читать и не отвлекаться, потому что почерк шестиклассников — без лишних комментариев — иероглифоподобный. Самому Антону нужно в два раза больше времени, чтобы разобрать все крючки, пока Арсений плавно скользит по ним взглядом и бодро ставит на полях палочки и галочки. Лишь иногда он поправляет очки и смотрит исподлобья. Шаст чувствует каждый его взгляд. Иногда ему даже кажется, что так он может понять настроение Арсения и прочитать все его мысли. Да, по одному взгляду. Антон не гадалка и карт Таро в руки никогда не брал. Просто он знает своего парня. Знает, что тому тяжелее.       Арсений может думать что угодно, но Антон прекрасно всё видит и замечает. Он ещё не настолько сошёл с ума и вошёл в себя. Поэтому то, что Арсений медленно, но верно скатывается в апатичную версию себя, не скрылось от его глаз. Это только прибавило паники — Антон не знал, что делать.       Арсений тоже, потому что подобный расклад дел был для него привычным, хоть и не менее болезненным и сложным. Его душила эта закрытость, его душила вся ситуация и беспомощность. Понимая, что просто такой период настал в жизни их обоих, Арсений всё равно не мог оставить мысли о том, что для Антона это перегруз и что он ещё не на том уровне, когда нужно гробить здоровье ради электронной бумажки и отчёта.       К середине февраля ещё и Варнава успешно до него добралась, — или доебалась — злобно сверкнув глазками. Арс как-то зашёл в кабинет на третьем этаже и увидел, что она, оперевшись о стол, постукивает длинными ноготками и говорит об экзаменах, яростно жестикулируя. Антон тогда сидел, уткнувшись взглядом в ноутбук, где заполнял журнал с поурочным планированием, и резко громко сказал о том, что он всё понял и что она его только отвлекает. Арсений ушёл сразу за Катей, тихо прикрыв дверь. Он не хотел мешать, хоть и не справлялся вот так, без Антона. Им всем приходилось нелегко.       Одиннадцатый класс тоже страдал — на уроки Арсения ученики приходили, ворча о том, что Антон Андреевич съехал с катушек, раз столько задаёт, а потом, горестно вздохнув, садились за парты, доставая тетради с сочинениями. Арс не лез в этот их английский, но то, что дети от него устали, — фантастика. По правде, Арсению стало интересно, что Антон там такого натворил, раз даже Максим присоединился к кучке тех, кто хочет поскорее каникулы безо всяких домашних заданий, контрольных и дальше по списку. Рано им об этом ещё думать — русский у них первый экзамен.       Как бы Арсений ни хотел облегчить им жизнь, а ЕГЭ сдавать придётся всем. Он, отсматривая заявления и перепроверяя данные в сотый раз, облегчённо выдохнул, когда убедился в том, что никого не ужалила муха за четыре месяца до экзамена готовиться к литературе. Как хорошо быть преподавателем в гимназии с уклоном далеко не на твой предмет. Наверное, именно так для Арсения весь фокус сместился на русский.       Участь его класса была ясна — теперь он тоже от них не отстанет до двадцать девятого мая. В этот день Арс наглотается валерьянки, чтобы не сойти с ума, двадцать раз капслоком напишет про паспорта и будет судорожно ждать в аудитории сопровождающих своих пташек, которые отправятся расставлять запятые и выделять в тексте проблему. От одной мысли об этом — мурашки. Надо попросить Иду снова увеличить ему дозу успокоительного и антидепрессантов.       У них в гимназии, видимо, все посходили с ума — преподаватели-профильники резко активизировались, и если Арсения с его паранойей и таким стилем жизни ученики могли понять и принять, то Антон сам на себя был не похож, хоть и объяснял в подробностях, что к чему и какие изменения их ждут.       Про других и говорить нечего. Кто-то понимающе закрывал глаза на то, что во время их уроков большая часть класса переписывает домашнее задание по математике, — Складчикова подозрительно быстро перестала болтать и начала задавать вдвое больше — а кто-то бычился и шёл к Арсению жаловаться на то, что у него невоспитанные дети и бла-бла-бла. Его самого это немного раздражало — ну где выпускной класс и где биология, которую никто из одиннадцатого «А» не сдаёт и даже не намеревается?       Можно быть чуть снисходительнее к подросткам, которые спят по четыре часа, лишь бы успевать к репетиторам, в онлайн-школы и ещё не умереть в процессе. За время для пробников Арс нещадно грызся со всеми, с кем мог, даже не разговаривал с Викторией Павловной пару дней, потому что она наотрез отказалась жертвовать ему свою геометрию. Арсений очень понимал её, у него Антон стабильно хапал урок в неделю, уже даже не спрашивая. Но именно в этот день всей параллели одиннадцатых классов пришлось прийти к первому, чтобы успеть написать пробник. Ещё неделю по школе гуляли проклятья методическому отделу. Так громко в гимназии не было никогда.       Поэтому Арсений действительно был рад остаться в тишине хотя бы на минуту. В последнее время её появление нередко угнетало, хотя, казалось бы, раньше Арсений всегда был один. В квартире и в жизни. Единственными звуками были его дыхание и поставленный на минимальную громкость подкаст. Арс даже не слушал его — единственной целью было создание мнимого присутствия человека рядом, чтобы не так одиноко было.       Со временем звук стал громче, Арсений даже начал разбирать смысл брошенных спикером слов, но с появлением Антона в его жизни надобность в таком отпала. Сначала Арсений бурчал и злился, часто звонил Серёже, чтобы выговориться, затем, когда они с Антоном стали друзьями, занимал себя прослушиванием голосовых сообщений или смотрел видео, которые ему присылали в личку на пару с ярко выраженным смехом. Вскоре всё затихло. Арсению нужно было много о чём подумать.       Сейчас же, готовя на кухне в их доме, Арс вздрагивает, прогоняя лёгкое наваждение, и быстро выключает духовку. Ему нравится слышать тихий стук клавиш или щёлканье ручки, нравится это спокойствие, но он не отказался бы вернуть прежний шум — появление Антона на горизонте всегда сопровождалось им. Арсению очень сильно нужен прежний весёлый Антон, который громит буквально всё в комнате, нужна прежняя атмосфера любви и вечного беспокойства. Беспокойства не из-за того, что что-то случилось, а из-за того, что у кого-то шило в попе. Хотя первое может спокойно являться последствием второго. Или наоборот.       — Антон, пойдём уже поедим, — Арсений повышает голос и откладывает в сторону прихватки, прислушиваясь. Опять этот козёл в наушниках. — Антон! Лазанья приготовилась, на ней сыр станет нетягучим, — качая головой, Арс быстро шагает в гостиную, чтобы дать кое-кому пару подзатыльников — чисто ради профилактики — и позвать ужинать. Желудок уже раз пять сам себя переварил, так что ждать Антона, который должен прибегать на кухню по первому зову запаха, он не будет. — А раньше тебя так просто было выманить на еду.       — A minute. Two paragraphs to go and I'm done. Блять. Прости, пожалуйста, — Антон разворачивается и снимает наушники, чувствуя, как его плечо мягко поглаживают, явно рассчитывая ненавязчиво привлечь к себе внимание.       И вот опять. Смотрит, словно провинившийся щенок, и неловко проводит рукой по волосам. Горе какое. Глаза сонные, усталые и грустные. Арсений не может на это больше смотреть. Он терпелив, он понимает, он любит и готов подождать, пока переключатель в чужой головушке щёлкнет. Стерпится — слюбится, как говорится, но он устал видеть Антона таким. Эгоистично устал, и всё тут.       — Арсень, не сердись, прошу тебя. It's just happening, I'm tired and I can't help mixing those. Да сука.       — Я не сержусь. Просто скоро начну воплощать свои угрозы в жизнь и буду общаться с тобой с помощью переводчика. Может, хоть так мы будем понимать друг друга, а не только ты меня. Игра в одни ворота это нечестно, а, юный любитель парней в шортах, — Арс ухмыляется и перемещает руки выше, оставляя мимолётный поцелуй где-то в ворохе спутанных кудряшек.       Немного давит, массируя, и пальцами разминает затёкшие мышцы. Антон скулить готов от того, как это трепетно и как ему хорошо. Спина и плечи в последнее время болят нещадно, а про шею стоит молчать. Один раз Антон проснулся и не мог нормально голову повернуть. Арсений весь день с ним носился.       — Слушай, а если я тоже шорты надену, то ты переключишься с работы на меня, м? Думаю, что я буду красивее Роналду.       — Дурак какой, — Антон тихо смеётся от глупых мыслей Арсения.       Да, может, два дня назад он и смотрел какой-то там матч, но это так, чтобы мозги проветрить. И ему потом было очень стыдно! Не из-за своей любви к Роналду, а из-за Арсения, который сначала посидел рядом, потом подсел поближе, провёл пальцем по шее, подождал минут пять и в итоге ушёл. Антон вообще не помнит этого, если честно, но Арс врать бы не стал.       — Поцелуй меня, — просит и сам тянется. Арсений мягко улыбается и наклоняется, втягивая Антона в поцелуй, что длится всего несколько секунд.       Это всё потому, что у Шаста заурчал желудок так, что Арс еле удержался, чтобы не засмеяться. И что это там за чудовище такое? Антон чуть краснеет, смотрит грустно на экран ноутбука, но совсем не сопротивляется, когда Арсений хватает его за предплечье, заставляя встать, и тянет за собой на кухню. Да, работа важная, но она подождёт.       Антону тяжело это признавать, но он абсолютно согласен с Арсением, который усаживает его на стул и начинает хозяйничать. Пару раз Шаст порывается помочь ему, но получает в ответ лишь строгий взгляд. Да, Антон устал, но не настолько же. Может и так, но только его не слушают. Арсений отмахивается и начинает напевать, кивая в такт, одному Богу и самому Арсению соответственно известную мелодию. Антон пытается вслушаться, но не может уловить ни одной знакомой ноты. Вот вам и юный музыкант.       Он, кстати, так и не достал из чехла свою миди-клавиатуру. Что за напасть. У него в последнее время вообще нет свободного времени. Как бы плохо и неудачно это ни звучало. Антону срочно нужно по сорок восемь часов в сутках, хотя у него даже полных двадцати четырёх нет. Иногда он слишком сильно верит во всякие заговоры и глупые теории.       Четыре минуты ему погоды не сделают, а вот вкусный ужин и парень под боком, который привычно закидывает ноги ему на колени и начинает болтать о планах на выходные, — в этот раз там только три пункта: валяться в кровати, целоваться и иногда прерываться на житейские необходимости — делают его живым. Они — вообще единственное, в чём сейчас есть какой-то смысл. Антон хочет больше конкретики в своей жизни.       Но он так и не получает её даже к концу февраля, когда погода делает неожиданные кульбиты, давя на больное, а дела всё копятся и копятся. За одними курсами следуют другие, которые как бы не другие, а вторая часть. Можно сравнить это с игрой — сначала Антон учился убивать зомбаков, а теперь должен утихомирить зазнавшееся растение-переросток, которое хочет его убить и забрать власть себе.       Хуй там. Антон тоже много чего хочет, но всё, что ему остаётся, — так это работать, работать и ещё раз работать. Дедушка Ленин, пощади хотя бы в этот раз. И если не его, то Арсения, который непонятно отчего страдает больше: от того, что страдает Антон, или из-за собственного завала, что только набирает обороты. О последнем Арсений говорит мало, постоянно меняя тему, но Антон видит, что всё в их маленьком мирке катится вниз, разрушаясь.       Арсений увядает на глазах, но каждый раз пытается вытащить Антона из ямы, в которую он собственноручно закопался. Закопался, сел в уголок, побухтел и снова начал работать. Будто у него был выбор. Антон ноет, но делает, причём качественно, можно сказать, на пятёрку с плюсом. Осталось только маме позвонить, рассказать, что хоть в какой-то школе её сын получил балл выше тройки.       Тринити не в счёт — это святое. Учёбу в университете Антон будет помнить даже в старости, буквально каждый курс, а вот из школы он помнит только последний год. И то только наполовину — остальную был слегка в нетрезвом состоянии. Ох уж эти подростки. Зато сейчас он не пьёт: открывает пиво и забывает о нём, а застоявшееся уже как-то не хочется. Вообще ничего не хочется. Вот прям как сейчас. Только спать, отдыхать и больше никогда не открывать глаза. Хотя последний пункт лучше убрать — Арсений и так тормошит его за плечо и возмущается, что Антон, после того как откликнулся на его первый позыв, снова завис.       — Антош, отдохни уже, прошу тебя, ты так спишь мало из-за работы, что до тебя потом не докричишься. Я не могу рвать связки, а ты не можешь на старости лет спать по четыре часа. Пойдём, — просит Арсений, кидая взгляд на экран ноутбука.       Антон не вылезает с дивана уже третий час — даже перерывов не делает. Арс уже устал смотреть на то, как он сидит в позе креветки — раз в полчаса меняет её, но каждая новая всё хуже и свёрнутее предыдущей, — и постоянно тычет по клавиатуре. Хотя нет, не так. Арс просто устал. Заебался. Он и сам еле отходит от своих завалов, но должен же хоть кто-то в их сумасшедшей парочке воспользоваться мозгом в головушке по назначению и понять, что спать на переменах — не выход.       И нет, Арсений не спал — он просто начал пить больше кофе, из-за чего к нему чаще стала наведываться скребущаяся где-то в районе сердца тревога. Пока её легко затушить, но кофеин всё равно главный враг любого человека с тревожным расстройством. Зато Арсений не засыпает на ходу или за собственным учительским столом. А вот Антон да.       — I've got eleven essays to check till tomorrow and I am really sorry that this shit is spoiling every evening I want to spend with you, — отвечает тот, сразу повернувшись к Арсению.       Заботливый он. И баранку принёс ему пожевать, и заставил походить по дому, чтобы размять ноги и руки. Арсений такой невозможный и такой нежный, что Антону хочется кричать о том, какая он неблагодарная сука. Он цепляется за него, берёт и может только поцелуями говорить, как сильно нуждается в душевном тепле, в заботе, да просто в Арсении, что снова закатывает глаза.       — Блять, прости, прости, прости, прости, я не могу уже, — Шаст отодвигает ноутбук в сторону и роняет голову на сложенные руки.       Хорошо, что не на кофейный столик, потому что кто-кто, а Антон мог. Точнее он уже так делал, когда, засыпая, склонил голову слишком сильно. Хорошо, что синяка не осталось, зато ой как Арсений веселился, смотря на то, как его парень прикладывает ко лбу кусок замороженной курицы. Так вот для чего она в морозильнике уже который месяц лежит…       Удар о ладони не приносит никаких новых мыслей в голову. Точно так же, как и прошлый удар о стол. Просто неприятно, — или слегка больно — но бесполезно. В голове не проясняется, хотя Антон в принципе не знает, чего хочет сам от себя добиться. Он понимает, что делает родному, в той же мере заёбанному человеку неприятно своими словами и поступками.       Арсений же не понимает ничего, расстраивается, а у Антона в голове напрочь отсутствуют какие-либо границы, и мозг уже не функционирует совсем, поэтому сил на то, чтобы ещё и речь контролировать, нет. Да, Антон считает себя виноватым, потому что он очередной вечер на неделе не может затискать Арсения, хотя ему очень хочется. У него нет сил ни на это, ни на то, чтобы честно признаться в желании. У него вообще сил ни на что нет. Приём, приём, вас не слышно, блять.       Арсений, хмурясь, смотрит на картину «Антоша и безысходность», вытаскивает из кармана украденных широких штанов телефон и открывает одно из самых часто используемых в последние полгода приложений. Хорошо, если Антону нужен английский, чтобы чувствовать себя рыбкой хотя бы в просторном аквариуме, — о свободе тут речь не идёт — то он подстроится.       Так ведь работает любовь? Она вся в том, чтобы искать компромисс и быть рядом, когда это нужно? Если да, то Арсений готов ещё немного перетерпеть, — буквально недельку — чтобы всё стало как прежде: утренние поцелуи, перемены, на которых можно выдёргивать Антона из его кабинета, совместно просмотренные фильмы. Ему не хватает сил и тепла, благодаря которому эти самые силы и появляются. Из-за того, что Антону плохо, Арсений тревожится больше, чем из-за собственной уже даже привычной работы. Ему иногда приходится одному идти в постель, и это чувство какое-то инородное, ужасное, потому что он уже привык, что рядом всегда сопит одна кучерявая голова.       — Anton, please, fuck this job. Let's just lie down, hug and eat ice cream, which has been in our freezer since the time of mammoths. I miss you. Please, let's just be ordinary people who watch TV in the evening and fall asleep in an embrace, — холодный голос робота проносится по всей комнате, выдёргивая Антона из состояния астрала, в котором он так и завис, закрыв глаза рукавами толстовки.       Антон мгновенно встряхивает головой, захлопывая крышку ноутбука. Всё, он так больше не может. Хватит уже ебучих диаграмм и табличек, его Арсений явно сошёл с ума от отчаяния, раз пытается с ним связаться через переводчик. Антону пиздец как стыдно, что он довёл Арсения до этого состояния безысходности, когда не достучаться ничем. А ещё у него в горле постоянно ком, из-за которого ни вздохнуть спокойно, ни выдохнуть, потому что Арс ходит кругом вечно, заглядывает в экран ноутбука и всё ждёт, когда там конец работы. Шаст тихо стонет и решает, что лучше он всё доделает утром, а если не доделает — хуй с ним, перенесёт немного. Арсений ему важнее.       — Offer accepted?       — Эксептед. Такой эксептед, что я зацелую тебя всего. Прости меня, Арсень, прости, — Антон встаёт, расправляя плечи, и сразу же заключает Арса в крепкие объятия.       В такие, что не вырвешься, даже если будешь задыхаться. Он ему благодарен за всё. Слишком мало слов в этом мире, чтобы описать, насколько. Антон не знает, что он делал бы без Арсения. Пропал бы, наверное, в пучине самобичевания и куче работы, от которой не отвлечёшься без настырных холодных ладоней, что тоже ищут покой.       Антон мягко отстраняется, чтобы развернуться и быстро закрыть всё то, что лежит вокруг, — если быть честным — раздражая страшно, и, одёрнув толстовку, чуть ли не бежит на кухню. Он купил банку шоколадного мороженого с печеньем ещё несколько дней назад и хотел похихикать с того, что Арсений обязательно отложит себе порцию в отдельную пиалку, чтобы она немного согрелась и не раздражала горло.       К тому же зубы нынче дорогие, а у Арсения под стать душе — чувствительные. У него и так один из передних зубов откололся — он даже неделю после этого несчастного случая не улыбался и смеялся, привычно прикрывая рот ладонью. И продолжал бы так делать, если бы Антон не говорил ему каждый день, что он очень милый, забавный, красивый и великолепный настолько, что Афродита где-то уныло плачет в сторонке. Какой же дурак. Арсений за это его очень сильно любит.       — Не спеши, мороженое от тебя никуда не убежит. И я тоже, — Арс говорит громко, но чуть хрипло, из-за чего Антон прикусывает губу.       Ну вот, он даже не заметил, что у Арсения уже третий день такой голос. Ещё со своим мороженым тут. Ладно, поздно разводить панику на тонущем Титанике. Май харт вил го он! Шаст берёт из ящика две столовые ложки и отрывает фольгу с мороженого, спеша в гостиную. Заглядывает, но никого не обнаруживает. Лишь разбросанные вещи, которые стали выглядеть немного прибранными. Ясно чьих рук дело. Идём по следам. Антон разворачивается и быстро заходит в спальню. А вот и Арсений — лежит, чуть ли не звёздочкой распластавшись.       — Арсень, правда, прости меня. Я устал, — Антон присаживается рядом, откладывая ложки и банку мороженого прямо на заправленную кровать. У него есть очень важное дело. Он тянется к Арсу, чтобы поцеловать и улыбается, как только податливые губы принимают его напор, подыгрывая.       Такое редко случается — обычно Арсений всегда ведёт. Антон не знает, чем он такой подарок заслужил, потому что, объективно, он придурок. Даже козлом не назвать. Он в упор не замечает, что Арсений вслед за ним изводится, продолжая творить всю эту херню. Честно, Антон не хочет таким быть, поэтому, облизав губы, снова целует, наваливаясь.       — Не извиняйся за горящие глаза, — Арсений лишь поглаживает кудрявый затылок, путаясь пальцами в волосах. Да, Антон по вечерам не с ним, но это ведь период.       У Арсения нередко такое, и Антон не давит, просто даёт понять, что он рядом, если ему сложно. Всем бывает сложно, только вот у Шаста это сопровождается разрывом сердца на два огня — Арсения, который заставляет чувствовать, и английский, который даёт свободу на ментальном уровне. Антон привык, что на английском проще говорить о чувствах, привык, что это — его дверь из реального мира. Сейчас, правда, хотел бы хлопнуть ей до скрипа петель, чуть не выбив.       — Я не могу выбирать. Пытаюсь, но не могу. Honestly, I want to be on the two chairs, а в итоге прожигаю вечера за ноутом, — Антон оправдывает себя, жалеет, хотя подсознательно винит за то, что чаша его весов безбожно свалилась в сторону работы.       Раньше в такие моменты главным трюком было закрыть глаза и создать вакуум без звуков и прочей ерунды. Просто подумать, чего требует душа. Правило для создания жизненного баланса сомнительное, но именно оно говорило Антону о том, что пора сделать двадцать отжиманий, чтобы с ума не сойти на офисном стуле, или съесть шоколадку. Кажется иногда, что слушать самого себя неправильно, но Антон не хочет слушать кого-то ещё. Не привык. Может, только Арсения — он точно хочет видеть Антона счастливым рядом с собой.       — Я ничего не могу тебе объяснить, у меня бывает такое. Прости, что ты застал эдакий приступ, я… — Антон запинается и не говорит больше ни слова, только отсаживается, тянется к мороженому. Ему нужно срочно занять рот и вернуть возможность к мыслительной деятельности.       Антон собирает ложкой мороженое и отправляет его в рот, попутно издавая что-то наподобие «фу, блять, заебали, патлы проклятые». Он крутит головой, морщится, но упрямо жуёт. От такой картины у Арсения зубы сводит, но виду он не подаёт. Сейчас не до его нравоучений       — Антон, я не говорю тебе выбирать, — Арсений вздыхает, оглаживает щёку Шаста кончиками пальцев, пока тот продолжает активно жевать, а затем немного привстаёт и берёт с прикроватной тумбочки розовую резинку для волос. Лучшее спасение. — Можно? — спрашивает, потому что Антон сейчас похож на котёнка, которого хочется согреть. Просто согреть, ничего больше. Может, ещё не испугать лишним движением.       Антон мечется меж двух вещей, которые дарят ему смысл в жизни, и Арсений действительно хочет донести до него одну простую мысль о том, что он всегда даст ему время и не будет осуждать за то, что Шаст сидит до ночи, ест остывшую еду и ходит с комком чувств в горле — это его дело. Он сам разберётся с тем, что и когда для него приоритет. Антон взрослый мальчик, несмотря на всю свою излишнюю несерьёзность.       Арсений просто хочет быть рядом. Он здесь не для того, чтобы капризничать и требовать внимание — самому сейчас нелегко. Арсений просто оберегает Антона и помогает ему не заплыть слишком далеко. Кто, если не он, будет приглядывать за этим идиотом. Сам ведь такой же и очень благодарен Антону за все его встряски, громкий смех и ласковые руки, что буквальное спасение.       — Мгм, — Антон кивает, наклоняя голову.       Арсений собирает непослушные кудряшки в хвостик, цепляет пальцами прядки у висков и добавляет их к уже отросшим. Закрепив резинкой, смотрит на получившийся хвостик, как на произведение искусства. Антон, прикусив губу, прикрывает глаза, делая глубокий вдох. Ему нужно немного времени, чтобы вслушаться в ритм собственного сердца и успокоиться. Выдохнув, он смотрит на Арсения особенным взглядом из-под подрагивающих век. Просто особенным. Он не знает, какая классификация у этого понятия, но чувствует, что Арсений понимает его.       — Знаешь, если бы сейчас включили фонк, это было бы то, что у меня на душе, — выразиться так же красиво, как у Арса, у него не выйдет, но он просто хочет поделиться одной своей мыслью, которая поселилась в голове ещё вчерашней ночью.       — Тогда представь, что у меня на душе сейчас второй ноктюрн Шопена. Я готов поменяться, только бы ты перестал загоняться и думать о том, что я тебя меньше люблю из-за ночных посиделок. Эти твои курсы закончатся через три дня, а я нет. Не уйду никуда, не испарюсь по щелчку мышки, я здесь, я рядом и всегда буду. Что бы ты ни сделал, я не перестану любить тебя, понимаешь? — Арсений не знает, откуда столько мелодичности в его словах, но сейчас на душе нет осадка, одно слепое чувство любви, которое прощает и принимает.       Для Антона этих слов за глаза хватает — Арсений ещё и смотрит так проникновенно, будто пытается заглянуть прямо в душу, что сомнений нет — он ни о чём не жалеет и с лёгкостью убедит Антона, что тот не совершает смертный грех. И да, ёбаные курсы и правда закончатся через три дня, а любовь Антона от каждого подобного мгновения только удваивается.       Так что на ближайших выходных он согласится на всё, чтобы отдать эту любовь Арсению прямо в руки. Без бантика и украшений. Такой, какая она есть. Такой, что копится в сердце, уже буквально переливаясь, выходя за края. Ей тесно. Антон очень хочет отблагодарить Арсения — просто за то, что он есть, просто за то, что рядом всегда. Он не знает, как будет это делать, но уверен в том, что сможет отдать в прохладные ладони свою нежную любовь. Пока Антон может выразить её только крепкими объятьями, что он и делает, утыкаясь Арсению в плечо и попутно шепча что-то очень глупое. Тот смеётся, целует в лоб, а затем сминает чужие губы так трепетно, что кажется, будто и не касается их.       — I just wanna say that I’m wholeheartedly yours. Я тебя так сильно люблю, что когда ты приносишь мне чай, то я сглатываю и закусываю щёку, потому что не могу просто встать и провести время вместе. Меня на куски живьём рвёт от того, что ты как будто бегаешь за мной и заботишься, а я просто плюхаюсь в кровать, когда ты уже спишь и закидываю на тебя колено, что заебало ныть. Такое чувство, что я просто пользуюсь тобой, даже не замечая, спишь ты или нет. Вот, хер тебя знает, не спишь, наверное.       Антон чуть сползает, целуя холодными губами прямо под подбородком, отчего Арсений слегка вздрагивает и жмётся ближе. Он чувствует на языке вкус мороженого, что оставлен, словно прощальный подарок. Тот, что заигрывающе напоминает о себе, а не говорит о скорой разлуке. Арсений Антона никуда не отпустит, так что пусть даже не думает.       — Знаешь, я чувствую. Я и без слов вижу, что тебя тянет вниз эта полуночная работа. И это ЕГЭ, будь оно проклято, всем от него плохо. Всем. Будь выше, хоть на октаву, хоть на все свои два метра. Я не знаю, как правильно объяснить, но не принимай работу как личное. Ты соотносишь её с собой. Но это неправильно — между тобой и ней на самом деле есть посредник. Ты чистый и необычный, ты готов убить за свои принципы, не гасни из-за этой херни. Всё пройдёт, всё закончится. Останемся только мы с тобой и пепел, из которого можно возродить всё вновь.       В ком-то проснулся философ, трепещите, Арсений пришёл рассказывать о тяжёлом бремени преподавателя, что нон-стоп варится в экзаменационных бланках и уже рукой готов махнуть на их важность и срочность. Научился выбирать себя. Наконец-то. Он тихо вздыхает, трётся носом о висок Антона, чувствуя, как губы оставляют на шее влажные следы. Ниже не ступают, просто ласкают, заставляя вздрагивать и плавиться на мелкие кусочки.       — Но я же несу за это ответственность и своей головой отвечаю перед совестью. I can’t fucking stand it, I’m beyond, I just… Не знаю я. Хочу просто закрыться с тобой в какой-нибудь высокой башне и просидеть там всю жизнь, — Антон пристраивает нос у изгиба шеи Арсения и просто дышит.       Глубоко, наслаждаясь. Чувствует нотки знакомого одеколона и вишню. Конечно, Арсений всё это время пользовался его гелем для душа. Как же. Он же тот ещё зависимый романтик — если Антон просто готов творить что угодно ради него, то Арсений не может его отпустить от себя, постоянно храня хоть какое-то напоминание о взаимности своей любви. Он говорит, что ему так легче. И Антон сейчас, как никогда лучше, его понимает.       — Здесь мне всё равно делать нечего — я устал и ничего не понимаю. Совершенно не понимаю и не знаю.       — А я знаю. Знаю, что тебя любят дети. Я бы даже сказал, что просто обожают. Савина уже начала меня спрашивать, когда же её любимый одуванчик будет брать классы маленьких. Антон, посмотри на себя. Ты не достоин этих потраченных нервов. Делай, и всё. Всё будет, — Арсений мягко ведёт рукой по плечу Антона, а затем цепляет подбородок и приподнимает его, вынуждая посмотреть себе в глаза.       У Шаста взгляд мечется — он паникует, не зная, быть ли ему собой или жертвовать чем-то ради глупых экзаменов. У Арсения же взгляд спокойный, уверенный, накрывающий тёплой волной, что бьётся о берег, шумя. Хотя бы рядом с ним Антон может ничего не решать и просто довериться. Он не будет отступать от себя. Арсений прав — игра не стоит свеч.       — Арсень, я люблю тебя пиздец, я не могу с того, как ты умеешь просто взять вот так и поставить голову на место. Не знаю… Ты говоришь, а у меня внутри стихает всё, — Антон взмахивает руками, чуть ли не заезжая по носу Арсению, что только тихо смеётся и перехватывает ладони, крепко сжимая. Они немного влажные — Антон сам это прекрасно чувствует, но ему не стыдно. В этот раз нет. Поэтому он не вырывается — только жмётся ближе и снова утыкается носом в чужую шею. Это его маленький уголок безопасности, где пахнет домом, пахнет Арсением. — Прости, не умею красиво выражаться так, как ты. Всякие там эпитеты про твои глаза, что как два океана, — не моё.       — Это просто сравнение, — Арсений ойкает, чувствуя, как его цапают за шею, и пытается скинуть с себя Антона, который — падла — только сильнее сжимает пальцами футболку и мычит что-то невнятное. А вот нечего сейчас противиться — Антон знал, кого выбирает. У него был шанс сбежать, не оглядываясь. Сейчас уже нет, Арсений его от себя никуда не отпустит, поэтому ложится на спину, позволяя Антону с его немаленьким весом уместиться сверху. И даже не ворчит, только тяжело вздыхает, зарываясь в кучерявые волосы. — Эпитет — это там всякие очи чёрные, очи страстные, очи жгучие и прекрасные, а вот сравнения…       — Заткнись, — велит Антон очень тихо, потому что всё ещё продолжает утыкаться Арсению в изгиб шеи и громко дышать. Того гляди достанет свою любимую тройку и начнёт аккуратно выстраивать дорожки. Пока он только водит пальцами по плечу и сопит, лишь иногда сдвигая ногу, чтобы не затекла. Больное колено это вам не шутки — пара лишний движений или их нехватка, и всё, вашему веселью пизда.       Как и мороженому, что продолжает потихоньку таять, оставляя небольшой след на тёплом мягком пледе. Его надо съесть, — не плед, мороженое — иначе оно совсем скоро превратится в невкусный молочный коктейль, который только выливать или выкидывать вместе с упаковкой. Заморозить снова не вариант — редкостная гадость получится.       Арсений мягко щипает Антона за бок и кивает на уже заждавшуюся сладость. Тот в ответ пожимает плечами, зевает, даже не прикрывая рта, и всё-таки тянется, чтобы засунуть большую порцию мороженого себе в рот, а затем вернуться на прежнее и вполне законное место. Жуёт медленно, чешет нос и хитро смотрит на Арсения, который в этот же момент понимает, что путей к отступлению у него нет. Не то чтобы он не любит мороженое — глясе его очень даже устраивает, да и запивать вином приторно клубничный вкус нравится, только вот всё, что затевает Антон, заканчивается катастрофой.       Вот даже сейчас. Тот тянется вперёд, давит на грудь и глубоко целует. Мог и прожевать до конца, тогда бы не испачкал все губы и подбородок Арсению, что даже не сопротивляется. Для этого грустного чуда он готов сделать всё, что угодно. Ему нравится искренняя широкая улыбка Антона, которую можно сравнить с чеширской, а ещё ему нравится слизывать мороженое с уголков его губ и забивать всё забиваемое на вязкость во рту из-за кучи сахара.       Ничего, Арсений потерпит — только бы Антону стало лучше. Он может даже ничего не говорить. Арсений поймёт его без слов, обнимет и успокоит. Ведь в этом и есть вся любовь, что щекочет где-то в районе груди и ничего не просит взамен. Нужно просто быть рядом, молчать и греть, пока где-то за окном метёт вьюга. Даже потеряться в ней не страшно, когда знаешь, что тебя обязательно найдут и вернут к себе поближе.

***

      Приступы тревожности всегда казались Арсению чем-то странным и необузданным. Вроде он принимает таблетки, ходит раз в неделю — иногда чаще — к психотерапевту, но всё равно не может избавиться от тревожного расстройства. Он уже давно перестал считать попытки и зацикливаться на лечении — оно перешло на второй план, стало данностью. Оно просто есть и есть. Так же, как Арсений, который учится находить в этом мире не неровно поставленную книгу или слой пыли, а что-то действительно стоящее. Что-то, равное в значимости Антону.       Пока не нашёл, но ему и этой кудрявой беды хватало. Шаст правда, без всякой иронии, сарказма и лукавства, стал его спасением. С ним Арсений почти перестал зацикливаться на мелочах, с ним Арсений лечился, переставал ворчать на немытую кружку или оставленную на спинке дивана кофту. Всё это мелочи в сравнении с двумя длинными руками, что быстро обхватывают тебя, смыкаясь за спиной. Арсений иногда чувствует себя таким маленьким, таким защищённым, хотя разумно понимает, что оберегать из них двоих стоит именно Антона. Тот же такой неловкий — того и гляди упадёт где-то, потеряется или нарвётся на неприятности. Арсений не любит неудобства и сюрпризы, но он готов терпеть Антона, потому что любит его до беспамятства.       Рядом с Антоном его дыхание замедляется, а тревога отступает на другой план; в голове перестаёт шуметь, тело становится податливым. С ним же его сердце набирает обороты, кожа покрывается мурашками, а в горле появляется ком. Антон влияет на Арсения по-разному, но тот всегда доверяет ему одинаково. Всего себя, без остатка, недомолвок и всяких «но». Наверное, именно поэтому в один день его мозг решает сыграть с ним злую шутку.       Арсений тихо стонет, резко поворачивает голову вбок и распахивает глаза. За окном темно, из небольшой щели меж прикрытых штор пробивается лёгкий свет от фонаря, загоревшиеся часы на правой руке показывают без пяти четыре. Рано, слишком рано для того, чтобы проснуться по собственному желанию. Арсений приподнимается, притягивает колени к себе и устало проводит рукой по лицу.       Миг, и он тут же отдёргивает её. Хочет найти очки, хотя и без них прекрасно видит мандраж. Сильный. Настолько, что если он возьмёт с прикроватной тумбочки стакан с водой, то большую часть точно постигнет участь быть впитанной в тёплое одеяло. Арсений откидывает его в сторону и снова проводит рукой по щеке. Не показалось. Он плакал во сне. Давно такого не было. Зажмурив глаза, Арс пытается отогнать начинающие появляться вновь картинки. Не хочет он это вспоминать, нет.       Нужно было меньше смотреть криминалистических подкастов и не уступать Антону, который в первый на неделе свободный вечер выбрал не объятия с последующим обязательным продолжением, а детективный фильм, который мягко перетёк в какой-то сборник рассказов про преступления. Досмотрелся. Молодец, Антош, пять с плюсом тебе за интересные выдумки. Арсений вздрагивает, распахивая глаза и ловко укладывается на бок. В такие моменты боль в пояснице уходит на второй план. Какой же он дурак, почему сразу не проверил.       Он подносит ладонь к лицу Антона и ещё секунд тридцать не решается коснуться. Боится. Пиздец как. Он боится снова почувствовать под пальцами холодную кожу. Боже, так, это просто сон. Арсений слишком устал за последние две недели, брался за всю работу разом, почти не отдыхал и отмахивался от Антона, который с успехом заканчивал разгребать завалы на работе.       Он пару раз забыл принять таблетки, отменил один сеанс, а затем винил себя так, что Антон еле его успокоил. У Арсения в последнее время нервы ни к чёрту — он плохо засыпает, плохо спит, плохо просыпается, плохо работает и плохо живёт. Ему в принципе плохо, поэтому неудивительно, что он начал слетать с катушек именно сейчас. Пока он в сознании и добром здравии, надо что-то делать. Иначе это действительно закончится за упокой всего его ментального здоровья.       Арсений крутит головой, старается дышать ровнее и всё-таки дотрагивается до щеки Антона. Мягко оглаживает, ведёт вниз и останавливается у сонной артерии, замирая. Закрывает глаза, задерживает дыхание и считает про себя. Раз, два, три… Антон сонно чмокает губами, переворачиваясь на спину, отчего Арсений резко отшатывается и чуть ли не падает с кровати. Он сам себя не узнаёт — весь мелко дрожит из-за глупого сна, а нос всё ещё заложен из-за слёз.       Арсений не хочет смотреть на подушку, потому что знает, что увидит там мокрое пятно. Перед сном Антон прижался к нему со спины, так что всё это время у Арсения не было возможности хоть как-то развернуться. Ему было душно, немного тесно из-за того, что Антон, уснув раньше него, чуть ли не улёгся сверху. Последнее, что помнил Арсений, — чужое сопение где-то у загривка, а дальше пустота, быстро сменившаяся кошмаром.       Сны ему снятся редко, но, оказывается, очень даже метко, потому что паническая атака во сне — последнее, чего он ожидал от собственного организма. Он проснулся только потому, что мозг почуял неладное, обнаружив резкую нехватку кислорода. Ещё минуты две после этого Арсений пытался прийти в себя, глубоко дышал. До конца так и не успокоился.       Ему не хотелось закрывать глаза. Он был не готов увидеть бездыханное тело любимого человека вновь. Арсений знал, что разводит пустую драму, потому что Антон лежит рядом и спокойно спит, но ничего с собой поделать не мог. А поспать ему надо — завтра вставать к первому уроку и пахать целый день до позднего вечера. Ему и так приходится задерживаться — он абсолютно ничего не успевает.       Арсений делает глубокий вдох и выдох. Дрожащими руками цепляет край одеяла и тянет на себя, чуть сползает вниз, чтобы улечься на подушку и вновь трёт глаза. Он больше не плачет, но прекрасно знает, что проснётся опухшим и красным. Только бы Антон его таким не видел. Пусть лучше спит.       Арсений стискивает пальцами пододеяльник, на пробу закрывает глаза. Твою мать, он сам над собой издевается. Ему же не пять лет! Так почему он, блять, не может взять и уснуть без пугающих картинок, словно выжженных на веках. Завтра будет сложный и длинный день, поэтому выспаться просто необходимо. Арсений и так мало спит, пьёт по две таблетки снотворного, потому что одна и крепкие объятия уже не работают. Антону хорошо в этом плане — он может и стоя спать. Арсений скашивает взгляд на него, думает всего пару мгновений и приходит к выводу, что он уже достаточно опозорился перед самим собой. Он может это сделать. Он разрешает себе.       Арсений подползает ближе к Антону и, стараясь его не разбудить, кладёт голову ему на грудь. Глаза закрывать не спешит — просто прислушивается к мирному дыханию и тихому сопению прямо в макушку. Антон кряхтит и двигает рукой, забрасывая её Арсению на плечо. Тот аккуратно сбрасывает её ниже и крепко сжимает, пытаясь сконцентрироваться.       Вдох. Выдох. И так по кругу. Глаза медленно начинают слипаться, но он старается не засыпать. Тихое бормотание, резкое движение ногой. Арсений не сдерживается. Закрывает глаза, из последних сил прислушиваясь к тому, как бьётся чужое сердце. Раз, два, три. Лучшего лекарства он и не мог придумать. Только бы ему ничего не снилось, только бы его поглотила темнота. Арсений никогда ещё не мечтал проснуться. Особенно, когда лежал в чужих объятиях и слушал сквозь сон тихие стуки.       И его желание исполнилось. Проснулся он на час раньше будильника и чувствовал себя намного хуже, чем после первого не самого удачного пробуждения. Обычно за ночь он просыпается раза два-три и всегда из-за Антона, которому резко становится невтерпёж: то он хочет сходить в туалет, то попить воды, то просто посмотреть в окно, сделать пару затяжек из электронки, вернуться в спальню, прижать Арсения к себе поближе, чтобы тот не замёрз, и уснуть.       Подобное не сильно влияло на качество сна Арсения, — оно всегда было примерно на одном уровне дерьмовости — но сегодня всё пошло не по плану. Арс еле встал, щёлкнув каждой косточкой в теле, и решил, что не следует досыпать до первого будильника — ему всегда помогала монотонная работа рутинных дел. Так в голову меньше мыслей лезет, а Арсений не хочет сейчас думать ни о чём.       Выходит плохо, потому что сначала он залипает на плитку в ванной, потом на воду, стекающую по рукам, а затем и на закипающий в турке кофе, который вот-вот грозится покинуть своё небольшое убежище. За ворохом своих мыслей, которые сводятся всё к тому же сну, никак не выходящему из головы и увеличивающему и так не слабый уровень тревожности, Арсений совсем не замечает, как совсем рядом с ним громко зевают, невнятно что-то говоря. Очнуться его заставляют тёплые руки, что обнимают за талию и тянут к себе поближе. Антон хрипит что-то, ещё не проснувшись, целует в шею, опускается ниже и никак не ожидает того, что Арсений резко дёрнет руками и заденет длинную ручку турки.       — Сука, — Арсений прижимает к себе вмиг покрасневшую ладонь и с ужасом в глазах смотрит, как весь его утренний кофе растекается тёмной лужицей по электронной плите.       Это же ещё отмывать потом. Господи, его день точно не задался, причём не с самого утра, а с ровных четырёх нулей, которые принесли вместе с собой кошмар, тремор, что немного уменьшился, но не прошёл, сонливость и мерзкое ощущение в груди. Будто кто-то или что-то давит на неё, не желая отпускать. Того гляди пробьёт грудную клетку, проберётся через рёбра и вырвет сердце, перед этим сильно-сильно сжав его в кулаке.       — Блять, Арс, прости, пожалуйста, — Антон быстро отскакивает от Арсения и жмёт по сенсорной кнопке, выключая плиту.       Руку отдёргивает, шипит, встряхивая, но на себе самом не зацикливается. Он осторожно берёт ладонь Арсения в свою и свободной рукой включает воду, уводя ручку крана влево. Арс этого будто и не замечает, послушно подставляя обожённую часть под холодную воду.       — Сильно больно? Прости, пожалуйста, я не думал, что ты так отскочишь. Я сейчас принесу мазь, ты только стой смирно и по поводу плиты не волнуйся. Я всё отмою, честно.       Арсений даже не успевает ответить — Антон целует его в висок и быстро убегает в ванную, где на нижней полочке, прямо под раковиной, находится большая аптечка со всевозможными препаратами. Вообще у Арсения в квартире две аптечки, — одна как раз в ванной, а другая в коридоре — но Антон уже успел выучить примерный состав каждой и прекрасно знает, где лежит пантенол. Сам он недели две назад ошпарил себе правую ногу, случайно опрокинув чашку с горячим чаем. Сильного ожога не было, но испуганное лицо Арсения убедило Антона быть аккуратнее и не носить в руках больше двух вещей.       Шутки про то, что он акробат, никак не спасли ситуацию. Арсений отмахнулся, сказал, что Антон не акробат, а клоун несчастный, и аккуратно подул на больное место. Не поцеловал только потому, что не хотел пачкать губы в явно несъедобной мази, зато грозным взглядом наградил и вздохнул так, будто Шаст — главная напасть его жизни. Антон не обиделся — знал, что это правда, причём в последней инстанции, чтобы это ни значило.       Зато сейчас, распределяя мазь по чужой руке, волнуется уже он. И не из-за самого ожога, — руку не оторвали и на том спасибо — а из-за реакции Арсения, точнее полного её отсутствия. Тот всего лишь прикусывает губу, хмурится, но не ломает привычную драму. В другой раз он бы обматерил Антона, стукнул по плечу здоровой рукой, а затем нежился бы, впитывая чужую заботу.       Хотя, если быть честным, другого раза бы не было вообще. Как и этого, потому что обычно Арсений так не реагирует. Это Антон не любит неожиданные обнимашки со спины — Арсений же обычно мягко улыбается и откидывает голову ему на плечо, ожидая, пока всю его правую — или левую, смотря куда голову будет удобнее положить — щёку исслюнявят и прошепчут что-то глупое на ухо.       Антон уже не скрывает того, что это стало их утренней маленькой традицией — он вот так выбирается из кровати и приходит к Арсению, кладя руки на талию. Своими нежностями он платит за то, что Арс ему чаи наводит и за завтраком слушает негромкое чавканье. Антон слишком любит бутерброды с ветчиной, которые тот делает к яичнице по средам, поэтому за них он готов Арсения и расцеловать, и посуду помыть потом. Так чувствуется, так любится.       Сейчас Антону чувствуется, что его парня заменили на клона. У Шаста паранойи не было, но когда Арсений отказался перевязать руку и просто продолжил готовить завтрак, это насторожило не на шутку. Потому что, ну, не может Арсений быть таким непредусмотрительным и неловким. Нет, у всех случаются плохие дни, но загвоздка в том, что Арсений не такой, как все, — по утрам он сонная бука, которая требует море ласки, готовит завтрак Антону, а затем пьёт свой утренний кофе, ест кашу на воде и уходит подбирать очередной лук, что обязательно будет выглядеть так, будто Арсений не на работу идёт, а покорять лучшие подиумы Парижа.       Сегодня всё идёт не так. Вместо завтрака Арсений пьёт один чай, небрежно макнув пакетик пару раз в кружке чисто символически. Антон получает весь скрэмбл под предлогом того, что Арсений не голоден, и садится есть, пока тот уходит в спальню, чтобы надеть вчерашние тёмные брюки и чёрный свитер.       Как раз тут Антон и начинает паниковать, потому что Арсений, который только раз взглянул в зеркало, и то, чтобы поправить отросшую чёлку, — явно не его Арсений. Клон ловит вопросительный взгляд зелёных глаз и вымученно улыбается, пытаясь сделать вид, что всё в порядке. Из-за того, что они оба встали сегодня раньше, у них есть свободных полчаса, что редкость в обычный загруженный будний день, поэтому Арс бормочет что-то про книгу и уходит в гостиную, надеясь, что Антон решит ещё поваляться на кровати и поскроллить соцсети. Но не тут-то было.       Шаст продолжает свою слежку, но уже в более мягкой форме — берёт телефон в руки и усаживается в новое кресло, что они привезли на машине Арсения на днях. Тот за рулём был привычно нервным — зима же всё-таки. Примерно как сейчас, но не совсем. Тогда он хоть как-то реагировал, а сейчас уткнулся в книгу, не моргая, и спустя минут пять забыл, что вообще делает. Все полчаса Антон смотрел на то, как Арсений читает одну и ту же страничку, и не верил ему. Арсений хороший актёр, но не сейчас.       Антон смотрит на время и обещает себе, что вечером они поговорят. Арсению нужно переварить всё, о чём он сейчас думает, и отвлечься. Работа — хорошее лекарство, можно сказать, в некотором роде панацея. Арсений со второго раза реагирует на прикосновение к предплечью, вяло улыбается, задумчиво глядя в сторону, встаёт и уходит, чтобы забрать свою сумку — она предусмотрительно собрана с вечера — из спальни, а затем, отмахиваясь от помощи Антона, одевается и выходит в парадную. Пакет с тетрадями он оставляет на Шаста, что хватает свой портфель, выключает свет и закрывает дверь.       Вот вам странность номер два — Арсений не проверяет, закрыта ли дверь, лишь дотрагивается до руки Антона, слегка тянет на себя и мягко целует. Даже не ворчит, что любопытные соседи могут их увидеть. Шаст заглядывает в грустные голубые глаза, и у самого на душе становится тяжело и тоскливо. Он не знает, что упустил за их короткое и неторопливое утро. Вчера вечером всё было хорошо, а сегодня с Арсением что-то не так.       Это явно не наваждение или приступ необъяснимой грусти, потому что Арс не перестаёт играть на публику, делая вид, что у него всё хорошо. Он совсем не замечает, как Антон, заглядывая к нему на переменах, постоянно смотрит и следит, заставая каждый момент, когда натянутая улыбка исчезает с любимого лица, а плечи опускаются, будто под весом груза, которого одному не выдержать. Арсений каждый раз зовёт его ближе к себе и трогает, трогает, трогает. Делает вид, что случайно, но каждый раз касается кисти, чуть сжимая, проводит по боку, дотрагивается до шеи и выдыхает будто облегчённо.       Всё это заставляет Антона волноваться не на шутку, потому что такое с Арсением впервые. Шаст не так долго его знает, чтобы говорить о досконально изученных привычках, но Арс — не самый эмоциональный в мире человек, а потому Антон может считать еле заметное раздражение, грусть или задумчивость. Знание чужой реакции помогает ему предсказать примерные слова или действия, но не в этот раз.       Антон не начинает винить себя, — как минимум, он явно не мог чего-то натворить за то время, пока спал, — но волнуется и кусает губы. Ему некомфортно, немного страшно и, может, вязко? Внутри что-то непонятное. Он не может разложить все свои эмоции по полочкам, хотя отчаянно пытается. Тревога Арсения перерастает в его собственную, словно составляя ей второй кусочек пазла: идеально подходящий.       Как так вышло, Шаст ответить не может, но не припоминает последнего раза, когда впитывал эту опустошающую тоску и, наверное, безысходность. Арсений, его Арсений, любит читать и не зависает по полчаса на одной странице. Его Арсений ворчит, если что-то разливает, и больше фанатеет по кофе, чем по чаю. С его Арсением что-то не так, и как минимум поэтому нужно выдернуть его из состояния прострации. Вечером Антон обязательно выльет на него ведро своей любви. Именно ведро, а не хрустальный графин, потому что любовь, может, и тонкая, но у Антона её слишком много и он слишком волнуется.       Поэтому еле высиживает до конца рабочего дня, постоянно дёргая ногой под столом, и, закрыв свой кабинет, сразу же спускается на этаж ниже. Отговорок Арсения о том, что ему нужно что-то там где-то там закончить, не слушает — забирает чужой пуховик из лаборантской и прямо впихивает его в руки. Арс смотрит секунд десять, а затем вздыхает и крутит головой, будто сдаваясь. Конечно же он знает, почему Антон так сильно хочет поехать домой.       Шаст, в отличие от него самого, действительно открытая и ужасно предсказуемая книга с маленькими разноцветными закладочками на каждой странице. Арсений просит Антона взять его сумку и пакет, будто давая согласие на дальнейший разговор. Ну, это Антон так думает — он букварь совсем недавно освоил, примерно лет двадцать назад, поэтому только учится читать между строк.       От мыслей в этот раз Арсения не отвлекает и даже не болтает попусту, поэтому выходят из гимназии они в немного давящей тишине. В ней же доходят до метро, спускаются вниз и едут домой. Антон внимательно следит за Арсением, оценивает каждый жест, пытается соотнести всё это с его отрешённым поведением. Что-то ёкнуло, и вот у Арсения период, когда сложно. С какими демонами он там бодается, Антон никогда не узнает, но и срастить два плюс два у него так и не получается — в математике он не силён. Из-за Арсения у него весь день прошёл как на иголках — теперь Антон очень хорошо понимает Русалочку, которой каждый шаг отдавал болью. У него каждую секунду сердце сжимается всё больше и больше.       Антон явно ничего себе не надумывает, но ему неприятно то, что Арсений сам не хочет с ним поговорить и всё рассказать. Он услышит, только если Арсений заговорит. Шаст далеко не всегда верно поступает, поэтому ему нужно знать, какое влияние оказывают его слова и поступки. Ему важно понимать, что он делает не так, говорит ли что-то лишнее или наоборот не говорит или не делает нужного.       Антон не хочет давить на Арсения, поэтому не трогает его добрые два часа после того, как они приходят домой. Арсений привычно убегает в ванную, где торчит немного больше положенного, а затем сразу на кухню. Есть никому из них так и не хочется — мысли тратят энергию, но вместе с этим будто забивают желудок, поэтому они останавливаются на салате, половина которого после лёгкого обеда отправляется в холодильник. Арсений не хочет есть и не может, пока на него так пристально смотрят. Антон в свою очередь не хочет переставать смотреть «так» на Арсения и не может думать ни о чём другом.       — Ты давишь.       — Я не давлю, просто жду.       Арсений крутит головой, вздыхая, и отставляет тарелку в сторону. Не может он просто так сидеть и делать вид, что ничего внутри него не ломается, пока тот, из-за которого — не по вине, а из чистой причастности — всё это ломается, смотрит так, будто боится отвести взгляд. Арсений тоже боится, поэтому вытягивает всё ещё красную ладонь — ожог мелкий, но ужасно неприятный — и немного шипит, когда Антон мягко проводит пальцами по нежной коже и сжимает ровно у запястья. Арсений делает то же самое и понимает, что его рассекретили.       Шаст жутко умный и внимательный, хоть и ходит под вечной маской шута и дурака. Зачем ему это — непонятно. Ясно одно: он на Арсения целый день охотился и каждый раз следил за тем, где сжимаются чужие пальцы. Ровно на лучевой артерии. Замирают на десять секунд, а затем ползут выше, надеясь, что их не заметили. Зря. Антон смотрит открыто, прямо, и Арсений отвечает ему тем же, замирая.       В ушах у него бьётся собственное сердце, а под большим пальцем чужое. Не в унисон, как бы романтично ни было обратное. Арсений всё ещё напряжён, смотрит испуганно, но сдаётся под чужим, слегка давящим взглядом. Что бы Антон ни говорил — он умеет смотреть так, что хочется сдаться. Просто отдаться тёплым рукам, закрыть глаза и забыть обо всех глупостях. Ещё лучше подойти со спины, прижаться, чтобы стало тепло-тепло, и закрыть глаза. Тогда можно услышать себя. Если просто стоять рядышком.       Арсений ведь не из-за сна целый день переживает, а именно из-за Антона. Он боится. Боится каждой клеточкой тела, что когда-то ему придётся отпустить человека, которого он, кажется, любит больше жизни. Знает, что так нельзя, но любит, сгорая, словно спичка, которую зажигают раз за разом. Вечного двигателя не существует, но Арсений смело доказывает обратное. Он горит, он любит, он тает и доверяет себя полностью.       Его настроение прыгает вверх-вниз, и ему плакать хочется от всей нежности, что накрывает его волной на пару с тревогой, что продолжает давить на виски. До головной боли. Он поднимается, отпуская чужую руку, и уходит в гостиную, даже не оборачиваясь — и так слышит чужой громкий топот, что останавливается у косяка. Арсений стоит спиной к Антону, обнимает сам себя руками и мелко вздрагивает.       — Мне… Не знаю, тебе может показаться это глупым, но у меня была паничка во сне из-за кошмара, в котором ты… — Арсений прерывается на несколько секунд, судорожно вздыхая.       Антон не видит, но его щёки уже начинают гореть, потому что сейчас это кажется таким глупым. Он парился из-за этого весь день и парится до сих пор, но боится чужой реакции. Знает, что Антон не будет над ним смеяться, но не хочет выставить себя ещё большим сумасшедшим. Его здесь принимают любым, со всеми странностями и страхами, распахивают душу, приглашая залезть прямо в сердце. А он всё боится. Дурак.       — Неважно, просто я вдруг понял, что совсем забыл, как жить без тебя, без твоей любви, твоих глаз, голоса, рук. Мне страшно. Я просто в один момент задумался о том, что могу потерять тебя из-за какой-то нелепой ситуации. Ты же неугомонный, меры не знаешь. Вот завтра вообще можешь решить прыгнуть с парашютом, не так приземлиться, и всё. Я не знаю, что я буду без тебя делать. Я люблю тебя настолько, что уже забыл, какой была жизнь без тебя. Я зациклился, понимаешь? Мне ничего не нужно, только ты.       — Арс, — Арсений крутит головой и ожидает, что к нему подойдут, положат руку на плечо и мягко развернут, но этого не происходит. Он слышит тихую возню за спиной, кряхтение и, не удержавшись, оборачивается, тут же замирая.       — Ты что делаешь?       — Иди сюда.       — Ты совсем уже? Я не пойду.       — Я сказал иди ко мне, — Антон распахивает руки в стороны и ждёт. Смотрит ровно в потолок и надеется, что Арсений перестанет выёживаться, но тот только глядит на Антона, как на последнего психа, вздыхает, что-то бурча под нос и приседает около него. — Ложись.       — Я тебя раздавлю, — вопреки своим словам садится рядом, слегка щекочет открывшийся из-за задравшейся футболки живот. Антон прикусывает губу, шлёпает в отместку по бедру, подгоняя. — Тош, нет.       — Тоша да, ты лёгкий, как пушинка — не жрёшь же нихрена, поэтому ложись, кому говорю, — Арсений ждёт ещё пару секунд, а потом всё-таки ложится, укладывая голову ровно на грудь.       Прямо как ночью, только теперь Антон не храпит, а ведёт по руке Арсения, доходит до ладони и переплетает их пальцы, заставляя улечься в ту же позу. Арсений слегка ёрзает, опускает ногу между разведённых ног Антона, чтобы не давить на его больное колено и чуть поднимает голову вверх. Ловит взгляд зелёных глаз и замирает.       — Слышишь, как оно ускоряется? А ведь я просто смотрю на тебя.       — Замолчи.       — Нет, не замолчу. И послушай меня. Ars, shut up and listen, got it? — Антон останавливается, ожидая хоть какого-то подтверждения от Арсения, и тот тихо угукает, прикрывая глаза.       Не может он смотреть на Антона в ответ — его сердце не выдерживает. Ему стыдно, тревожно, нежно, грустно, беспокойно, больно. Он буквально разрывается от любви, что испытывает к Антону. Арсений не знает, за какие заслуги ему достался такой парень. Он тот ещё грешник, но в руках у него дар, что недовольно пыхтит.       — Меня от тебя так прёт, что я чувствую, что схожу с ума. Я рад просыпаться с тобой, засыпать, жить. У меня и желание просыпаться есть, только если ты с утра будешь пыхтеть на то, что надо зубы сначала почистить, а потом уже приставать. Я не могу перестать думать о том, что мне это ближе всего в этом мире. Ты, понимаешь? Хочу слушать тебя, смотреть, трогать и любить. Я никуда не уйду, даже если попросишь. Мне так плохо было, когда ты со мной не говорил после той ссоры — я готов был на стену лезть, да что угодно сделать, лишь бы ты просто взглянул на меня. Я так люблю тебя, Арс, понимаешь, просто разрываюсь. You're worse than any cigarettes and heavy drugs. I get high even without it. Because of you. Я люблю тебя, Арс, слышишь? Люблю тебя больше жизни.       — Не говори так, — Арсений говорит сипло, с придыханием, слегка шмыгает носом и ёрзает, поворачивая голову, чтобы Антон перестал так смотреть. Он повинуется, уводит взгляд и мягко улыбается. Свободной рукой оглаживает волосы, не зарывается, потому что знает, что Арсений подобного не приветствует. Он тот ещё бука, но сейчас такой маленький и трепетный, что ему не хочется перечить.       — Буду, потому что ты — главное моё сокровище. Со всей придурью, каким бы ни был. Я люблю тебя и всегда буду любить, — не хочется перечить, но приходится, потому что иногда Антона просто разрывает от всей этой недосказанности и боязни своих чувств.       Арсений может говорить ему что угодно, может плакать, кричать, смеяться, щипать за бока, толкать, целовать, обнимать. Что угодно. Антон подстроится под него, прижмёт поближе, всё вытерпит. Потому что Арсений относится к нему точно так же, позволяет абсолютно всё и заботится. Арсений отдаёт Антону всю свою любовь, и ему хочется делать то же самое. Что бы ни случилось, как бы ни повернулась их жизнь, Антон просто будет рядом. Всегда и везде.       — Ты не надейся, от меня ещё долго не избавишься. Считай, что я жвачка, на которую ты сел. Ты меня не видишь, но я всегда с тобой! — Арсений тихо смеётся и ударяет рукой по плечу, слушая наигранный хрип. — О нет, через руку в самое сердце. Арс, ты же знаешь, что я и так от тебя без ума, так зачем провоцируешь?       Арсений чуть ли не пищит, когда чувствует, как Антон рукой проходится по его бедру и сжимает. Писк быстро переходит в смех, потому что щекотки Арсений боится больше, чем задеть больное колено Антона ногой. Но он всё равно старается быть аккуратнее, отбивается от нападок и подползает повыше, полностью подминая Антона под себя. Тот вполне заслужил, потому что творит с ним что-то невероятное, не позволяет уйти или закрыться от разрывающих на маленькие кусочки чувств. Арсений так сильно любит его, что слов не может подобрать, поэтому молчит, тяжело дыша, а затем подбирается ещё выше и ближе, оставляя в самом низу шеи поцелуй. Чувствует, как под губами ускоряется пульс, и мягко улыбается. Он будет жить, будет любить Антона и слушать, как его сердце начинает биться всё быстрее и быстрее.       Арсений никогда не думал, что его будут любить так — просто за то, что он есть, а не за то, что он делает. Не думал, что на него будут смотреть, как на целый мир, будут утыкаться в шею, слушая запах, сыпаться с любой глупой шутки и поддерживать во всём. Не терпеть, а принимать. Арсений готов целый мир к ногам Антона положить, но тот ему не нужен. Ему нужен только Арсений. Его Арсений. И ничего больше. Пусть этот самый мир подождёт, замрёт в нерешительности, пусть делает всё, что хочет. Антон будет продолжать любить Арсения и тогда, ведь ему больше ничего не нужно. Только тепло и любимый человек, мирно сопящий ему в шею. Большего не надо. Просто незачем.       Антон хочет запомнить этот момент. Эту самую секунду, когда Арсений лежит у него на груди, а одна прядка его волос предательски торчит куда-то в сторону. Арсений иногда смотрит из-под тёмных ресниц, а затем снова прижимается и, не говоря ни слова, обхватывает сильнее чужую футболку, сжимая её в пальцах. Он никуда не отпустит Антона, но тот лишь рад стать маленькой щелью, сквозь которую прорывается бурлящая лава.       У столкновения двух миров — спокойной жизни и тревожности Арсения в его чуткой душе — он встрянет и отгородит свою любовь. От всех напастей, от проблем и бед, потому что он любит до жути, любит целиком и полностью. Любит то, как Арсений лежит на нём, спокойно прикрыв глаза. Возможно, Антон и не целитель, но его душа точно может взять и прилепить пластырь с мультяшным персонажем на ранку Арсения, из которой сочатся страхи. Слегка подуть, поцеловать и пообещать, что скоро всё будет лучше. Антон готов быть кем угодно для Арсения, но тот принимает его и таким. Потому что большего для любви не надо.