Международная яма

      Каждый из нас хоть раз слышал от учителей хвалёное «вы ещё не раз будете вспоминать свои школьные годы» и был не согласен, ведь, ну, а что, собственно, вспоминать? Подъёмы в шесть утра, бутерброды с остывшим чаем на завтрак или дорогу до школы в морозное тёмное утро, когда единственное, что тебе хочется, — свалиться в ближайший сугроб и остаться там навсегда? Примерно по такому плану проходит ещё год, а затем два, три, четыре. Вы становитесь взрослее, зарываетесь в книги тщательнее или наоборот понимаете, что особого смысла в них, как и в вашей жизни, нет. Время течёт, и наступает тот самый одиннадцатый класс, когда к бредням про счастливые школьные года прибавляются слёзы, волнение из-за экзаменов, страх их не сдать и работать ночным охранником дядь Сашей, который получает деньги за то, что смотрит повторы передач на новеньком компьютере, спит и ест шаверму из ближайшего круглосуточного ларька. В целом, очень даже неплохо звучит, но пугает не меньше криков матери и постоянных расспросов взрослых о поступлении. Нет, спасибо, по этому никто скучать не будет.       А вот по общей атмосфере и тем, кто по-настоящему стал дорог за одиннадцать лет, — определённо. Многие ещё в сентябре принимают за данное то, что выпускной класс — сплошная скука и безвылазное сидение за решебниками. Только вот надо уточнить, что так далеко не у всех — подростки иногда успевают делать столько, что потом сами же удивляются по прошествии нескольких лет. Да здравствует тот самый возраст, когда четырёх часов сна хватает для нормального функционирования на протяжении всего следующего дня, от рассвета до заката наполненного делами. Правда в том, что многие выгорают уже к декабрю в такой беготне, но никто и ничто не сможет отменить любви и дружбы, которые раз за разом спасают, буквально вытаскивая из ямы отчаяния и апатии.              Выпускной год сложный, да, но самый насыщенный, активный, интригующий. Наполнен бесконечным стрессом и такими же бесконечными угрозами учителей, но не лишён романтики, которая заявляется, открывая дверь с ноги, весной, когда на партах играют солнечные зайчики. Утром светло, а после школы можно прогуляться по парку. Яркое солнышко слепит, и только тогда, греясь под его лучами, понимаешь, что счастье, как и крупицы свободы, есть. Их никто у тебя не отнимет. Да, одиннадцатый класс самый нервный, самый странный, самый яркий для многих и, конечно же, самый ответственный, но очень запоминающийся. Но и он рано или поздно заканчивается — в мае под счёт раз-два-три.       Жизнь одиннадцатого «А» не стала исключением и в начале апреля погрузилась в весеннюю шумиху вокруг последнего звонка. Многие дамы уже начинали строить глазки своим юным кавалерам, заманивая их в ловушку ярко накрашенных ресниц и невозможности сбиться с ритма. Некоторые уже кичились тем, что выбрали пышное платье или записались на прическу. Кто-то негодовал, что опять придется учить стихи и квитаться с микрофоном, который раз через два отказывается работать. Словом, все активно делали вид, что им всё равно, но втайне лелеяли каждую мысль о скором выпуске.       Мандраж бил ещё не так сильно, но уже ощутимо — каждому хотелось выжать из последних школьных месяцев все соки. Постепенно начались постановки и репетиции вальса, оживилась беседа всех одиннадцатиклассников школы, что была в долгом молчании после новогодних празднований. Последний звонок, выпускной, а дальше свобода. Крайний шанс для нелепых признаний и яро бьющихся сердец. Никто уже не думал о том, что последние два месяца учёбы пронесутся стремглав, а значит — время действовать, чтобы не жалеть следующие несколько месяцев. Школьная любовь редко бывает вечной, но всегда остаётся первой и самой искренней.       Особенно весной, когда птички начинают петь, а почки на деревьях — цвести. Всё потихоньку просыпается и по-настоящему охуевает от погоды в Петербурге, что принесла с собой остатки снега, которые жадно не хотела отдавать в начале зимы. Хорошо, все приняли это без удивления, некоторые даже, уподобившись одному всем нам знакомому преподавателю английского языка, радовались такой неожиданности, но тихо-тихо бормотали себе под нос тайные желания обратного. Весну любят и ждут все, особенно, когда на календаре уже начало апреля. Непонятно до сих пор, кто именно из сидящих на облачке услышал людские молитвы, но через неделю нескончаемого снега резко пришло солнце, лёгкий ветер и тепло. Настоящее, представляете. Солнце в Петербурге, вопреки всем мифам и легендам, — совсем не редкое явление, но всегда ожидаемое. Так солнечные очки, некогда сдерживавшие порывы шевелюры, плавно съехали вниз на своё законное место.       Вместе с перепадом температур, так же резко начало перепадать настроение организма. Голова и спина неприятно ныли, а про периодический гул в ушах и сильное желание расправить плечи мы даже говорить не будем. Все эти неприятности были лишь у старшего, но не менее любимого поколения двадцать седьмой гимназии. У младшего же всё шло своим чередом. Волнение сменилось радостью, радость нерешительностью, а нерешительность надеждой. И далее всё по кругу. Не зря мы уже столько раз упоминали священную Сансару. Все события в нашей жизни постепенны, но от этого не становятся более предсказуемыми. Никто не знает, что нас ждёт завтра. Ну, кроме синоптиков и составителей расписания.       Эти люди чувствуют себя прекрасно, почти ничего не делая для народа. Первые ошибочно обещают небольшой дождик и пасмурную погоду, когда на улице впору щуриться из-за яркого солнца и забытых дома солнечных очков. Вторые же наслаждаются тем, что ни паника по поводу экзаменов, ни сменившее её безразличие их не затрагивают — они как и сидели в своих каморках с одной электрической лампочкой, так и продолжают сидеть, корпя над своими фолиантами. Знаете, у них и правда довольно неторопливая и лёгкая работа, раз они умудряются изменять расписание по два раза на дню и сообщать о болеющем учителе прямо на его уроке. Казалось бы, им простительно, но этот преподаватель болеет уже недели две, а другая, вон, вообще в декрет ушла полгода назад, а до сих пор числится в расписании.       Под конец учебного года с ума сходили все, просто некоторые постепенно, а другие по двадцать восемь человек сразу. А что вы хотели от детей, у которых самый разгар стадии принятия, репетиторов, онлайн-школ и откуда-то возникших репетиций, в которые входят не только пресловутые танцульки под медленную музычку. Мягкова уже начала составлять шоу-программу на последний звонок, а значит, ни один талантливый ребёнок в этой гимназии от неё не убежит. Цепляла Ира даже выпускные классы, особенно когда ей, как самому уважаемому и единственному худруку, приказали — точнее настоятельно попросили, но все просьбы от руководства женщина воспринимала примерно одинаково — поставить детям вальс.       Под какую музыку — неважно, хоть под Нирвану, честное слово, если у неё это получится. Делается же всё ради родителей и комиссии, которая приедет и решит, кого можно пустить в самый разгар Алых парусов, а кому достанется изнанка события с пьяными школьниками и подозрительными лицами лет под сорок. Сначала Ира взбунтовалась, считая, что на её душеньку, подрабатывающую в ближайшем к дому ДК, и так много чего возложили, но после обещания не обидеть хорошей премией, она согласилась. Мягкова же у нас и швец, и жнец, и на дуде игрец, и вальс поставец. Давай, Ириш, вспоминай свою молодость, пары по хореографии, и вперёд к новым свершениям и раздавленным ногам.       Вопреки всей доставучести, школьники любили Иру, хоть и считали, что оставаться с ней наедине больше часа, опасно для жизни. Но выбора у них не было, потому что танцевать хотелось всем, а выпрашивать у школьной администрации нормального хореографа или звать самим — нет. Мягкова явно на свою территорию никого не пустит, а снимать ещё и зал ради пяти минут блеска на последнем звонке — то ещё удовольствие. Лучше потратить деньги на внешний вид и на вечеринку выпускного где-нибудь за городом, подальше от родителей и их контроля. Некоторым в этом зале уже есть восемнадцать, так что дети себя чувствуют едва ли не королями мира, способными на всё. Так держать!       Жаль, что их самоуверенность худрук растоптала уже спустя десять минут нескладного занятия. Ире очень хотелось покричать на детей, которые в облаках витают, смеются и не хотят быть серьёзными и ответственными, но она не делала этого, — помнила себя в их возрасте — поэтому сжимала кулаки, глубоко вдыхала и снова велела всем встать в начальные позиции. На её плечах четыре штуки вот таких вот одиннадцатых классов. Хорошо ещё, что девятые повесили не на неё, а на Музыченко. Весело у них там. С музыкой он связан только фамилией, предметом и славной молодостью, а с танцами только приходами после десятка шотов и разных коктейлей. Зато в школе, благодаря такой экономии, будет очередной ремонт, камеры с высоким разрешением, новые учебники и ещё куча всего. Добровольский слишком много вкладывает в недвижимость.       А вот Арсений предпочитает живых людей, в частности свой любимый одиннадцатый «А», поэтому сразу после шестого урока летящей походкой направляется к пролёту между вторым и третьим, где находится лестница, ведущая к двери со входом в нарнию. А точнее в актовый зал. Арсений уже привык к бесконечным непонятным коридорам и перекрытым проходам — из-за них, кстати, приходится обходить половину гимназии, чтобы понять, как попасть в тот или иной кабинет. Раньше очень помогало — пока Арсений находил нужный ему класс, уже успевал остыть и разговаривал на счёт своих, тогда ещё маленьких пятиклассников, спокойно, размеренно, но в меру строго. Благодаря этому он заслужил все почести дипломата, хотя на самом деле был той ещё бомбочкой, которая при одном соприкосновении с водой разлетается к чертям кусочками лимонной кислоты. А вот нечего экономить на всяких развлечениях. Арсений говорил Антону, что во-первых, в ванную они вместе не поместятся, а во-вторых, что его самодельные бомбочки больше похожи на комочки грязи или чего похуже. Вот же упёртый баран.       Ире как раз его упёртость бы не помешала, потому что она медленно, но верно сходила с ума. Вот объясните, как могут столько детей забыть, как танцевать вальс, который они разучивали ещё в начале года. Сколько она тогда мучилась — врагу не пожелаешь, но результат был, причём вполне похвальный. Поэтому Ира надеялась, что сейчас будет легче, но нет. Вечно с классом Арсения всё не так, но в глаза она ему об этом сказать не решается, и уж точно не может сделать этого, когда слышит хлопок двери. Кто-то решил поностальгировать, иначе зачем оставаться после уроков, когда у тебя нет никаких дел. Справедливо, но не для Арсения, который в такие моменты наслаждается не только приятными воспоминаниями юности, но и контролем за всем, что спотыкается и недовольно кричит. За его детьми нужен глаз да глаз. Ире он верит и доверяет, а вот им в такие моменты — нет. Арсению проще всё заранее проконтролировать, чем потом разгребать очередной конфликт. А он будет, это же его дети.       Они, кстати, даже не отвлекаются, когда Арсений заходит в небольшую комнатку, выполняющую функцию внезапно появившегося после Нового года класса хореографии, — на самом деле это обычная каморка, что за актовым залом. Какие молодцы — малая часть из них напряжённо пытается вспомнить хоть что-то, а остальные стараются не смеяться и не злить Иру. Арс прекрасно видит, что им тяжело, — Мягковой, у которой после них ещё один класс, тоже — но им лучше лишний раз не расстраиваться на первых порах. Главное, чтобы красиво получилось в итоге, а уж сейчас пусть хоть до заката пробуют комбинации и поддержки.       Может, вокруг нескольких минут славы слишком много суеты, но это уже стало неотъемлемой частью выпускных и последних звонков. Песню в этом году выбрали красивую — французскую и чувственную, поэтому Арсений, поприветствовав всех, садится в уголочке, посматривая на Дашу, которая что-то объясняет своему партнёру. Забавно выглядит. В обычной жизни она ниже его, но сейчас будто возвышается и отчитывает, резко вскидывая руки и указывая куда-то в сторону подруги. Конечно, они с Кариной всё давно знают и умеют. Пусть Арсений и был только на паре их выступлений в музыкальной школе, но наслышан, что девушки не только прекрасно чувствуют и выдают из-под чёрных и белых клавиш музыку. Они прекрасно поют, — в этом их класс убедился во время священных походов, которые устраивались каждое лето — а также владеют собственным телом и знают основы многих стилей.       Была бы их воля — танцевали бы вместе. Но, к сожалению, их гимназия немного консервативна в этом плане, так что Арсений заранее убедил девушек не бунтовать лишний раз. Карина всегда относится к репетициям ветрено — с ней проблем нет, а вот с Дашей иногда бывают, хотя обычно она очень стеснительна. Арсений хочет уже подойти ближе и разрешить конфликт, но девушка поднимается на носочки, делает реверанс и заливисто хихикает. Вот и хорошо — сами начали бунтовать, сами и успокоились. Ну точно его дети.       Дети — не единственное «его», что присутствует в небольшой комнатке. Всем уже давно известно: где Арсений, там и Антон, что хвостиком за ним ходит со своей широкой улыбкой и тёмными разномастными очками. Видно, у него есть коллекция не только термосов, но и очков. До Элтона Джона далеко, но он правда старается. Кстати, вычислить Арсения ему никакого труда не составило — тот о своём местонахождении сам написал и поставил какой-то глупый смайлик в конце. Антон явно на него плохо влияет. Можно даже сказать, слишком, ведь он медленно открывает дверь, тихо подходит ближе и кричит прямо на ухо. Арсений вздрагивает, отпрыгивает в сторону и хватается за сердце. Ещё чуть-чуть, и точно упадёт. Вот ни стыда ни совести нет у этого вашего Антона Андреевича, который только приподнимает солнцезащитные очки, сверкая зелёными глазами, и всех приветствует. Честно, Арсений хочет зарядить ему по шее, но не успевает — дети на появления Антона реагируют остро. Музыка выключается, а англоговорящая их часть подбегает к своему преподавателю и начинает о чём-то болтать. И что это такое? Значит, Арсения они даже не замечают, а на Антона чуть ли не с объятиями кидаются. Вот и люби их после этого, негодников таких.       — А ну все быстро прекратили своё мракобесие и вернулись к репетиции, — Арсений складывает руки на груди, явно быстро отойдя от пережитого микроинсульта после выкрутасов Антона. А мог бы и привыкнуть — тот дома зачастил пугать Арсения. Такое чувство, что он хочет его до смерти довести и забрать квартиру себе. Арс поверил бы в это, если б не знал, что для Антона в их квартире из самого священного только пиво в холодильнике и сам Арсений. Большего тому и не надо. — Особенно вы, Антон Андреевич, а ну, сел на попу ровно и не отвлекай мне детей.       — Как скажете, Арсень Сергеич, — у кого-то сегодня явно слишком хорошее настроение. Настолько, что надменный и строгий тон его никак не трогает. Антон послушно садится прямо на пол у двери и всячески игнорирует скамейку неподалёку. Арсений на его фокусы лишь фыркает и глаза закатывает: потом обязательно заставит Антона стирать эти брюки от пыли и грязи, что таится в щелях между досками.       Это чтобы в следующий раз думал головой и не вредничал. Арсений значит ему брюки стирает с вишнёвым кондиционером, — специально же с озона заказал — утюжит так, чтобы ни одной складочки не было, а потом с утра ещё и отпаривает. Хочет видеть Антона красивым и опрятным. Арс, ей Богу, прямо матушка для него, а тот спасибо не говорит, только лезет постоянно со своими ласками, проводит руками по бокам и шепчет слова о любви. Лучше бы вещи аккуратнее носил и не забывал, когда его очередь протирать пыль и мыть посуду. Большего Арсений от него не требует — ему нужна чистота в доме и чтобы Антон не сидел на грязном полу. Арс уверен, что про этот кабинет уборщицы редко вспоминают.       Хотя зал маленький и довольно уютный, а за счёт зеркал пространство в нём рассеивается и кажется больше. Арсений именно через зеркала выслеживает парочки, которые по квадрату делают одно и то же движение, всё никак не сдвигаясь с отрывка в полминуты. Удивительно, что он Антона не заметил — наверное, просто не ожидал такой подставы от самого дорогого и близкого человека. Опять кто-то тут превращается в королеву драмы. Антон отворачивается, отвлекаясь на телефон, и покачивает головой в такт музыке. Арсений замечает, что тот придвигается ещё ближе к нему, но мужественно терпит вторжение в репутацию «коллег». Мысленно добавляет «коллег, которые спят по любви», но об этом остальным знать вовсе не обязательно. По ним, конечно, видно, что они слишком уж близки и явно не коллеги, а скорее «друзья», но вслух сказать не решаются — Россия есть Россия. Страна грустных и однобоких.       — Никит, я вот всё стою и думаю, когда ты уже свою умную партнёршу послушаешь? — неожиданно встревает Арсений, когда Ира в очередной раз выключает музыку, норовя без неё пройтись по слабым моментам, в которых все запинаются и сбивают расстановку. Точнее запинается сначала один, как правило кто-то из мальчиков, а потом все падают, словно доминошки. Хочется даже крикнуть «рыба!», но момент неподходящий. — Она каждый раз тебе противостоит, а ты всё в сторону её хочешь завалить. Ты поддерживать Настю должен, а не ронять, — Настя с важным видом кивает, явно соглашаясь со своим классным руководителем, пока Никита почёсывает затылок и только зенками хлопает. Опять он виноват, ну что за напасть. — Ирина Валерьевна, извини, что лезу, но он, кажется, только меня услышит. Да, солнце моё ясное? — Антон как по команде вскидывает голову, но зря — не его зовут. Весь саркастический тон Арсения обращён к Столымову, который пожимает плечами и мило улыбается, пытаясь задобрить. Значит, не Антона зовут… Ну и ладно, ну и пожалуйста!       — Вот честно, можешь руководить и даже не спрашивать — не мне же танцевать. Просто я не могу понять, как твои опять умудрились за полгода всё забыть, — Ира смеряет детей хмурым взглядом, на что те лишь глаза закатывают. Хоть где-то они синхронны. Удивительное зрелище: как танцевать, так нам штаны мешают, а как обижаться на правду, так самые первые. — Мои хорошие, мы тут не вздыхаем, а принимаем критику и перестаём топтаться на одном месте. В прямом смысле, — Мягкова обречённо вскидывает руки и смотрит на Арсения так, будто он — единственное её спасение. Зря, он и сам за шесть лет с этими детьми так и не справился. Добился только того, что они верёвки из него вьют, не переставая, и постоянно оправдываются.       — Guys, for real, you'd better strive now. Чем быстрее вы выучите хотя бы часть, тем быстрее пойдёте домой к кроватке и вкусной еде. Серьёзно, у вас что, дел больше нет? — Антон сам бы замотивировался от своих слов, если бы мог, но пока ему доступна только опция ожидания своего мужчины, который щёлкает пальцами в его сторону, кивает и разворачивается обратно к детям.       — Антон Андреевич прав. Давайте ещё раз соберёмся и пустимся в пляс, только чтобы в этот раз никого не заносило. Даня, тебя в особенности это касается — ты такими темпами Карине подножку поставишь и свалится она с высоты своих каблуков. Потом не соберём же, — дети вяло кивают, но делают вид, что согласны со всеми замечаниями — кто-то даже показывает большой палец вверх на своеобразную шутку. Честно, им вся репетиция ещё летом казалась каторгой. Именно поэтому первого сентября танцевала только самая блестящая их часть — пары три от силы. Остальные были из параллельных классов. Дело здесь не в конкуренции, а в блаженной лени и злом роке, который мешает одиннадцатому «А» нормально станцевать вступительную часть.       Казалось бы, это всё отмазки, потому что порчу на неудачные танцы и путанье в ногах на весь класс никто навести не мог. Арсений прекрасно знал своих детей и был уверен в том, что они способны на всё, если немного постараются. Загвоздка в том, что они не хотели стараться. Лучше бы они волшебным образом, не репетируя, идеально станцевали на последнем звонке, но такого чуда расчудесного им явно не видать. Арсений и так по секрету убедил Иру брать их чуть чаще — та еле согласилась, потому что репетировать что-то с этими детьми видится ей мукой. И в этом вопросе обе стороны были солидарны друг с другом — Мягкову не все лелеяли, но слушались её и старались не огрызаться. Последнее не из-за уважения, а из-за Арсения, который им бы за такое рот с мылом вымыл. Ужасно невоспитанные и своевольные дети! Хотя что ещё ждать от подростков? Только если нормального вступления.       Ира берёт в руки телефон и перематывает музыку в самое начало. Через пару секунд начинает звучать уже знакомый мотив — Арсений даже начинает подпевать, усевшись на лавочку поближе к Антону, и тихо мурлычет французские слова, которые, кажется, уже наизусть знает. Шаст смотрит на него, улыбается и чуть склоняет голову, пытаясь зацепиться за тихий хрипящий голос. Заслушивается так, что даже не замечает момент, когда музыка перестаёт играть. Ира вскидывает руки вверх и пытается найти в себе остатки самообладания — Никита снова задал Насте неверный шаг. Честно, лучше бы она вела, но это противоречит всем законам нерушимой классики.       — Слышали когда-то, что хороший вальс — тот, в котором пламя свечи не потухнет, если поместить её между рук партнёров? — Арсений грациозно встаёт и подходит ближе к разбившимся парам, обращаясь к внимательным слушателям. Наверное, присутствует во всём этом какая-то неловкость, но одиннадцатиклассники даже рады прерваться ненадолго, чтобы перед глазами перестало пестрить от одних и тех же танцевальных шагов. Им самим надоело, но они настолько вымотаны, что постоянно путаются в ногах и руках, завязывая их в один большой клубок. — Антон, вставай.       — Куда? Зачем? — Шаст хлопает глазами, делая дурачка. У него отлично получается, но Арсения таким уже не обмануть. Он подходит и протягивает руку, чтобы помочь встать. Антон смотрит на неё слегка шокировано и мотает головой — знает, к чему всё идёт, но упрямо не хочет позориться. Пускай, вон, Арсений с Ириной танцует, она девушка и наверняка обрадуется такому вниманию. А он посидит в стороне и полюбуется — ему хватит с головой, чтобы дома обсыпать Арсения комплиментами и поцелуями, точно. Блестящий план.       — Вставай, говорю, зарю коммунизма проспишь. Я как, по-твоему, должен с Ирой танцевать, если она меня на две головы ниже? — Арсений утвердительно кивает ему. Антон мотает головой в ответ, поджимая губы. Арсений снова кивает, но уже более убедительно. Это битва титанов, честное слово. Антон не хочет проигрывать. Где он и танцы? Никуда не пойдёт, так и запишите.       — Я, Арсень Сергеич, бревно, вы же знаете, — церемониально говорит, как будто зачитывает указ короля. Глашатай из него никудышный. Танцор тоже, но загоревшегося идеей Арсения это не остановит. Конечно, он знает, что Антон и танцы совместимы только во время готовки — и то он все углы собирает конечностями, напоминая трясущееся из-за ветра дерево. — Ну, правда, я последний раз в одиннадцатом классе танцевал с девочкой, которая отшила меня после этого в кафешке. Сам посчитай, как давно это было, я не помню абсолютно ничего, — Антон нервно поднимает очки, поправляя непослушную чёлку и смотрит, как котёнок из Шрека, не меньше. Ему бы оскар за такую чувственную игру. Жаль, что главный зритель даже бровью не ведёт и руку не убирает. — Being honest, still triggering from it. No offence.       — Антон Андреевич, давайте, не всё же нам одним страдать, — Миша блещет улыбкой, явно видя в танце двух преподавателей лишь очередную забаву, а не реальный пример, которого стоит придерживаться. Ваня смеётся, хлопая друга по плечу, и кричит что-то поддерживающие. Антону никак этот не поможет. Дети просто издеваются над ним, уподобляясь своему классному руководителю. Яблоко от яблоньки, как говорится, далеко не улетает, лишь бьёт по затылку и гаденько ухмыляется.       — Да ну вас, я посмотреть пришёл, а меня… — ему не дают договорить, потому что Арсений косится так, что хрен откажешь. Ладно, но это только ради детей. — Да встаю, встаю. Я на вашем балу не самая важная персона, так и знайте, — Антон откладывает телефон в сторону и цепляется за руку Арсения. Тот такой сильный — поднимает его с лёгкостью и благодарной улыбкой. Шаст точно ему это припомнит.       — Антон Андреич, у вас всё получится, мы уверены — Карина довольно правдоподобно поддерживает своего преподавателя, в то время как Даня рядом с ней отворачивается и хихикает. Спасибо, дети, вы как всегда милы. В любом случае никакие слова не спасли бы эти длинные ноги. Антон и так готов собрать все углы и неровности, а тут что-то ещё делать надо. Какие-то квадраты, туда, сюда. Брр.       — Ага, это будет блестяще, — Алёна подходит ближе к выходу и достаёт из рюкзака телефон, чтобы запечатлеть безумие. Это не первое видео юной журналистки, которое она точно выложит в истории, а затем закрепит. Там рядышком как раз есть то самое видео с письмом Татьяны. Горячая новинка отлично впишется.       — Stop, stop, stop, no filming. I'm not Hollywood star. Я не вытерплю эти три минуты, честное слово, — Антон вздрагивает, как только чувствует, что по спине пробегают чужие пальцы, мягко и быстро оглаживая. Хоть от кого-то здесь веет поддержкой. Антон смотрит на Арсения и тепло улыбается. Хорошо, он готов попробовать.       Антон явно нехотя выходит в центр зала и делает развязный реверанс, потому что ведёт явно не он — король бала стоит напротив, заводя руки за спину. Откуда в нём столь графские замашки — непонятно. Ощущение, будто Арсений только по балам и ходит, приглашает дам на танцы и кокетничает после, изящно стягивая белые перчатки. Что ни говори — смотрится он органично и изящно, а Антон стоит палкой, не зная, куда себя деть. Ему ещё стараться и стараться до такой осанки, как у Арсения, и до такой же невозмутимости. Ну куда, скажите, Арсений и вот такие выкрутасы на публику? Где же священное «а что подумают люди?». Антон надеется, что это не его смелое влияние, иначе такими темпами они уже через пару дней спалятся, и вся школа будет знать их большой-большой секрет.       В винтики они не превращаются, но от одного несмелого касания уже током бьются так, что кажется, будто воздух электризуется вместе с ними. Только слепой не поймёт того, что они влюблены друг в друга до мелкой дрожи в коленках. У Антона всегда такая реакция на Арсения, и он боится, что только по одному его взгляду можно всё понять. А тут целый танец. Не чувственное танго, и на том спасибо, иначе своим жаром они бы расплавили всё вокруг. Что там Арсений про свечку говорил? Антон сейчас сам потечёт, словно воск, от осознания того, что Арсений специально задумал такую пакость. Отговорки сразу идут мимо, потому что Арс с любой дамой станцует на ура — у него это в крови, по кивку головы уже понятно: он точно знает, что будет делать. Антон завидует — его мужчина умеет всё мыслимое и немыслимое, и объяснения этому искать абсолютно бессмысленно. У него уже сейчас мысли в ряд не могут выстроиться, а что будет, когда к нему прикоснутся.       Ничего, абсолютно ничего. И не в плане реакции, а просто ничего. В голове сияющая пустота — все мысли испаряются, стоит Арсению аккуратно взять Антона за талию и сделать первый шаг. Антон запинается. Он ничего не понимает и не знает. Что за тупые идеи? Единственное, что может, — довериться Арсению и следить за его взглядом, который способен управлять рассудком и явно станет причиной его скорой потери. Слово за слово, шаг за шаг, но Антон схватывает, как надо идти, чтобы не наступать на ноги. Хорошо, что это просто школьный незамысловатый вальс, в котором правил ровно два — в музыку и одинаково. Не оттоптать начищенные ботинки Арсения было бы неплохо, но тот изначально знал, на что идёт. Рискует сильно, но не может отказать себе в удовольствии открыто и игриво поиздеваться.       — Антон, на квадрате ты так заносишься, что тянешь меня за собой, — хлопнув Шаста по бедру, изрекает Арсений, ухмыляясь. Да, он любит издеваться. Антон сейчас со стыда сгорит, вон, кончики ушей давно заалели, а этому хоть бы что — он в своей сучьей стихии, где чётко положено — разделять и властвовать. Арсений ухитряется захватить оба дела, возомнив себя чуть ли не Цезарем, — разделяет волшебный момент с любимым человеком, маскируясь ростом, и ведёт в танце, пытаясь вспомнить, что же там его дети делали и в какой очередности. Ему с этого вставляет, его плавит, размазывает, и всё по градации дальше. Сердце Антона он уже давно покорил, но тот не перестает восхищёнными глазами смотреть в ответ на каждое касание. Особенно сейчас, когда кажется, что все вокруг замерли, а не тихо переговариваются и ведут тайную съёмку, наслаждаясь тем, что их не замечают.       — Я предупреждал, что из меня плохой танцор, — Арсений как-то хитро смотрит на Антона и незаметно щипает его за руку. Тот, ойкнув, приставляет ногу и легко толкает Арсения бедром, чтобы он перестал строить из себя приму-балерину и нормально показывал, что и как делать. Да, ненасытный, да, ему хочется ещё раз так сделать, потому что Арсению идёт. Идут пиджаки и обращение на «вы», идёт немного давить на талию, чтобы получались изящные движения. Арсению идёт быть таким — строгим и всезнающим. Антону он достался за просто так, от больших нервов и волею судьбы. Он Арса не отпустит, так домой с ним и пойдёт, легально обнимаясь и делая вид, что так задумано. А что, они в культурной столице занимаются культурными танцами. Никакой пропаганды и извращений! Всё цивильно и прекрасно. Учитесь.       Хотелось бы сказать, что они становятся единым целым с музыкой и друг другом, а их сердца бьются в унисон, но, к сожалению, это будет ложью, причём даже не во благо. Антон не врал, когда упёрто настаивал на том, что он деревянный. Выходит у них вполне сносно, но это всё из-за того, что Арсений бросается взглядами и касается-касается-касается. Не перестаёт специально, заставляя Антона забываться и быть более гибким и вольным. Подставляющимся. Да, приём, Антош, тебе как там? Что-что говоришь? Арсений прячет свою любовь в гимназии? Чушь это всё, иначе он бы не перехватывал твою руку, проводя большим пальцем меж костяшек. Не считал бы одними губами, зная, что ты смотришь на него, дабы не сбиться и не испортить представление перед детьми. Не улыбался бы смущённо, когда слышал аплодисменты из зрительного зала, обязательно обращённые ему.       Только ему. Это Арсений. Он весь такой. За серьёзностью прячется нежность, что недовольно топает ногой и требует большего. Если Арсению позволить, то он при ком угодно готов быть с Антоном мягким, готов обнимать, ласкать взглядом и даже красиво сделать поддержку, только спину надо поберечь. Антон Шастун, двадцать семь лет, знакомьтесь. Мама не знает, но он давно не тайно тает по одному взрослому мужчине, который, прости господи, отвечает ему взаимностью. Срамота и чистая любовь. Странное сочетание, но и Арсений с Антоном не простая парочка. У них всё странно и через край. Каждый втайне надеется на то самое «навсегда» и сжимает напоследок руку, не желая отпускать.       — После такого вы точно обязаны выучить весь танец, хотя у нас, считайте, была чистая импровизация, — Антон широко улыбается Арсению и убирает руки за спину. Это чтобы быть от греха подальше, причём в самом прямом смысле. Арсений ужасно заразителен — одного касания хватает, чтобы желать большего. Да, Антон зависимый и немного красный в щеках. Мысленно он сбрасывает всё это на усталость от танца, но сам же прекрасно понимает, что его ведёт от такой близости. Нельзя подобное показывать другим людям. Нельзя. Это слишком интимно. — Раз даже у меня получилось, то вы вообще к последнему звонку будете главными танцорами нашей гимназии.       — Нет, ну с Арсением Сергеевичем я бы тоже станцевала отлично, — Карина кокетливо наматывает локон на палец и подмигивает, как только Арсений бросает на неё тёплый взгляд. Ему приятны комплименты. Особенно если сбрасывать со счетов то, что девушка так общается со всеми. Не мешайте Арсению думать, что он всё ещё молодой и красивый.       — А кто б отказался, — Максим пожимает плечами и не чувствует никакой стеснительности, когда все вдруг смотрят на него. Нет, ну, а что? Он правду сказал. Считайте, у них не класс, а культ поклонения Попову А. С. Правда, главный предводитель не так давно сменился и всех переплюнул.       — Считайте, что мне просто повезло родиться очень высоким, — словив взгляд голубых глаз, Антон пытается передать всю искренность и тепло. Арсений и правда невозможный, а то, что он творит, иногда голову сносит.       — Так, ребят, заканчиваем с представлением, иначе танцевать на вашем звонке будут ваши учителя, а не вы. Я понимаю, что вас это устраивает, но меня нет, — Ира хлопает пару раз в ладоши, привлекая внимание. Их репетиция и так затянулась, оставив худрука без законного отдыха в виде перемены.       Утихомирить детей в три голоса оказывается куда проще, но заставить их правильно танцевать — нет. Да, можно было бы попробовать для начала научить, но за первые полчаса Ира перепробовала столько способов и вариаций, что весь её талант иссяк. Вот как знала, надо было отказать Павлу Алексеевичу и нанять выпускным классам хорошего хореографа. Нет, дело не в том, что Мягкова считает себя недостойной кандидатурой, — поверьте, с самооценкой у неё было более, чем в порядке — просто в самый разгар весны хочется солнышка, снижения нагрузки и побольше нервных клеток. Такое чувство, что одиннадцатый «А» просто питается ими. При всём уважении к Арсению Ира уже не могла смотреть на то, как его дети путаются. Хорошо, что уже не в одном и том же месте — хоть чем-то этот импровизированный танец Арсения и Антона им помог. Легче не стало, но теперь Ира может поставить галочку в своём ежедневнике и считать, что она перевыполнила план с этим классом. Ещё бы немного всё отрепетировать и, можно сказать, начало положено. Криво, косо, но положено.       — Я знаю, что вы устали, но очень прошу парней, да-да, вас, не смотрите так удивлённо — девочки косячат куда меньше. Давайте сосредоточимся и рванём, как в последний бой, — Ира встаёт со своего места, взмахивая руками, будто её мотивационная речь сможет помочь парам не ошибаться. Пока всё под контролем только у первой — и то, потому что она темп задаёт. — Уверена, что вы уже хотите домой, но танцевать в мае не мне. Постарайтесь сейчас, чтобы было красиво — потом времени на это не будет.       — Можно я тогда пару поменяю? — спрашивает Маша, высовываясь из-за чьей-то спины. Она как-то скептически оглядывается, уповая на то, что кто-то захочет так же, как и она сама, сменить партнёра. Увы, симпатия симпатией, но некий дискомфорт в их дуэте присутствует. Особенно после очередной ссоры, произошедшей под шлейфом слегка пьяной обстановки. Дети пить не умеют, так что лучше им и не начинать, но кто будет слушать нотации? Правильно, никто — лишь покивают, а потом снова будут бездомных просить купить им алкоголя. Ох уж эта бурная молодость.       — Да господи, вам танцевать ровно три минуты, когда на первом занятии спрашивали, всех ли всё устраивает, почему не сказала? — Мягкова недовольно качает головой, прокручивая в руках какую-то флешку со стола. Всегда так. Сначала всем всё нормально, а потом начинается — поменяйте нам пару, поставьте нас ближе, у меня слишком много слов для сценки, я передумал быть ведущим и бла-бла-бла. Непостоянные все эти дети, ей больше по душе коллективы, где как сказала — так и сделают. А в школе никаких правил нет, и худрук для всех целей, от плакатов до выпускного. Наверняка ещё заставят украшать вход школы вместе с родителями к окончанию учёбы.       — Тогда было нормально, мы шаги учили, а сейчас он вообще не чувствует музыку, я не могу с ним быть в паре, — Романова вытаскивает свою руку из мужской, что крепко сжимала её. Да, она бы хотела повозмущаться. У этого индюка ни слуха, ни совести, ни малейшей эмпатии. Маша не хочет уже себя сдерживать. Мама научила её не только уходить с высоко поднятой головой, но и бить первой, так что всем вокруг лучше спасти Кобелева, иначе она выскажет ему то, на что даже под градусом не решилась.       — У меня четыре класса, и везде все разбились, так что, Маш, нет, танцуй уж с Ваней теперь, нечего метаться. Мы просто физически не найдём лишнюю девочку и ещё одного молодого человека, чтобы были задействованы все, — чувствуется, что Ира закипает. Буквально краснеет сильнее обычного, наблюдая за тем, как Маша недовольно поджимает губы и явно собирается стоять на своём до победного конца. — Понимаешь, будь моя воля, я бы вам за один раз всё поставила, но у нас всего пара занятий в неделю. Помирись там со своим Ваней, чтобы он не торопился на припеве, где обычно вы выбиваетесь. Можете хоть целым кругом встать и танцевать тектоник вместо этих репетиций, но потом не подходите ко мне за неделю до последнего звонка. Знаю я вас. Семь пятниц на неделе, честное слово.       — Но перед нами танцуют все нормально, и после нас всё ровно, а мы как я не знаю кто, — Ваня вообще ловит дзен, не понимая, что и как происходит в голове этой чудно́й девчонки. Он только сказал, что потанцует с кем-то на последнем звонке, так Маша сразу к нему подлетела в хорошем расположении духа, приобняла и сказала, что рада этому. Сейчас же она совсем поменялась в лице и как-то остро реагирует на все неровности. Ему надо было сразу отказать ей, но как-то совестно было. Ваня не настолько чёрствый, ему просто не интересна ни Маша, ни её заигрывания, ни идущие после этого истерики.       — Маш, реши, пожалуйста, со своим партнёром эти вопросы сама. Вальс — танец, который не могут танцевать сами с собой, — Маша хочет ещё что-то сказать, но Ира резко хлопает в ладоши и велит ей молчать. Всё, терпение иссякло. Сама виновата — не стоит забывать, что подобные истерики могут ещё хоть как-то прокатить с Арсением, который пытается урегулировать все конфликты и сгладить углы, но не с Мягковой. Она спокойно стоять не станет, у неё нет всей этой трепетной любви и материнского инстинкта.       — Тогда я не собираюсь танцевать с тем, у кого ноги из одного места растут. Наверное, поэтому он так говёно танцует, — Маша, отвернувшись, цепляет с подоконника сумку и быстро направляется к двери. Арсений вздыхает и хочет остановить девушку, перехватить её за локоть и спокойно поговорить — это обычно работает. С Романовой бывает — она быстро остывает, и вновь идиллически ходит, улыбаясь. Важно, чтоб эмоции вышли, не успев накопиться в огромный ком тоски, а там уже решим, кто с кем танцует и что опять успело случиться.       — Я поговорю с ней, give me a minute, — Антон чуть ли не вскакивает со своего места, поправляет карманы и встревоженно глядит в сторону, после чего, обменявшись взглядом с Арсением, торопливо удаляется за Машей, которая ушла, слегонца хлопнув дверью. Сейчас папочка всё сделает. Ну, если Арсений мама, то Антон явно папа этого семейства или в крайнем случае мамина любовница. Или любовник. Похоже, он уже запутался, кто есть кто, но явно находится в некотором вдохновении. Вот сейчас покажет Арсению, что он не хуже ладит с детьми, а потом вечером его будут хвалить, может, даже по головке погладят. Да, Антон всегда ищет выгоду, и что?       Находит сбежавшую девушку он этажом выше сидящей на пыльных ступеньках. Шаст останавливается напротив и думает о том, что Арсений никогда бы не сел на лестницу. Во-первых, он бы не рискнул запачкать штаны, а во-вторых, на лестничных пролётах довольно прохладно, так что сел бы он явно на что-то. Антон мигом предложил бы свою кандидатуру, но сейчас Арсения рядом нет. Зато есть Маша, около которой он садится и запускает руку в карман брюк, чтобы достать одноразку. Затягивается глубоко и выдыхает, радуясь, что датчиков тут нет, потому что и гореть нечему. Холод, пыль, бетон, камень, железо и редкие схемы этажа. Даже огнетушителя нет, смешно. Антон расправляет плечи и протягивает зелёную ашкьюди девушке, которая уже с минуту как перестала что-то яростно печатать в телефоне, но продолжала делать вид, что рядом с ней не существует никакого англичанина.       — Антон Андреич, уйдите, пожалуйста, — она всё же поднимает взгляд, убирая телефон в карман сумки и не принимает предложение. Не брезгливая, просто не хочет сейчас ни с кем разговаривать. Да и вообще она бросает. Точно, вот прямо сейчас, чтобы мать снова не кричала из-за того, что от неё сигаретами воняет.       — Маш, пойдём к остальным, ничего страшного не произошло, — спокойно говорит Антон, жестом указывая вниз, где по его предположениям должен находиться вход в актовый зал. Ирининого «раз-два-три, не спешите» уже не слышно, но это даже к лучшему. Голос Мягковой и Антона иногда раздражает. Странная она. — Ну, подумаешь, плохо танцуете, ещё из-за него расстраиваться будешь?       — Я хочу, чтобы всё красиво было, а он мне мешает. Я лучше вообще не буду танцевать, чем с ним разбираться, — категорично заявляет девушка. Честно, Антон не понимает, что там у них за перипетии в отношениях, — отношениях ли? — но ему хочется успокоить даму и Арсения заодно, который, наверное, распереживался уже весь.       — Можешь меня сейчас послушать, только без обиды? Я не эксперт в танцах, но Ваня старается, — всё умение убеждать испаряется, когда Антон говорит с девушками. Как-то раз уже приходилось на пару с Арсением мирить этих двоих, но сейчас рядом нет Попова, который правильными и нужными словами передаст все жесты Антона и крутящиеся на языке английские выражения. Зря он сам пошёл, зря. — Правда старается. И он скорее всего расстраивается, когда ты его так отвергаешь.       — Да чего ему расстраиваться? Он как будто меня не слышит совсем. И вообще, много вы понимаете! — грубит Романова. Вот и приехали. Опять Антон виноват, что ж это за напасть-то такая.       — Я понимаю, всякое бывает, но не нужно подводить всех. Ты Ирину Валерьевну расстраиваешь, а Арсений Сергеевич вообще сидит сейчас в уголочке и волнуется за тебя, не зная где ты и что с тобой. Это хорошо, что я глазастый и высокий — увидел тебя, а он вообще может подумать, что ты из гимназии пропала и ищи тебя не пойми где, — Маша затихает, немного ёрзает и складывает пальцы в замок. Антон знает, как давить на совесть, но ему это не помогает.       — Я скажу Арсению Сергеевичу, что не буду танцевать, и уйду домой, — девушка подрывается, отряхивая юбку, на что Антон недовольно вздыхает и хватает её за предплечье. Не этого он добивался. Говорить с подростками ужасно сложно, потому что не знаешь, какое слово они воспримут в штыки, а какое просто пропустят мимо ушей.       — И будешь в сторонке сидеть вся такая красивая и нарядная, пока остальные танцуют? — Антон встаёт, стараясь лишний раз не кряхтеть. Может, так у них получится словить контакт, иначе Маша подумает, что он совсем старик и сбежит от него куда подальше. — А нет, не одна, с Ваней вместе. Хочешь вам обоим праздник испортить?       — То есть это я виновата? — и снова мимо. Антон с этой девчонкой и правда будто на американских горках. Хотя нет, там ты можешь понять, когда кричать во всю глотку на резком спуске, а когда отдыхать на подъёме, а здесь нет. Это скорее сапёр без банальной логики — никаких цифр, только серое поле и надежда не наткнуться на мину. — Опять он всё портит, а я остаюсь крайней. Знаете что? Я устала и не собираюсь играть с ним в эти игры. Может меня больше не жалеть — я лучше посижу весь последний звонок в стороне, чем буду танцевать с этим козлом!       — Маш, спокойно, не кричи, — поднимая руки вверх, Антон и правда сдаётся. Ну, не знает он, как успокаивать разозлившихся девочек. Его последний опыт закончился плохо. С мальчиками тоже беда — тут либо по жопе получишь, либо Арсений потом будет обижаться ещё дня два и снова молчать. По-другому подобное не решается, так что лучше бы дать Маше остыть, но Антон не может подвести Арсения. — Ты злишься — это нормально, но давай ты не будешь приносить груз ваших личных отношений с Ваней на репетицию. Типо личное не публичное и всё такое. Не нужно подводить других, если он тебя за косичку дёрнул.       — Вы ещё и смеётесь? — Маша сжимает кулаки так грозно, что Антон чувствует реальную опасность. Будет позорно оказаться побитым девчонкой. — Нет у нас ничего личного. Нет! А вы, перед тем как советы раздавать, лучше со своими отношениями разберитесь!       — Что, прости? — вот сейчас у Антона холодок по коже. Не стоит просто так подобными словами разбрасываться. Шаст не знает, что девушка имеет в виду, но ему заранее это не нравится.       — Что слышали. Вроде взрослые люди, а в голове хаос. Не советуйте мне того, чего сами разграничить не можете, — цепляя упавшую из-за резкого падения сумку, Романова накидывает её на плечо и сбегает по ступенькам ниже. — И вообще, — она разворачивается, поднимая руку вверх, — не лезьте не в своё дело. От Арсения Сергеевича я бы ещё приняла подобное, но вы нам никто, так, весёлый препод и не более.       — Маш! — Антон не успевает ничего сказать в ответ — девушка быстро сбегает вниз и хлопает тяжёлой дверью входа в основной корпус второго этажа. Ну всё, Антошенька, считай, что миссия провалена. Причём полностью. Ты не только не вернул девушку, но и наслушался от неё всякого. Хорошо, что приличного. Не зря это дети Арсения. Такого знакомого ощущения безнадёжности от слов Антон давно уже не чувствовал. Арсений быстро к нему прикипел, дети, казалось, сделали это сразу же. Неприятно, но слова, сказанные на эмоциях, — не главное, а вот будущие объяснения перед Арсением — очень даже.       И, возможно, Антону стало стыдно именно в тот момент, когда он столкнулся с непонимающим взглядом голубых глаз. Дети уже похватали свои сумки и встретили его ещё на входе в актовый зал, а Арсений нет, остался сидеть с отдыхающей от детского шума Ирой в маленькой комнатке и ждал, пока Антон вернётся с Машей. Арсений бы её обнял, погладил по голове и сказал, что он попытается что-нибудь решить. Маша высокая, красивая, длинноногая, так что поменять её с той же Кариной будет несложно. Даня выше Вани и шире в плечах, но Маше труда не составит привыкнуть к нему. Карине тоже, она вообще здесь только ради партнёра и общего антуража — сторис в инстаграм сами себя не снимут, знаете ли, а воспоминания о последнем школьном году должны навсегда остаться в закреплённом её аккаунта.       Все мысли ломаются, как только Антон разводит руками и смотрит хуже побитой собаки. Теперь у Арсения две проблемы — Маша и Антон, который уже начинает загоняться. Он не любит подводить людей и жутко боится подобных моментов. И как вот ему объяснить, что всё в порядке, что Арсений всё решит и Антон не виноват. Непонятно, чем в итоге у них всё закончилось, но Шаст сел рядом и сказал, что они немного повздорили — точнее Маша умудрилась обидеться и на него. А потом убежала. Антон не стал её догонять по понятным причинам, хотя сейчас думает о том, что лучше бы догнал, схватил и повёл к Арсению, чтобы тот поправил всё то, что Антон, как обычно, порушил.       — Поехали домой, — Арсений говорит тихо, почти на ухо, чтобы Ира не услышала, а затем прощается с ней и уходит. Антон ждать себя не заставляет — тут же вскакивает со скамейки и идёт следом. Видит, что Арс что-то печатает, но старается не думать об этом. Понятное дело, он пишет Маше — именно ей, а не её маме, потому что Арс не предатель, а рыцарь-защитник.       Антон старается не зацикливаться на том, что всё испортил. В который раз. Снова. Хотя тут больше подошло бы «всегда», потому что дома он разбивает кружку, проливая чай на только вчера вымытую идеально серую плитку. Осколки чашки в виде головы Шрека — его любимой — разлетаются во все стороны, а Антон просто стоит и смотрит, как его носки намокают в луже чая. Блять. Ничего не скажешь, просто охуенный день. И явно не его, потому что настолько всё идти не так просто не может. Арсений приходит на звук, нежно касается плеча и взволнованно спрашивает, в порядке ли Антон. Он-то в порядке, а вот сам Арсений явно нет, потому что стоит босиком рядом с осколками и тормошит его. Антон не находит в себе слов, только разворачивается и обнимает Арсения. Стискивает так сильно, что тот пару раз хлопает его по спине, прося быть помягче, а потом просто стихает. Руки кладёт на шею и давит на затылок, чтобы Антон наклонился и уткнулся лбом ему в плечо. Шаст чувствует сырость, боится, что Арсений поранится, но не отстраняется. Стоит и глубоко дышит, пытаясь понять, что изначально пошло не так.       Вроде бы день начинался вполне обычно — утренние объятия после первого будильника Арсения, затем ещё сорок минут крепкого сна, тормошение за плечо, зевок, зубная щётка, бритва и горячий завтрак только с плиты вместе с чёрным чаем. Антону кофе не помогает взбодриться, а вот крепкий чай с двумя ложками сахара — очень даже. Картина сонного Арсения, потягивающего свою законную порцию кофе, становится привычной, но от этого не менее трепетной. Антон протягивает ладонь, переплетает пальцы и смотрит так, что даже слов не подобрать.       — Прекрати на меня смотреть так, — Арсений подпирает щеку рукой со всем недовольством, на которое только способен в восемь утра. Его ресурса не хватает — зарядится только ближе к середине первого урока и давай раздавать всем заслуженных пиздюлей за пропущенные запятые.       — Как?       — Ты знаешь.       Антон не хочет переставать, но отпускает Арсения, перешагивает один из самых крупных осколков и говорит, что он идёт в душ и спать. Ещё и десяти нет. Арсений оборачивается, смотрит долго, но ничего не говорит. Ему нужно прибраться на кухне, закончить с делами и пойти в кровать к Антону, чтобы забраться под одеяло и почувствовать, как его привычно обвивают горячие руки, заползая под футболку, и прижимают к себе. Арсений давно уже не греется под одеялом — только от Антона. И сейчас его печку следует оставить в покое, чтобы она переварила все веточки, которые в неё попали. Арс не знает, что именно нужно сказать, чтобы Антону стало лучше. Ещё по приходе домой сжал его ладони в своих и спросил, хочет ли тот поговорить. Антон покачал головой, сказал, что это всё пустяки и Арсению не стоит забивать свою светлую головушку. Ага, конечно, так он и послушался. Не может Арсений оставить Антона вот таким — грустным, растерянным и глупым. Глупым, потому что думает, что он во всём виноват. А это не так. Может, чуть-чуть, но что можно было ожидать от подростка, который перед этим разозлился и думает, что весь мир настроен против него?       Арсений обязательно поговорит с ними обоими, но только завтра — Антон привычно прижимает его к себе и целует в плечо. Не спит. Значит, думает. Если бы хотел спать, то давно бы видел сны, где купается в пивном море с солёными рыбками — ему обычно только такая ерунда и снится. Арсений разворачивается и аккуратно касается губами сначала носа, а потом и губ. Антон что-то мычит и загребает его под себя. Ему сейчас нужно это — быть рядом с тем, кого он боится обидеть, задеть, кому боится сказать что-то не то. Антон больше всего на свете боится подвести Арсения, но понимает, что это невозможно. Арсений всегда простит его и примет обратно. Он нереальный, будто сбывшийся сон, и Антон не знает, за что заслужил такое отношение.       Ещё больше не понимает, когда на следующий день находит на своём столе записку. Ещё до обеда её не было. Интересно. Антон не закрывал свой кабинет — девятый класс попросился посидеть тихо-мирно и порубиться в какую-то настольную игру. Антон разрешил и оставил часть своих вещей, привычно решив, что самое ценное здесь он и ничего более. Ему даже не нужно спрашивать у детей, кто сюда заходил. И так понятно — знакомый жёлтый стикер, сложенный пополам, выглядывает из-под его айпада. Беженец из блока, один из которых лежит у Арсения на рабочем столе в кабинете.       Второй — дома, причём запечатанный, потому что для ежедневника Арс использует прозрачные стикеры, что ему подарили девчонки, заказав сразу целую партию из всем нам знакомого китайского магазинчика. Арсений любит, чтобы всё было идеально с ноткой эстетики. А Антон любит его, поэтому не может не улыбнуться, аккуратно вытаскивая записку. Он присаживается на стул, отталкивается ногами от пола, делая один круг, останавливается и всё же решается раскрыть стикер. Сердце заранее замирает где-то у самой глотки, спирая дыхание. С Арсением по-другому себя чувствовать нельзя: даже волнение оставляет после себя приятный мокрый след. Как на щеке. Не у Антона, конечно, он не плачет, просто пытается подобрать аллегорию. Он в литературе плохо разбирается, зато в любви и признательности ему равных нет.       Антон пробегается по ровным витиеватым строчкам быстро, перечитывает раз, второй, третий. Заканчивает на четвёртом и прячет записку под чехол телефона. Потом переложит в одну из книг или найдёт более укромное место, но обязательно сохранит. Для него каждая записка от Арсения сквозит нежностью, заботой и беспокойством. Беспокойством об Антоне, за него, из-за чувств к нему. Вариантов много, но исход один — Шаст встретит Арсения после уроков и крепко обнимет в каком-нибудь тёмном уголке коридора. Можно творить что угодно, пока нет камер, которые хотят скоро повесить. У них не гимназия, а умный дом какой-то. Большой такой, запутанный, но дом. Немного хуже их с Арсением квартиры, но Антон не может не любить то место, которое свело его с тем, кто крепко занимает все мысли. Шаст думает о том, что не должен так часто волновать Арсения по пустякам, но тут же себя одёргивает. Он не пустяк. Он что-то важное. От понимания этого становится ещё теплее, и Антон охотно соглашается присоединиться к игре. Ну, задержатся они чуток, и что? Шаст знает много ковбойской лексики, так что и здесь ему есть, чему научить девятиклассников, раз детей Арсения ничему научить так и не смог.       Маша у него из головы не выходит. Ещё бы, Антон правда не знает, как исправить всю ситуацию и надо ли. Он не обижается на девушку, скорее считает, что сам сплоховал, потому что с подростками надо быть нежнее и не давить на открытые раны, даже если эти детские чувства мимолётны и легки. Антон помнит себя семнадцатилетним, когда каждый день, будто целая жизнь, а первая любовь, оставившая после себя лишь разбитое сердце, — главное событие, о котором непременно надо рассказать. Помнит, как мама нежно улыбалась ему, а отец смеялся — было обидно. Антон считал себя достаточно взрослым для первых настоящих чувств, которые быстро вышли из головы.       Одиннадцатый класс, как ни крути, переломный момент в жизни каждого. Год первого этапа взросления и понимания чего-либо. Антон должен был отнестись к всей ситуации с Машей более серьёзно, а не желать показать Арсению, что он тоже может ладить с его детьми. Оказывается, не может. Маша, наверное, права — Антон всего лишь учитель, малознакомый и местами непонятный, который странным образом влился в их уютное семейство. Здрасьте, я ваш дядя. Или кем он там приходится? Надо будет поинтересоваться у Арсения на досуге. Если, конечно, тот не подумает, что Антон окончательно слетел с катушек.       Вряд ли Арсений смог подумать о чём-то подобном. Вся ситуация с этой нелепой ссорой показалась ему зябкой и неуютной. Он не винил Антона — у того явно нет опыта разговора с подростками, у которых шалят не только гормоны, нервы, настроение и прочее, но и мысли, эмоции, чувства. Подросток — бомба, и иногда даже он, с опытом за плечами, не знает, какой провод нужно обрезать, чтобы не спровоцировать истерику. Но у Арсения выбора не было: Антон не хотел рассказывать всю историю, а Маша ходила грустной и злой. С кем-то из них надо было поговорить, а потом устроить очную ставку и заставить схватиться мизинчиками, проговаривая священное «мирись-мирись». Воплотить такой план в жизнь почти невозможно и к тому же глупо. Арсению не стоит лезть в эту ссору слишком открыто. У него был вариант оставить всё как есть, но Арс его быстро отмёл — не хочет он ссор в семье. И недомолвок тоже, поэтому первым его шагом была записка — Арсений умел затрагивать все тонкие струны души Антона. Потому что любил, беспокоился, ценил и верил до конца. Ему и в него. Иначе нельзя было — Арсений максималист. Он всё делает и чувствует на максимум, будто кто-то сверху выкрутил регулятор мощности вправо и до победного.       — Маш, задержись на секунду, — после первого шага — когда-нибудь Арсений украдёт что-то из кабинета Антона и будет с ехидной улыбкой смотреть, как тот прерывает каждый ящик, но пока ему это только на руку — последовал второй. Арсений всё же решил поговорить именно с Машей. Не потому что с ней проще, — даже наоборот — а потому что девушка в его зоне ответственности. Арсений беспокоился о ней так же сильно, может, немного иначе, но своих детей он в раздрае чувств оставить не мог.       — Я не буду извиняться. Вы учили говорить правду и стоять на своём, я так и сделала, — Маша скрещивает руки на груди, сразу защищая себя. Естественно, она знает, о чём с ней хотят поговорить и дурочку из себя строить не собирается. Умная и гордая.       Арсений мягко улыбается и кивает в сторону первой парты. Маша хмыкает звонко, но всё же послушно присаживается и отводит взгляд в сторону. Хотя бы от неё Арсений должен узнать примерную картину произошедшего. Ничего расследовать он не будет — ему незачем. Перед ним ещё шесть лет назад стояла одна единственная задача — вырастить двадцать восемь детей, отданных в его распоряжение. Вырастить добрыми людьми. Самостоятельными. Пришло время взрослеть и перешагивать через собственную гордость и моральные устои. Иногда нужно, чтобы не обидеть действительно близкого нам человека.       Арсений видит, как его дети относятся к Антону. Он для них стал частью семьи ещё до того, как Арсений его принял и попытался понять. Они почувствовали в кудрявом англичанине свой дух, признали и окутали своей ученической аурой. Антон не раз говорил, что ему очень повезло прийти работать в школу и сразу попасть на такой класс, в котором хочется делать и думать, в котором не просто сорок минут просиживает драгоценное время. Он нашёл силы научить, а дети нашли уголок тепла и кабинет, где можно выдернуть свой мозг из привычной школьной рутины. Антон важен для каждого ребёнка, хоть и думает об обратном. И доказывать ему это Арсений не собирается. Сам должен понять, что давно уже не какой-то дядя с улицы, а близкий и любимый. И для Арсения, и для одиннадцатого «А», у которых от одного его появления глаза горят. Арсений не может не ревновать, но принимает Антона со всеми его странностями. Поэтому и считает нужным медленно и спокойно поговорить с Машей, никак не реагируя на её выходки. С ней только так можно и нужно, чтобы она завелась окончательно, взорвалась и затихла, а затем шмыгнула носом, подошла ближе и извинилась. У Арсения есть для Маши мешок терпения, а значит, и у неё должны быть силы, чтобы признать свои ошибки.       — Энтони, можно? — девушка стучит костяшками по косяку двери. В кабинете только Антон, который, согнувшись в три погибели, сосредоточенно смотрит в свой айпад. Вообще он ждёт, пока Арсений напишет ему, что он закончил, чтобы после ещё одного боевого дня поехать наконец домой и расслабиться. Времени зря не теряет, проверяет эссе, кстати, именно одиннадцатого «А». Маша умеет вовремя приходить.       — Да, Маш, проходи, — Антон откладывает в сторону стилус и нервно поправляет чёлку, сбивая солнцезащитные очки. Забыл, где их оставил. К счастью, они не падают, а только больно бьют по носу. Маша робко улыбается и подходит ближе. Антон тут же встаёт и облокачивается о рабочий стол. Угол неприятно упирается в поясницу, но стоять ровно Антон не умеет.       — Я это, извиниться хотела, — слегка хмуря брови, Маша сплетает пальцы и покачивается на носках. Видно, что ей неловко. Вообще она до последнего не хотела говорить, однако Арсений Сергеевич умеет одним взглядом вверять в голову нужные мысли. Отправляет метаморфозы совести и взывает к уважению. Ладно, пять минут позора и отчитываний от Антона Андреевича ей погоды не сделают, зато совесть будет чиста. Дальше учителя пусть сами разбираются — это уже совсем не её дело.       — Всё в порядке, ты права, мне не стоило влезать, куда не надо. Это ты прости, ладно. I overstepped the mark a bit, my bad, — Антон крутит кольца и чувствует съедающую атмосферу неловкости. Ужасно. Он даже теряется немного, потому что чувствует некоторое родство с Машей. Такое, знаете, эфемерное, но остро ощущаемое.       — Так-то да, — девушка пожимает плечами и Антон не может сдержать смешка. Немного нервного, правда, но с ним приходит какое-то облегчение что ли. — Но мне не стоило говорить про вас все эти грубые слова. Вы крутой, честно. Наверное, precious подойдёт больше. И я не считаю вас чужим, всё же вы с Арсением Сергеевичем заботитесь о нас. Правда в том, что вы не обязаны, но… Не знаю, я не понимаю ваших мотивов, но вы нереальный какой-то. Никогда не встречала учителей вроде вас, так что, простите меня, ладно?       — Прощу, только если ты тоже меня простишь. Согласна? — Маша кивает, наконец спокойно выдыхая. Она своё дело сделала и получилось менее неловко, чем она ожидала. Хорошо, что Антон Андреич не начал ей читать нотаций, наверное, будь оно так, она бы даже слегка разочаровалась в нём. Нет, она заслужила, просто, англичанин ей казался необычным, точнее даже вырывающимся из рамок привычного. Да, что-то вроде этого. От Арсения нравоучения Маша привыкла получать — не первый раз она огрызается на преподавателей, но вот от кого-то другого — нет. Ей командовать только мама может и Арсений Сергеевич. Никто больше. — И ты права, я не должен, но вы дороги мне. Всем скопом, даже французская часть, с которой я вижусь реже. Можно сказать, что вы — те, с кем я больше открываюсь и чувствую себя free and easy. Так что я хочу заботиться о вас. У меня нет замашек Арсения Сергеевича, но я тоже несу ответственность за вас.       — Пусть будет так, — не понимает, но принимает. Маше трудно понимать взрослых, хоть ребёнком она себя и не считает. Девушка явно чего-то в этой жизни не постигла, но думать про это ей не хочется. Лучше взрослеть потихоньку, меняться как-то, чем пытаться преуспеть во всём и сразу. Она разберётся со всем и со всеми, только немного позже.       — Let bygones be bygones? — Антон протягивает девушке ладонь, на которую та смотрит в нерешительности. Ладно, может, это и лишнее.       — Let, — Маша отталкивает его руку, подходит ближе и обнимает. Вау, ладно, Антон не ожидал подобного. Конечно, не все дети Арсения сущие недотроги, но всё же. Это… Приятно? Да, наверное, именно так. Антону сложно охарактеризовать то, что чувствует, но он аккуратно обхватывает узкие плечи девушки, притягивая её к себе поближе. Та, хоть и достаточно высокая, но упирается носом куда-то в центр груди. — Спасибо вам, — тихо, трогательно. Благодарность пролетает, не оставляя за собой следа, будто её и не было вовсе. Солнце греет спину, пробиваясь сквозь жалюзи.       Маша отстраняется, встряхивает руками и смотрит Антону прямо в глаза. Тот улыбается ей, всё ещё крепко сжимая девичьи плечи, а затем отпускает. И не чувствует никакой злости, обиды или жгучей вины. Ничего. Маша поправляет волосы, коротко прощается и разворачивается. Вскоре скрипит дверь, и Антон остаётся один, продолжая облокачиваться поясницей о стол. Он поворачивает голову в сторону, поправляет очки и смотрит в окно. И правда после ссоры так полно, так нежно возвращенье любви и участья. Арсений в который раз прав оказался. Удивительно даже.       — Ну что, домой? — лёгок на помине. Антону даже поворачиваться не нужно — по голосу любимого человека узнать вовсе нетрудно.       — Домой.