Международная яма

      Время всегда было недосягаемым явлением, которое меняло свой ход так, как ему хотелось — своенравно и всегда неожиданно. У каждого ведь бывали моменты, когда жизнь будто останавливалась. И нет, позади ничего не взрывалось, словно вы вдруг попали в какой-то крутой боевик. Нет, просто всё вокруг замирало, в ушах раздавался звон, и вы понимали, что сейчас, именно сейчас, а не когда-то потом, вы по-настоящему счастливы. Тонкое мгновение, которое поймать невозможно. Всё быстро возвращается на круги своя — машины гудят, дети весело смеются, а голубь рядом с вами курлычет, прощаясь, и улетает по своим делам. Вроде ничего и не произошло, но ваш взгляд сталкивается с чужим, вы улыбаетесь и понимаете, что, может быть, и правда счастливы. Прошедший миг не повторить, но осознание того, что он был, греет сердце ещё очень долго.       Но что на счёт другой ловушки времени — скорости? Удивительно, но с каждым годом время будто течёт быстрее. Как по щелчку пролетают месяцы, и вот за окном уже не противный ноябрь, а светлый и романтичный май, что за пазухой хранит успокоительное. Время не останавливается, не замирает, не спрашивает разрешения и лишь создаёт иллюзию того, что человек может как-то им управлять. Чушь.       Антону, курящему у открытой форточки, всё это казалось донельзя знакомым, но иронизировать на этот счёт он не собирался. Сам не понимал почему, но в последнее время стал всё чаще просыпаться по ночам и, устремив задумчивый взгляд в ясное небо, — а ведь на часах три ночи, только без этой самой ночи — думать. Полезное дело, особенно когда предусмотрительно накрываешь своего парня сложенным вдвое одеялом, чтобы он не вскакивал из-за пропажи тепла. Умно, да? Ночью голова Антона генерирует массу гениальных идей. Вообще он любит Арсения, любит проводить с ним время, но иногда ему просто необходимо сесть и залипнуть на мигающий фонарь. Может, это азбука Морзе? Как говорится, служба спасения, спасите-ка… Весь этот мир и Антона вместе с ним, потому что он не может отказать себе в таких вот небольших вылазках с сигаретой в руке.       Позади слышится шорох, и значить это может лишь одно: его полуночный мозг не такой уж гениальный. В шею утыкается холодный нос. Антон не оборачивается, но улыбку давить не собирается. Ладно. Раз Арсений его нашёл, то будут вместе рассуждать о том, как быстро течёт время и как всем его чертовски не хватает. Слабо освещённая кухня и пар, поднимающийся из носика чайника, подходят для этого как никогда. Всё равно завтра никуда не надо, — ох уж эти священные выходные — и можно сделать несколько свободных вдохов, не смотря на часы. От этого время идти не перестанет — та ещё сука, оказывается, с которой не примиришься никогда.       Весной особенно — время летит, как сумасшедшее. Улицы становятся зеленее, лопасти катеров разрезают водную гладь каналов, а ветерок гонит розовую панамку подальше от её хозяйки. В Петербурге спокойно не бывает — долгожданный май тому подтверждение. Он прокрался в этот чудный город, чтобы разразиться в нём бурей. Бурей любви, чувств, зелени и цветов яблонь. Арсений совершенно не заметил момент, когда страница его ежедневника перевернулась, оповещая о наступлении последнего месяца весны.       Несмотря на всю свою педантичность, он иногда мог забыть о том, какой сегодня день недели или число, месяц, да даже год. В облаках Арсений умеет витать покруче Антона, который взял на себя роль напоминалки в телефоне и искренне считал, что справляется с этим лучше. Целовал прямо в складку между нахмуренных бровей и шептал о том, что сегодня понедельник, но они могут поспать подольше. Майские праздники — прославленная на всю страну отдушина. Жаль, что даже они не смогли спасти постепенно разрушающееся настроение Арсения. Он перевернулся на другой бок, натянул маску для сна обратно и сделал вид, что спит. Антон ему не поверил, но смиренно уткнулся носом в одну из родинок. Не спина, а целая вселенная.       В голове такая же — сложная и запутанная. Вообще, в отличие от встревоженного происходящим Арсения, Антон всеми фибрами души ждал первомай, чтобы целый день ходить и ухахатываться с шутки про даздраперму. Арсений закатывал глаза, фыркал, но не мог не любоваться Антоном, который отпустил себя, растрепал кудри и задышал свободнее. Удивительный человек — в мае для него каждый закат становился ярче, а мир сиял мириадами искорок. Антон привык, что этот период в его жизни создан для любви, и чувствовал, насколько сердцу эта любовь нужна. Он зажимал Арсения в крепких объятиях, шептал на ухо нежности и улыбался, скрашивая очередной будний день. Раз за разом отвлекал от мыслей, хоть и сам думал не меньше. Но ему можно — он только философствует по ночам и пытается понять, как время остановить, чтобы подольше сидеть рядом с любимым человеком и дышать запахом листвы, щедро политой дождём. Даже холодным май в радость.       Но с его приходом хорошо было, кажется, только Антону. Он по-прежнему тонул в работе, и в гимназии жуть как ныл о том, что вынужден сидеть в сыром колодце, пока на улице солнце и пахнет свободой. Арсений не разделял его феерии вполне резонно — конец учебного года уже не маячил на горизонте, а со скоростью света летел к нему, пугая. В один из вечеров он поймал себя на мысли, что просто не верит. Не верит в то, что одиннадцать лет школьной жизни его детей и семь их совместных могут вот так просто закончиться.       Догорает в костре уголёк с меткой «11А», и вместе с ним нервная система самого Арсения, который стоит во главе этого клина из пташек. Меньше месяца до экзаменов, меньше трёх недель до последней трели звонка. С тополей уже опали все почки, а парки окрасились броской зеленью. Неделя резкого тепла одурманила, заставив поверить в чудо. Желание жить спряталось на кухне тихой ночью, когда кроме шума ветра и тёплых рук у шеи ничего больше не нужно. Арсению хотелось отыскать механизм управления временем и остановить его. Какие-нибудь магические часы, стрелка которых могла бы «случайно» заклинить. Тогда бы он навсегда остался рядом с Антоном, уткнулся бы ему в шею и не переживал о том, что ему скоро выпускать параллель одиннадцатых классов. Где есть и его класс. Это пугало больше всего.       К сожалению, Арсений, по его скромному мнению, оказался недостаточно гениальным, чтобы придумать, как ему остановить или хотя бы замедлить время. С ночных посиделок прошла неделя, пятно на футболке — Антон никогда не был аккуратным — высохло, а все праздники, когда-то лишь стоявшие на пороге, прошли. Впереди было много работы, бумажек, холодный ветер и шум. Арсений плохо справлялся со всем этим. Хуже, чем ожидал. Он оставался отстранённым и пытался найти в своём переполненном графике время, чтобы осознать скоротечность этого самого времени. Получалось плохо. Оно ускользало сквозь пальцы, трясущиеся от перенапряжения, тревоги и стресса, который перестал скрываться за каждой рабочей мелочью, а вылился с лихвой.       Арсений не знал, что делать, — антидепрессанты снова перестали помогать, успокоительное — тоже. Казалось, они работают только тогда, когда проблем нет вовсе. Арсений не хотел замечать постепенных изменений — ему нужно было всё и сразу, иначе зачем вообще он тратит на таблетки деньги, а на посещение психотерапевта время? Не помогал и айс латте, принесённый Антоном перед уроками, не помогали заботливые касания на переменах, не помогали поцелуи в нос. Голова пухла от негативно окрашенных мыслей и игнорирования светлых пятен жизни.       Одиннадцатиклассники продолжали смотреть на Арсения, как на маяк, были потеряны и подавлены не меньше его. Они устали — выдохлись перед самым финишем. Арсений видел, как им тяжело, и изо всех сил пытался натянуть на лицо улыбку. Кривую, но поддерживающую и тратящую на это последние силы. Годовая накопившаяся усталость явно отражалась на лицах детей, которые хотели поскорей выпорхнуть из этого гнёздышка, с годами начавшего напоминать тюрьму. Им хотелось не выпуска, а жаркого лета и отдыха, хотелось света и тепла, и чтобы на велосипеде по деревенской дороге через луг. Никакие сценарии звонка и репетиции не дарили большего разочарования, чем майская школа, когда в кабинетах душно не только из-за жужжащих преподавателей, а на улицу хочется буквально каждую секунду. Туда, где любовь к жизни гуляет с ветерком под ручку и пробуждает желание относиться к жизни и людям в ней проще.       Пожалуй, за это Антон и грезил маем. Каждый день начинал с того, что подходил к окну и улыбался. Поющим птицам, дяде-дворнику, что, пока дремлет притихший Северный город, сметал песок и остатки былого вандализма. Свою улыбку Антон дарил Арсению, который в это же раннее утро стоял, оперевшись бёдрами о столешницу, и пил кофе, утопая в мыслях. Он обвивал руками родные плечи и целовал в шею, пытаясь вернуть любимого человека обратно в этот мир. Плюсов в нём мало, конечно, но все мы слабы, когда целуют в шею. Арсений не исключение, поэтому позволял себе не думать о пугающе плохом те двадцать минут, пока они завтракают, а просто смотрел в зелёные глаза или разглядывал веснушки на румяном лице, гадая, как сильно может к себе тянуть человек. Никакие проблемы в этот самый момент не имели силы. И вот это настоящее волшебство, а не глупые игры со временем.       Глядя на своего парня, Арсений пробовал так же. Пробовал стоять, облокотившись о фасад парадной, и смотреть на парочку воробьёв, что резвятся в свежей луже от долгожданного ночного дождя. Он ждал Антона всего пять минут, но успел словить нотку эстетики в таком времяпрепровождении, хоть ему это и не помогло. Тревожность от каждой минуты без дела лишь росла, а волнение копилось комом в горле. Тоской покрывались альвеолы легких и мешали спокойно дышать. Газонная трава на набережной становилась всё ярче, цветы, заботливо высаженные бабулями в палисадники, радовали глаз, пока лицо Арсения делалось мрачнее. От банальной человеческой усталости опускались руки.       К маю все измотались, и четыре дня отдыха нисколько не помогли — добрую половину этого времени они с Антоном просто спали, укутавшись в два одеяла. Точнее это Антон сначала укутал Арсения в одно одеяло, затем обнял, прижимая к себе, и накрыл их вторым. Дёшево и сердито, зато не нужно включать обогреватель, от которого Антону жарко. Отопление выключили совсем не вовремя — на улице стабильно держались девять градусов, а Арсений из-за постоянного самокопания мёрз сильнее, будто его организм решил окончательно послать всех нахуй и отключить терморегуляцию. Он ходил, спрятав кисти рук в длинные рукава однотонной зипки, и Антон полностью понимал такой настрой, поэтому сам сменил шорты на штаны и нацепил на рубашку толстовку. Сильный ветер это вам не шутки, так что привыкайте утепляться не только в объятиях друг друга, но и тёплыми носками.       Вся любовь, переданная вместе с чашкой чая и кусочком лимона в придачу, облегчала жизнь. Жаль ненадолго: сброс до заводских настроек каждый раз подстерегал у ворот гимназии. Арсений отвлекался на миг, а потом снова уходил в себя. Говорил раз за разом, что нужно просто пережить. Сам не верил, но так оно и было. Страх, такой же липкий, как смола от оставшихся почек пушистых тополей, влезал под вены и впивался зубами в спокойные вечера, когда Арсений посреди диалога устремлял взгляд в одну точку, думая. Он много думал, и в его случае это не шло на пользу. Таблетница стала предметом первой необходимости и не вмещала в себя всю необходимую дозу. Бытие покрывалось мраком, а стопка чеков из аптеки увеличивалась. В один день Арсений просто выкинул их в урну, закинулся снотворным и ушёл спать. Лучшее решение за последнюю неделю.       Антон не мог просто стоять и смотреть на это. Каждый день он цепкими клещами утаскивал Арсения с работы, подальше от навязчивых сомнений и сжатых над пробниками кулаков. Сам не лучше, конечно, но на Арсения, который вот-вот сорвётся, ему было больно смотреть. Антон забирал эту бессловесную панику, выкладывая помидорки черри в сердечко рядом с омлетом, который готовил на обед. Он говорил и заставлял Арсения говорить, вытаскивая из души всю едкость, лишь бы разгрузить умную голову. За это Арсений благодарил тихим мычанием куда-то в ключицы перед сном, потому что мягкие поглаживания расслабляли, а сам Антон в нужный момент стягивал с него тонкую оправу очков, откладывая те на тумбочку. Глаза у Арсения болели всё сильнее, поэтому он оставлял по поцелую на каждом и уговаривал не надевать линзы. Арсений и так красивый — Антон любовался им перед сном каждый день, гладил проступившие скулы, щекотал под подбородком. Арсений похудел, что не стало сюрпризом — каждый день он мало ел и нагружал себя до такой степени, что ровно в десять часов отрубался. Антон сползал на подушку ниже, поправлял одеяло и брал в руки планшет, чтобы работать, пока его нервозная любовь рядом ворочалась в тревожной дремоте и морщила нос.       Как-то вечером Антон зашёл в зал и увидел Арсения, сидящего совершенно безразлично — закрыв лицо руками, будто нет в нём жизни вовсе. Таким погасшим он выглядел. Ещё через долю секунды послышался приглушённый рык, в который вместилось и недовольство, и негодование, и грусть, и желание кричать так, чтобы заложило уши. Тогда Антон понял, что Арсений дошёл до предела, поэтому без каких-либо звуков и ничего не спрашивая подсел со спины и обвил руками торс, сильно-сильно прижимая к себе. Арсений пытался отпихнуть его и прикрыть себя «не такого», не открытого до любви, но сдался, когда понял, что Шаст его ни за что не отпустит, задышал часто и опустил голову на плечо под натиском груза эмоций. Нельзя так, чтобы один человек вывозил на себе столько. Арсений принял помощь — домашний уют и большие руки, которые развернули его от пестрящих букв к искренним зелёным глазам. Эти же руки огладили бока и утащили в объятья, полностью прочувствовав несколько всхлипов и усталый выдох, выбитый из лёгких в пухлые губы. Антон не ждал ответа, Антон любил, даря Арсению немного безопасного места, где нет назойливых правил — лишь комфорт и мерное дыхание.       Арсений был не в силах романтизировать свою жизнь, но забота разбивала его сердце каждый божий день, заставляя думать больше о себе и о том, что его любят, что он на своём месте и в кои-то веки ничего никому не должен. Хоть где-то его примут таким, — сонным и растрёпанным с красными слезящимися глазами — и всё равно будут гладить бока, задирая футболку, и целовать в мочку уха, обжигая дыханием. Антон его любить будет даже нервным и грустным, подарит коробочку с бантиком, наполненную своей радостью, и скажет, что в супермаркете у дома Арсовы любимые ягодные лукошки по скидке и он взял шесть упаковок, чтобы хватило на подольше. И это заставит Арсения улыбнуться, встречая того на пороге квартиры, стянуть забавные солнечные очки и тут же напялить обратно, напористо целуя.       Такие мелочи дарят веру в жизнь и слегка мнут священный десерт. За это потом Антон получит, но смиренно выдержит. Он один виноват в том, что Арсений тонет в нём настолько, что не замечает, как пакет с продуктами между ними трещит по швам. И как только не стыдно набрасываться на человека прямо у порога! Но Антону всё равно — пусть Арс его шутливо ударяет кухонным полотенцем, пусть тихо говорит о том, что у него закончились батончики, целую коробку которых они покупали на днях, пусть улыбается и закатывает глаза, только бы не грустил и не уходил в себя. Антон такие моменты не любит. Арсения — всегда, а вот на чувство безысходности у него аллергия.       Как и на переработки, коих в последнее время слишком много. Самыми сложными месяцами в учительской жизни всегда были сентябрь и май — в начале рабочего периода надо завести себя на целый год работы с десятками бесцельных подпунктов. В конце же менталка подкидывает желание насладиться теплом и отдохнуть, хотя работа копится, не останавливаясь ни на минуту. Уже собралась в целый архив непросмотренного и непрочитанного, и всё это по большей части из-за банальной заёбанности и такой типичной усталости, что хочется сбежать от неё в какое-нибудь необычное место силы. Вот и не верь потом этим вашим марафонам желаний.       Для Арсения май и так всегда был сплошным нервяком, а в прошлом году он ко всему прочему словил нежданчик в виде чувств, которые сейчас — парадокс — помогают ему существовать в веренице рутины и стресса. Антон одним своим присутствием лечит его, однако далеко не всегда разгружает глуповатыми приколами обстановку. Иногда он даже больше злит, только вот об этом партизан-Попов молчит, потому что это забавляет, несмотря на мимолетное раздражение. Он иногда скучает по ежедневной сводке тупых праздников вроде всемирного дня тунца или Акшаи Тритии, которая ровным счётом никак не относится к русскому менталитету. Видно, Антон тоже закружился, раз стал ограничиваться кошачьими стикерами эмоциональной разгрузки ради.       Сам он на кота ещё больше похож стал, того и гляди начнёт сметану воровать и вестись на маячавшие перед глазами висюльки. У них дома столько цепочек и разноцветных пёрышек, что Арсений без труда найдёт, чем занять этого жирненького Барсика. Хотя ему больше по душе улечься на колени и щёлкнуть пальцами, мол, я приказываю меня тискать, а не работать, и ты ничего мне не скажешь, потому что отказать не можешь. Может, Антон и правда кот, но тогда слишком уж умный, — над словом «смекалистый» он смеялся до топота — чтобы не видеть, как Арсений утром щёлкает своими баночками-скляночками, то заглатывая таблетки одну за другой, то распределяя по отделениям в таблетнице, чтобы не забыть принять их после обеда. Почему-то он стал отворачиваться, когда это делает.       Антон не понимал, к чему это и что Арсения подтолкнуло свои тайны — которые и не тайны вовсе с самого начала отношений — вновь попытаться закрыть непросвечивающей тканью. С эмоциями бывает сложно, и в особенности как-то распознать их у Арсения, что может размеренно думать, даже если вокруг как в фильмах взрываются машины, а толпы людей восторженно визжат. Он весь такой — тянет время, делает пару глубоких вдохов и убирает руки за спину, когда что-то его волнует. А его не может не волновать абсолютно всё. Буквально потому что дети, в ком его душа и часть самореализации, стоят на пороге и вот-вот начнут делать прогоны последнего звонка.       Арсению надо написать речь для сего чудесного мероприятия и периодически приходить на репетиции, но тот смотрит отстраненно и каждый раз отвлекается на телефон или на микроскопические несуществующие пятнышки. Антон пристально наблюдает за ним, но ничего не говорит и не спрашивает, потому что знает, что затриггерит любимого человека, а ему и без этого не комильфо. Сам уже устал придумывать, как бы отвлечь Арсения, который в итоге начинает загоняться снова и иногда даже пуще прежнего. Ведь на эти отвлечения тоже время нужно, а у Арсения его так мало. Он не обращает внимание на то, что большую часть тратит на самокопание и сон, который и не сон даже, а побег от реальности.       По-настоящему он давно не спал — синяки под глазами никогда не были ещё настолько выразительны. Арсений говорил, что это пройдёт, цеплял патчи, что уже никак не могли спасти ситуацию, и отворачивался от Антона. Тот смотрел и понимал, что ему нагло врут. Иногда приходилось силой отбирать у Арсения какие-то там бумаги — Антон не горел желанием разбираться. Один раз они даже поссорились, но Арсений быстро сник и ещё долго извинялся. Антон просил его не делать этого, но тот не слушал — целовал щёки, лоб, подбородок, что-то шептал, а потом всё равно делал по-своему, нарушая обещания.       Но Антон не сдавался — он упрямый и самоуверенный настолько, что не ровён час, Арсений начнёт слушать его, а не делать вид. Да, большие у мальчика амбиции, ничего не скажешь. Антон честно пытался им соответствовать, поэтому смотрел, как Арсений думает о чём-то, и сам думал о том, как разорвать этот порочный круг. Понимал, что это за него может сделать только время, но не хотел просто сидеть и смотреть на то, как Арсений увядает. Он свой цветочек сорвать не позволит, он за него и самого себя не пощадит. Последнее чистая правда — Антон иногда по ночам не спит, но уже не из-за прилива философствований, а из-за ворочающегося Арсения.       Тот угомониться никак не может и мешает. Но Антон не спит не из-за этого. Ему на себя всё равно — Арсений же в это время тоже не спит и злится на себя. Он такого позволить не может — обнимает со спины, прижимая поближе к себе, цепляет кисти, сдавливает, закидывает ногу и велит лежать смирно. После такого Арсений начинает злиться уже на него, пытается ударить локтем, но затем успокаивается и утыкается носом в подушку. Пять минут, и ваш Арсений спокойно дремлет. Антон отпускает его руки, но обнимать не перестаёт. Смотрит в чёрную макушку и думает о том, как сильно его любит и как же ему от этого больно.       Арсений всё угомониться и понять не может. Ну, как так? Не бывает, чтобы человек брал и терпел все его выходки, просьбы свалить куда подальше, только бы не мешался, грубые слова, привычные извинения и грустные глаза. Не может Антон, влюбившийся в него такого окрылённого, ласкового и раскрепощённого, любить его заспанным, с красными, как у наркоши, глазами, растрёпанными волосами и трясущимися руками. Не может быть. Арсений ждёт подвоха, ждёт, когда тот скажет, что им лучше взять паузу, — сразу читайте как: расстаться — что он устал. Скажет и добьёт окончательно. И Антон говорит, только не этот бред сумасшедшего, а как любит, какой Арсений у него сильный и красивый и вообще лучше всех. После этого Арс привычно сжимается и распадается на тысячу маленьких Арсиков, которых Антон собирает в ладошку и кладёт в кармашек — чтобы всегда рядышком, чтобы всегда вместе.       Арсений не говорит, но иногда он специально думает об Антоне, чтобы не думать о том, как в его жизни плохо. Невозможно думать о таком солнечном человеке и не улыбаться. Это Арс сейчас и делает — откладывает очередную стопку листов — он же, ебать, классный руководитель выпускного класса, а не абы кто — и устало откидывается на спинку дивана. Прислушивается. Антона не слышит совсем, хотя знает, что он точно что-то делает в спальне. Или делал. Может, Арс ошибается, и Антон вообще вышел покурить. Такое редко случается, — обычно ему лень сначала спускаться, а потом подниматься на пятый этаж, поэтому он всегда курит на кухне у окна, — но всякое бывает. Арсений не удивился бы, не услышь он хлопок двери. Иногда ему кажется, что он такими темпами пропустит всемирный апокалипсис. Ну и ладно — зомбаки не в его вкусе, а вот деятельные молодые люди ростом под два метра и с русыми кудрями на голове — очень даже.       Про деятельность Арсений не обманывал — ни себя, ни кого бы то ни было. Возможность удостовериться в этом появляется через пару минут вместе с музыкой. Арсений непривычно приосанивается и протирает глаза. Либо у него глюки, либо чувство дежавю, либо Антон снова что-то творит. Он ставит на последнее, но не удивился бы, доведи его внешние обстоятельства до маразма. Впрочем, он скоро узнает, в чём дело. Звук движется к нему сам, и вот в дверном проёме уже стоит Антон, держа колонку и мотая головой туда-сюда. Он словно в клипе ведёт рукой, очерчивая невидимые просторы, и затем изображает себя поющего, пока Арсений непонимающе и как-то вопросительно подаётся плечами вперёд, роняя из пальцев ручку. А можно переставить фишки? Арсений всё же уверен, что у него глюки, потому что в трезвость своего парня хочется верить до последнего. Сложно, но очень хочется.       — Вот и всё, — задушевно начинает Антон, подходя ближе. Присаживается рядышком и вцепляется в плечо Арсению, который сомневается теперь и в собственной трезвости. На здоровую голову такое почудиться не могло. Он точно в психушке валяется под транквилизаторами. — Неплохая получилась история, интересная, весёлая, порой немного грустная, а главное поучительная, — всё ясно, вдохновение заиграло в юной душе после сокращённого рабочего дня. Ну, как сокращённого… Если бы у Антона не забрали два последних класса с уроков на мероприятие, то он был бы обычным, но тот уехал домой раньше обеденного потока и за время, пока Арсений проторчал на кафедральном восседании-заседании, успел сделать пиццу. Да, из готового магазинного теста, зато раскатанную в форме сердечка. Потрудился из колбасы вырезать две буквы «А» и специально оставшиеся кругляшки положил прямо так. Сказал, что в этом больше эстетики, чем в видео, где делают заказ в старбаксе и показывают, как капучинатором просто бултыхают в стакане молока. — Она научила нас быть смелыми и не бояться вызовов, которые нам готовит жизнь. Помогала нам добиваться поставленных целей, несмотря ни на что, — Антон приобнимает Арсения и устремляет взор ввысь. Этими самыми словами, потому что выглядит сейчас как рядовой советский колхозник с плаката, что смотрит в светлое коммунистическое будущее, которого попросту нет. — Но самое главное, что у этой истории счастливый конец.       — И что это было, а, Огузок? — как только музыка стихает, Арсений сбрасывает со своего плеча руку Антона. Ну, и что он делает? Своими кривляниями только раздражает. Ещё и с кольцом этим… Арсений прекрасно знает, откуда ноги растут — раньше Антон, придя с работы, скидывал с себя абсолютно все украшения, чтобы руки отдыхали, а теперь что? Кольцо на безымянном пальце даже не снимает. Столько шуток про это было, что Арсений даже пожалел о том, что подарил его. Правда, когда Антон узнал об этом, то поник и весь вечер к себе не подпускал. Он относится к этому куда серьёзнее Арсения, хоть и не отказывает себе в удовольствии подразнить слащавым прозвищем. После такого его муженёк злится, но ластится и извиняется, прекращая бубнить.       — Ты узнал! — Антон резко поворачивается и распахивает глаза, совсем не обращая внимание на мелкие побои. Он не ожидал, что Арсений окажется ценителем легендарных русских ситкомов в тридцати трёх сезонах, где все сходятся, расходятся и мирятся с внезапными сюжетными поворотами примерно два раза за серию. Зато стабильно. «Кухня» всегда была для него особенной, и в галерее уже давно хранится фотка у того самого ресторана, пусть и название другое. Антон затащил туда друзей, будучи чуть пьяным, и включил случайную серию с ютуба, тыкая пальцем то на себя, то на окна заведения. Детское чувство радости не отпускало до самого вечера. И спустя годы он вновь возвращается к этому очень доброму прошлому, представляя себя тем самым Максимом Лавровым, что толкает речи о жизни в каждой серии. Вот он — икона русской философии, а не этот ваш Чаадаев.       — Узнал что? Что мой парень застрял в возрасте пятнадцати лет и у него до сих пор шило в жопе, из-за которого я тоже должен страдать? — Арсений цокает, трёт глаза и выражает всем своим видом сущее недовольство. Он больше никогда не будет думать об Антоне, потому что таким способом он себе не настроение поднимает, а вызывает этого неугомонного, который заполняет собой всю комнату, если не весь мир. Хотя одно другому не мешает. Каким бы Антон ни был раздражающим — он всё равно весь мир для Арсения. Тот просто ворчливости ради не хочет признаваться. И на этом всё.       — Вот видишь, ты уже не расстроенный, каким был, а злой. Лучше на меня дурака позлись, чем собирай в себе эту жуть протокольную, — Антон предпринимает попытку наступления, причём довольно удачную. Арсений и правда смотрит на него, как на дурака, но позволяет обнять себя. — Хватит.       — Ты хочешь, чтобы я на тебя злился? Совсем с ума сошёл, только изводишь меня, — он укладывается Антону на грудь, задирая голову вверх, и ворчать не перестаёт. Арсений по-другому не умеет, даже благодарит сквозь бухтение и недовольные вздохи. Вот как сейчас.       — Зато ты не грустишь, — Антон пожимает плечами, склонив голову, и смотрит так, будто говорит что-то обычное, можно сказать, никак не бьющее Арсению прямо под дых. Может, для него это так, но Арс не может смотреть в эти открытые глаза и не думать о том, что Антон ради него готов на всё — даже терпеть его выходки, срывы, злость и усталость. Только бы вместе, только бы рядом.       — Не грущу, — Арсений шмыгает носом и опускает голову, устремляя взгляд на то самое «обручальное» кольцо. Пусть Антон говорит и делает то, что хочет. Он потерпит и будет сдерживать свои рвущиеся на волю гордость, смятение и испуг. Для него Антон — самое серьёзное и дорогое в жизни. Арс ничего не хочет менять — ни в одну из сторон. Просто пусть всё остаётся так, как есть. Слов не хватит, чтобы рассказать о том, как он любит Антона и дорожит им. Тянет руку, гладит костяшки и сероватые пятнышки от бижутерии. Антон такая сорока невозможная — на качество никогда не смотрит, хватает только то, что ярче всего блестит. — Мне нравится, что ты его не снимаешь даже на ночь.       — Арс, я…       — Давай помолчим.       Антон кивает, глухо угукая, но взгляда от Арсения не отводит. Как он только может сначала говорить такие вещи, а потом делать вид, что сердце Антона не стало биться чаще? Сам же прекрасно слышит — устраивается поудобнее, закрывает глаза и считает про себя. Раньше он так сидел один в комнате: делал глубокий вдох, задерживал дыхание, выдыхал — и всё под счёт. Теперь же считает Антона — обхватывает его кисть и считает пульс, кладёт голову на грудь и вслушивается в стук сердца, двигается ночью поближе, чтобы ловить каждый вдох и выдох. Антон Арсения успокаивает и вводит в какой-то транс, абсолютно не обладая навыками гипноза. Впрочем, кто его знает…       В их семье за просмотр глупых шоу с экстрасенсами всегда отвечает Арсений. Антон же сначала ходит рядышком, иногда останавливаясь, чтобы посмотреть заинтересовавший его момент, затем уходит обратно на кухню и спустя минут десять возвращается с большой кружкой чая. Говорит, что его заманили, протягивает Арсению батончик и кладёт голову ему на плечо. Именно так они в последнее время смотрят что-то глупое. По большей части лишь наслаждаются друг другом и звенящей тишиной. Тишиной не в доме, а между ними.       Она успокаивает, греет и расслабляет получше любых касаний. Арсению просто нужно считать Антона, быть рядом, чтобы через десять минут уже тихо сопеть. Дел у него ещё много, однако ничего он с собой поделать не может — из-за стресса ему вечно хочется спать. Такое чувство, будто его организм в сговоре с Антоном, поэтому поддаётся ему. Арсений не хочет закрывать глаза, но не может отказать себе в удовольствии. Антон продолжает ласкать взглядом его макушку и медленно гладить по спине. Вторая рука быстро ловит ладонь и переплетает пальцы с чужими, почти ослабевшими. Ничего же не будет, если Арсений возьмёт маленький перерыв? Он надеется на это, потому что бумаги сами себя не заполнят, а ученики сами себя не успокоят. Если бы они только знали, как Арсений за них переживает. Его дети явно подозревают, но весь масштаб катастрофы волнения осознаёт только Антон. Не терпит, а любит и принимает. Никаких благодарностей в мире на него не хватит.       Антон ведь сияет. Настоящий вечный двигатель, который весь потенциал тратит на спасение утопающего. Зато какого — носящегося каждое утро по квартире и нервного до ужаса. Иногда Антону кажется, что он всё-таки живёт в дне сурка, потому что утром на него шипят, а вечером накидываются и целуют, будто в последний раз. И если к первому Антон уже привык, то второго ему бы побольше. Он Арсением насытиться не может. В той же степени, в какой Арсений не может усмирить свою тревогу. Считайте, что это уровень хард в компьютерной игре, который хрен пройдёшь. Дни идут, Арсений нервничает всё больше и больше. Честно, он сам себя уже заебал, не то что окружающих. Тремор его рук не отгоняет только Антона, что смотрит преданным взглядом и поддерживающе улыбается. Иногда Арсению хочется себя ударить, но потом понимает: такие выходки ярко показывают, что он думает только о себе, — и перестаёт. Так в его мыслях Антон устраивается в гамаке с бутылкой холодного пива.       В реальности он делает почти то же самое — опирается о дверь машины и глубоко затягивается. Да, сейчас бы пива, только Арсений ему не разрешил напиваться с самого утра. Повод есть, но он боится, что сам соблазнится на коньяк, лежащий в чём-то, похожем на мини-бар, — весь крепкий алкоголь там подаренный, а бутылки вина Антон покупал для романтического ужина, где бушующая страсть полностью выдвинула вино — а ему пить нельзя. Особенно сегодня. Арсений правда не понимает, как так вышло, что время снова умудрилось его обмануть — наебать, если говорить по-русски. Вроде только вчера он зачеркнул первую красную цифру, а сегодня уже конец мая. Конец. Последний звонок. Господи… Включите музыку для большего драматизма, иначе юная душа Арсения не выдержит такой недосказанности.       Музыку никто не включает, но Антон начинает напевать что-то задорное и выдыхает носом. Выглядит по-дьявольски. Арсений оценил бы, но он занят более важным делом — пытается себя успокоить. Странно, что он до сих пор верит в то, что у него может получиться нечто дельное. Смешно. До этого недели три пытался привести себя в порядок, а в итоге что? Выглядит, как совершенство, — всё ещё восьмое чудо света — но красные глаза выдают его с потрохами.       Полочка у зеркала в ванной всё также уставлена кучей колбочек и умывалок Арсения, но один единственный станок Антона подвинула к самому краю груда капель — для всего и от всего. У него с утра была задача всё это не расколошматить. Справился отлично, с малыми потерями. Только зубную щётку уронил непонятно куда и чуть не разбил баночку с кремом Арсения, который по его заверениям стоит целое состояние. Знаете, Антону хватает мыла и какого-то тюбика, который ему подсунул Арсений. Сказал, что если умывать лицо по утрам вместе с этой штукой, коже станет лучше. Не обманул, но Антон всё ещё с опаской относился ко всей его белиберде. Хотя результат налицо, — в прямом смысле — у Арсения такая бархатистая кожа, что Антон не может перестать целовать его в щёки. Или он не из-за этого?       Кто знает. В любом случае сегодня ничего большего ему не светит. Точнее светит — солнце. Не так ярко, как вчера, из-за ночного дождика, что принёс вместе с собой свежесть и прохладу. На улице хорошо, по-настоящему хорошо, но Арсений с самого утра волнуется и строчит что-то в телефоне. Может, напоминает девчонкам взять ветровки. Красота красотой, но такими темпами и замёрзнуть можно. Вот в их маленькой семье за тепло отвечает Антон — он уже сложил куртки в машину, чтобы взять их, если Арсений замёрзнет. Шанс есть, но вряд ли Антон о нём узнает — Арсений фырчит что-то и проводит бесовски́е махинации, орудуя сгоном по стёклам машины и не обращая на своего парня никакого внимания. Кажется, сегодня весь свет увидит, как Арсений волнуется, потому что он погрузился в свои мысли и даже не отреагировал, когда Антон сказал ему, мол, третий раз по одному и тому же месту проводишь, очнись, дорогой.       Последний звонок, какой-то жалкий час, но Арсению с трудом даётся каждое движение, потому что его тревожность дала жару, подскочив до немыслимой отметки. Привязанность и чувство важности — два компонента, что образуют фундамент его стабильности в жизни. Это те самые два кита, а третий, видимо, Антон, который целует в висок и тянется за салфеткой, чтобы протереть каплю пролитого кофе раньше Арсения, который расфокусировано отбивает какой-то ритм по рулю. Даже волнующимся Арсений прекрасен. Антон любит и готов любить его любым.       На самом деле он до сих пор не знает, как ещё не сорвался. Антон признаёт, что с вечно тревожным Арсением ему в такие моменты тяжело, но не может вести себя иначе. Видно, слишком сильно любит. Обычно вечные проблемы других людей его раздражают, а тут… Он не знает. Для Антона это всё сложно — Арсений же сложен вдвойне. Причём не пополам, а просто сложен. Точно улыбнулся бы с глупой шутки, но только одаривает пронзительным взглядом, когда Антон накрывает его ладонь, сжавшую руль до побелевшей кожи. Сильно. Арсений сильный, самый сильный у него. Велит перестать говорить такие вещи, отстёгивается, но выйти так и не решается. Антон повторяет свои слова. Арсений фыркает и выходит, тут же начиная придирчиво поправлять свой костюм. Антон выходит следом, забирает с заднего сиденья всё нужное, а потом и ключи у Арсения. Пусть лучше у него будут — он готов сбегать за вещами, если потребуется, да и карманы у его костюма больше. Арсений шутит, что попытка отобрать у него машину провалена. Антон смеётся громко, вертит головой по сторонам и быстро чмокает Арсения в висок. Большего нельзя, он уже переборщил, но Арс мягко улыбается и кивает ко входу в сад.       Он не изменился, что не удивительно, ведь весь центр Петербурга будто и не менялся последние пару сотен лет. Может, больше. Да, наверняка. Но этот сад для Антона многого не значит. Люди, с которыми он здесь был, — да, а вот само место — нет. Он сентиментальный, но не настолько. Антону нравится рассматривать всё вокруг, будто он видит эти деревья и клумбы впервые. На самом деле не сосчитать, сколько раз они здесь с Арсением были. Просто гуляли, ещё когда дружили, бродили поодиночке после… Не важно. Первое сентября тоже было тут, а потом и вся их осень, зима и снежки, — Антон всё ещё не может простить Арсению то, как одиннадцатый класс закидал его снегом, — ранняя весна и последний звонок. Здесь они ещё будут не раз, но уже не такой компанией. Антон понимает Арсения, который коротко сжимает его пальцы — стискивает так, что становится больно, — и идёт вглубь, где начинается самое интересное. Исаакиевский смотрит всё так же величаво, гудит и сияет, отражая солнечные лучики и всю зелень, что его окружает. Необычайно красив в пёстрых красках, к которым добавляются разноцветные ленты. Запах цветов смешивается со спреем для волос.       — Не надо было бошку зализывать, — Антон хмурится и чихает, а затем повторяет по кругу ещё два раза. Арсений лишь глаза закатывает. Его парню идёт всё, что угодно, — хотя без всего он намного лучше — но с сегодняшней укладкой он переборщил. Арсений уже пытался разворошить её, вцепляясь в жёсткие пряди волос, но Антон на него не повёлся и вовремя остановил. А зря.       Арсений волнуется, смотрит Антону в глаза, кивает сам себе и убегает. Ему столько нужно сделать, столько проконтролировать. Антон идёт за ним следом — знает, что Арсению без его присутствия трудно будет. Они как батарейки, контакт плюс-минус — работают только вместе, но друг к другу не притрагиваются. Не то место. Антон даже нормально подымить не может, не словив на себе множество возмущённых материнских взглядов, а тут такой разврат. С Арсением по-другому не получается. Даже сейчас он постоянно поглядывает на Антона, а когда удаётся выловить секунду свободного времени, то быстро о чём-то шепчет и дотрагивается мимолётно до руки, плеча, спины, да до всего, до чего может дотянуться. Антон не против, — он как раз здесь за этим — стоит в тенёчке и мечтает о том, чтобы его никто не выловил и не заставил что-то делать. Он занят — поддерживает своего любимого, как может.       Причём не лукавит, пытаясь скинуть работу на других, а правда помогает. Арсения буквально не узнать — за короткие перебежки он подпитывается энергией, поэтому с энтузиазмом что-то где-то уточняет и переговаривается с родителями, мило улыбаясь. Идут последние серьёзные приготовления — из ниоткуда взялись длинные провода и аппаратура, поэтому один из девятиклассников их школы сидит на звуке, глухо ударяя по микрофонам, чтобы те сбросили слой пыли и начали быть полезными. Рядом крутится Бебуришвили, синхронизируя колонки, поэтому техническая работа идёт полным ходом. Недалеко, на нескольких школьных партах, расположились букеты цветов, и чья-то мама кропотливо читает бумажки на каждом, раскладывая их для удобства.       Антон может вечно смотреть на три вещи: на пиво по акции, на Арсения и на то, как девушки его одиннадцатого класса делают кучу фотографий в кружевных белых фартуках в арках из шариков. «Выпуск-2023», — гласит надпись на большущем гелиевом шаре в самом центре композиции. Все такие нарядные и парадные, причёски и каблуки, коричневые платья, что так не сочетаются с модой нового времени. В гимназии много кто ходит просто на приличный манер, не пренебрегая красивыми кофтами и пушистыми кардиганами во время холодов. Сколько бы Антон ни смотрел на празднества последних звонков, в груди приятно отдаётся далёкий собственный — его дружный класс довёл до слёз всех родителей и кучу учителей тем, что читал частушки про себя же. Идея была гениальна! Вообще в конце планировалось штаны снять, жаль девчонки их вовремя отговорили. Глупая затея была, но зато какой мог бы быть фурор!       — Антон Андреич, помогите нам, пожалуйста, — от флёра ностальгии его отрывает Даша, аккуратно подходя и трогая за плечо. Антон оборачивается, видя Арсения в толпе дам. Кто бы сомневался, что его сюда занесёт. Стои́т, приобняв Карину, и улыбается в камеру. Такой он… Официальный костюм с галстуком нисколько не сделали из него далёкого дядю-учителя, напротив, он витает в чувстве единения со своим родным классом, соглашаясь на все фотографии и выдумки. — Можете, пожалуйста, нас пофоткать вместе с Арсением Сергеевичем, а то все куда-то разошлись и мы можем не успеть? Please, — Антон кивает, забирая из рук девушки айфон, и гадает, где же торчит фотограф с этого чудесного мероприятия. Точно знает, что его заказывали, потому что для выпускного альбома нужны кадры с линейки в хорошем качестве, которое ни один телефон не обеспечит. У них как обычно всё идёт через одно место.       — А почему он, а не я? — пародируя знаменитый мем даже не его молодости, спрашивает Антон и переключает камеру. Вот сейчас наделает глупых селфи вместо нормальных фотографий, и будут знать, как обхаживать его мужика без него же. Кольцо видите? Тогда понимаете, что с Арсением они как попугайчики-неразлучники. И всё тут. — Check e-mail for a receipt.       Не дожидаясь, пока девушки начнут вторить своему классному руководителю и закатывать глаза, Антон решает поскорее выбрать наиболее выгодный ракурс и кряхтит от того, что приходится подсогнуться, ведь не все люди такого же двухметрового роста, как он. Арсений улыбается в камеру, выдвигает ногу с отглаженной стрелкой на брючине вперёд, и Антон плывёт. От одного этого вида, где Арс привычно властный и будто бы выглядит строго, хотя на деле рядом с ним стоят аккуратные и милые девушки, в которых он души не чает. Им он улыбается, мягко прижимает к себе, с удовольствием показывая в камеру маленькое сердечко пальцами. Трепетный он, поэтому вскоре вокруг собирается целая кучка людей, и Антон даже делает групповую фотографию Арсения и компашки парней из одиннадцатого «А».       — Я всё ещё напоминаю, что мне за это не платят, — Антон ворчит наигранно, забирая чей-то — он уже запутался в этих ваших гаджетах — телефон. Вот почему нельзя фотографировать всех на один? У Антона, например, хорошая камера на айфоне и много памяти. Он бы не отказался заполнить её всю фотографиями с Арсением. У него и так в галерее один Арсений, а Арсений с детьми — это что-то более близкое сердцу. Скоро он начнёт плакать из-за переполняющих его чувств. Но это стыдно — даже девочки не плачут, а он у мамы не только бунтарь, но и мужественный и сильный!       — Работайте, Антон Андреевич, нечего в теньке прохлаждаться. Дамам для инстаграма нужны фотографии. И мне тоже! — восклицает Арсений, когда Антон чуть приопускает телефон и жестом показывает сменить позу, потому что иначе галерею придется чистить от тысячи одинаковых кадров. Хотя он бы не чистил! Ещё один балл в копилку того, что все фотографии надо было делать с его телефона.       — Даш, а сфоткай меня с этим душнилой. Тоже выставлю в инстаграм, — спустя пару минут идея заедает в его голове. Ну, а что? Он тоже хочет фотографию со своим мужем в официальном костюме. У него такая красивая и мягкая чёлочка, что Антону грустно из-за запрета на любые касания к волосам. Нечестно! Пусть у него хотя бы фотография будет. Арсения нужно снимать каждую секунду и наслаждаться. Его камера любит.       Антон, который вытаскивает телефон из кармана, любит ещё больше. Он смахивает на камеру и отдаёт айфон Даше, которая передаёт его Карине, что вручает его Дане. Всё, по рукам пошёл. А ради чего? Правильно, Даша, которая метр с кепкой, выше стать не сможет, — и так на каблуках — Карина устала бегать везде, а вот Даня тут просто мимо проходил, но стал отличной кандидатурой. Он с Арсением примерно одного роста, а значит, чуть ниже Антона. Ужас, какие дети высокие. Им же потом расти и расти! Антон перестаёт бурчать себе под нос и попутно запахивает цветную шёлковую рубашку. Ему слишком она нравится, пусть и холодно. Арсений ему сказал с десяток комплиментов ещё до того, как они вышли из дома. Видимо, у кого-то новый кинк на зализанные волосы и расстёгнутые рубашки. И не зря, ведь Антон провоцирует своими словами, провоцирует своим видом, он в целом одна большая провокация, случившаяся в жизни Арсения.       — Я-то душнила? А ну идите-ка вы сюда, уважаемый, — наигранно бросает Арсений, поправляя пуговицу пиджака. Шуточные перепалки похожи на любовное воркование, и они вдвоём мало это замечают. Зато одиннадцатиклассники хихикают, приставив ладонь к губам, и улыбаются Антону, который корчит рожи, чтобы всех побесить. Он встаёт рядом с Арсением, приобнимая за талию. Ему, может, ничего и не сделается, но Арсения прошибает током от подобной откровенности. Антону ничего не стоит взять и сжать его бок в толпе людей. Для него это мелочи, не показывающие никаких чувств, а для Арсения мороз под ярким солнцем. Это потом Антон будет водить по его коже медленно, тягуче целуя, чтобы он млел от одних прикосновений, а пока у них самая дружеская дружба из всех возможных. Просто друзья — друг и друг, которые сами в свою дружбу не верят. Другие тоже, но на это никто из них внимания не обращает.       Всех быстро разгоняют, как только начинается музыка. Ничего серьёзного — просто Сысоева, активно помогающая Бебуришвили, случайно что-то там задела. Андрей на неё не злится, но мамочек спешит успокоить и ставит лёгкую и ненавязчивую мелодию. Говорит, что женщин к аппаратуре подпускать нельзя, за что получает хвостом по ноге. Где Надя, там и её Расти — какая прелесть. Арсений в этой суматохе заводит руку за спину и гладит ладонь Антона. Может показаться, что спасает несчастного пёселя от ласк, но на деле же пытается себя успокоить.       Время медленно течёт к полудню, а значит, надо поскорее начинать пляски над костром, иначе дети от собственного затянувшегося праздника устанут. Антон сам уже поглядывает в сторону машины и хочет стащить что-то сладкое из бардачка. Но он ладно, он хочет есть всегда, а вот детей утомлять перед экзаменами и последней порой подготовки Арсений не позволит. Грудью не ляжет, конечно, — там ложиться нечем — но аккуратно соберёт всех в кучу и пойдёт искать Варнаву с Добровольским. Великое трио снова вместе. Антона пока оставляют за старшего, и у него создаётся впечатление, что мамочки больше присматривают за ним, чем за собственными детьми. Да уж, весело будет.       Арсений говорит то же самое, когда подбирается со спины — опасный приём — через десять минут и, кусая губы, говорит, что сейчас начнётся самое важное. А ещё что-то вроде: «Я сейчас с ума сойду, Антон». Шаст не в первый раз жалеет, что они у всех на виду, но протягивает руку и сжимает плечо Арсения крепко-крепко. Смотрит во взволнованные голубые глаза, где происходит настоящий шторм. Люди что-то кричат, волны нервно бьются о прогнившие доски, а Арс отстраняет его ладонь и бьёт кольцом ровно о розу ветров. Антон улыбается и кивает в сторону импровизированной сцены. Ещё с самого утра всё готовили, чтобы выпускники блистали. Такую толпу ни один актовый зал не удержит, да и зачем, когда весь город для них цветёт и пахнет? Май для романтики и прогулок на свежем воздухе. В четырёх стенах дети ещё успеют насидеться, так что дайте им немного свободы. Сложно, но необходимо, как воздух. Слегка влажный, но свежий, может, к вечеру дождик будет.       А пока светит солнце. Все дружно выстраиваются в неровную линеечку. Некоторые мамочки уже начинают шептаться и чуть ли не плакать. Ну, и что за горе мы тут устроили? Радоваться надо, к тому же музыка способствует. Антон немного покачивается ей в такт, пока маленькие первоклассники выходят на центр небольшой, как и они, сцены и, передавая микрофон, по очереди читают буквально пару строчек про одиннадцатиклассников. Ладно, это даже чуть-чуть мило. Арсений стоит рядом, склонив голову, и смотрит за тем, как его собственные дети улыбаются, услышав про себя стихотворение. Они, кажется, не грустят вовсе, потому что весь праздник, пока мамы где-то утирают слёзы, чтобы тушь не потекла, переговариваются и кружатся в этой суете.       Выходят и громко читают свои слова, а потом слушают напутственные от всех, цокая на противоречивых фразах о построении семьи и каких-то незнакомых сугубо традиционных ценностях. Арсений на этих словах местной шишки давит смех, потому что в своей голове представляет эту картину: вот это его дети, а рядом стоит он, а ещё чуть-чуть подальше папина любовница. Или как это назвать более цензурными словами? В общем, всё очень цивильно и в духе матушки-России, которая за весёлой картинкой скрывает всю подноготную. Да, эти дети точно вырастут правильными, ведь каждый день наблюдали за классным руководителем, у которого с личной жизнью было не очень. До Антона. Сейчас уже можно ими любоваться — настоящую правильную любовь от глаз не скрыть, как ни пытайся. Даже сейчас они рядышком: Антон тихо шепчет, немного наклоняясь, а Арсений закатывает глаза и просит его не отвлекать. Зато руки, посмотрите, руки начинают трястись немного меньше каждый раз, будто тоже прислушиваясь к чужим словам. Магия, не иначе.       После нудных речей Павел Алексеевич наконец объявляет вальс, и под проигрыш на деревянную площадку выходит несколько десятков пар со всей параллели. Раз-два-три, и Арсений смотрит вбок, сталкиваясь взглядом с Антоном, который, прикусив губу, кивает головой и улыбается. Они умеют без слов говорить одними глазами. В голове мелькают воспоминания с репетиции, где Арсений его за талию приобнял, показывая чувственный вальс. И как потом смущался. Антон всё помнит от начала до конца. Каждое касание, вдох, выдох, острый взгляд и изгиб губ в улыбке. Он вообще помнит каждую секунду, проведённую с Арсением. Улетело это время, но Антон не может отказать себе и вдруг ставит руки на «лодочку», делая пару шагов в сторону Арсения, отчего тот искренне улыбается, тихо смеясь — приличия ради. Такое вот простое счастье у них. Тёплое и под звучные шиканья. Негоже отвлекать детей, негоже.       Мелодия плавно сходит на нет благодаря усилию юного диджея, а Антон вновь подбирается к Арсению вплотную, пока вокруг шумят аплодисменты и беспорядочно двигаются люди. Ему только суета и нужна, чтобы прикрыть неслучайные касания ладоней и отвести внимание от пронзительных взглядов глаза в глаза. Вся праздничная шумиха последнего звонка близится к своему концу, поэтому после танца на сцену чуть ли не из своих па выходят шесть человек, и Арсений нервно вздыхает, обводя пальцами костяшки рук. Он переключился на тревожный режим. Ему срочно нужно немного ласки и спасения, иначе он не выдержит. И так стоит нервно, а не с ровной спинкой, как обычно, крутится, словно юла, и поглядывает на Антона, будто только это способно вызволить его из клетки. Ещё немного, и он начнёт читать узника. Довели.       — Даже такой праздник, как последний звонок, несёт в себе немного грусти. Мы надеемся, что в стенах гимназии нас запомнят не плохими моментами, а заслугами. В такой день мы бы хотели поблагодарить место, в котором прошло целых одиннадцать лет нашей жизни, мы бы хотели поблагодарить наш второй дом, — начинает большой монолог Настя, смело смотря в толпу старшеклассников. Она разводит руками, движениями вторя словам из сценария жизни. Какой артистизм! Сразу видно, в кого она пошла.       — Действительно, мы обрели друзей, пока сидели за школьной партой, а столько лет вместе несомненно подарили нам много эмоций. Много эмоций и опыта, а ещё знаний обо всём на свете. В школе научили читать и писать, рассказали об истории древних миров и познакомили с азами естественных наук. Всё это было бы невозможно без наших дорогих учителей, — пока говорит Максим, Арсений что-то беззвучно шепчет одними губами, и Антон уже порывается, желая прижать его к себе, чтобы успокоить и послушать, как налаживается дыхание, но останавливается и лишь проводит пальцами по спине. Жаль, что сейчас нельзя. Время без касаний ещё никогда не было таким невыносимым. Особенно, когда Антон замечает на щеке Арсения маленькую слезу, что катится из самого уголка глаза. И глаза эти голубые как никогда, яркие и взволнованные. Он таких глаз никогда не видел. И кажется, сейчас влюбляется в них с новой силой.       — Мы бы хотели выразить огромную благодарность педагогам, что работали с нами на протяжении столь долгого времени, вкладывали свои силы и знания в наши головы, стараясь дать нам поддержку и ответить на все вопросы. Спасибо вам за внимание и терпение, — Арсений дёргает уголком губ, и по щеке вновь катится слеза. Ещё пара слов от его детей, и он становится лужицей. Лужицей чувств, поэтому не обращая ни на кого внимания, утыкается носом Антону в плечо, всхлипывая. И от этого выть хочется. Шаст смотрит на тёмную макушку и продолжает гладить по спине, успокаивая. Арсений нежный. Растрогался от слов. А ещё он любит своих детей. Сильнее всего на свете. Арсений пару раз зажмуривается, кусая губы, и Антон каждое его движение чувствует. Он тепло улыбается и тоже склоняет голову, шепча «тихо-тихо-тихо» почти на ухо. До ужаса интимно это выглядит, но он не может сделать иначе, когда рядом размазанный Арсений, которому через три минуты нужно идти говорить речь, как классному руководителю. Самому важному лицу, без которого таких счастливых и благодарных детей бы не было.       — Почему они уходят? — шёпотом спрашивает Арсений, даже не дожидаясь ответа. Он чувствует себя потерянным и цепляется за Антона, пытаясь найти в нём опору. Сможет собрать себя по кусочкам только вечером, до которого сейчас, как до Китая. Много часов и километров. Много городов, закатов и рассветов. Почему-то именно сейчас время растягивается, будто даёт последнюю возможность побыть прежними. Им обоим. Арсению — строгим учителем своего класса, а Антону — счастливчиком, который нашёл в них свою семью. Ещё полчаса мероприятия, и они перестанут ими быть. Потом экзамены и выпускной. Арсений не хочет двигаться дальше, поэтому стискивает пальцами рубашку Антона. Его не нужно спасать, пусть просто держит и обещает всегда быть рядом.       — Потому что твои дети выросли, Арс, и им пора уходить из этого цирка. Знаешь, они как волки, — Антон позволяет себе немного больше, сжимая бок Арсения сильнее. Он хочет увести его подальше, утереть слёзы с щёк и уверить, что всё будет хорошо. Обязательно будет. — Эти дети смотрят вперёд, в будущее. Я в них тебя вижу, такой же уверенный взгляд. То, как ты их воспитал и взрастил, многого стоит. Арс, ты невероятный. И они любят тебя больше кого бы то ни было.       — Антон… — Арсений стоит и, прикрыв глаза, пытается собраться с мыслями. От того, что ему кто-то такие слова говорит, из сердца выпадают осколки прошлых обид и недопониманий, ведь здесь его любимый человек, в трудную минуту оказавшийся спасением. Никакие таблетки не снижают тревожность так же, как это делает Антон, поскуливая от касаний к его шее во время поцелуев. Сам лезет, дразнится, глаза мечущиеся ловит, словами говорит о том, какой Арсений потрясающий, переплетая два языка, и потом плавится от того, что Арс ему отвечает, приводя красивые литературные сравнения в перерывах между долгими и нежными поцелуями. — Я так тебя люблю, знаешь. Тебя и наших детей. Вы самое дорогое, что у меня есть.       — Как ты сказал? — Арсений шепчет ему в самое ухо, отстраняется, но Антон всё ещё не может поверить, что ему не послышалось. Он оглядывается, чтобы удостовериться, что их слов никто не слышал, а потом просит повторить. Теперь не слышит его уже Арс, обнимая себя двумя руками и шмыгая носом. Но, может, Антону и правда не послышалось? — Наши дети?       — Наши, — Антон только от одного слова готов сжаться до микроскопических размеров, а потом рвануть. Похлеще любой кометы или фейерверка, да вообще всего, что может взорваться. Он хочет наплевать на все нормы общественности и сжать Арсения в объятиях, поцеловать так, чтобы он на ногах стоять не мог из-за переполняющих его чувств. Антон тянется к плечу Арсения, но останавливается на половине пути, сжимая руками воздух. Так много народа. Дети договаривают речь и посматривают на них, как и родители. Сейчас очередь Арсения выступать. Ну, как так можно гнать человека сразу после трепетных слов. Да и он не лучше… Наши дети. До сих пор голос Арсения в голове набатом звучит. Антон не доживёт этот день.       — На такой, признаюсь честно, трогательной ноте мы приглашаем к нам классного руководителя одиннадцатого «А» класса — Попова Арсения Сергеевича, — объявляет директор, и Арсений, мгновенно отдёрнув рукав рубашки, мельком протирает ребром ладони слёзы, смахивая их. Быстрым шагом направляется в сторону стойки с микрофоном, поправляет очки и причёску. В нём сейчас будут говорить чувства, Антон твердо уверен, что он зажжёт и расскажет о многом. Да, волнуется, но видно, что сдерживать всё в себе больше не может. У них будет откровенная ночь, наполненная салфетками и тихими признаниями, но сейчас надо блистать. Антон уверен, что Арсений будет — для него, для их детей и для всего мира. Он же невероятный с тысячей запутанных миров внутри. Трепетный и нежный, хоть и колючий. Антон никогда не устанет ему всё это говорить. А Арсений не устанет ловить его взгляд и искать в нём поддержку. Антон показывает палец вверх и кивает. По-детски, но очень искренне.       — Дорогие мои дети! — без листков и исписанных рук. У Арсения душа говорящая, и все одиннадцатиклассники выпрямились и повернулись к нему, вслушиваясь. Многие из «А» класса смотрят с восхищением на своего классного руководителя, и Антон не может не лелеять это уважение и доверие к преподавателю. Хотя какой он преподаватель? Скорее член семьи, наставник, друг. Антон не может подобрать нужных слов, чтобы описать, как Арсений собой заменяет весь мир. — Сегодня последний ваш день в школе, последний звонок, который для вас и вправду больше не прозвенит. Теперь нельзя махнуть рукой и подумать о том, что впереди ещё несколько лет ненавистной школы. За всё то время, пока я работал с вами, — Арсений говорит не для всех, а только для своих детей, повернув к ним голову. Они собираются кучкой и протаскивают через задние ряды большой букет цветов. Алых роз, — случилось многое. Много было моментов, которые я не хотел бы забыть, потому что вы стали мне не просто учениками, вы стали мне семьёй. Пришли ко мне маленькие, а сейчас гордо смотрите вперёд и ведёте за руку первоклассников. Не буду говорить о грустном и повторять всё то, что уже было сказано за этот праздник. Я искренне хочу пожелать вам удачи, ведь горящие глаза ничем не убьёшь. Сияйте, мои звёздочки, — Арсений сглатывает и отходит от микрофона. Если скажет ещё хоть что-то, вновь предательски проронит слёзы.       Мог бы наплевать и сказать больше, но для всех чувств ему пресловутой линейки не хватит. Так Арсений рассказал бы о том, как его дети заменили ему личную любовь и подарили сотни счастливых моментов. Как поздравляли с праздниками, шалили, прогуливали, но всегда слушали его внимательно. Он всё помнит: и пугливые глаза на первом серьёзном разговоре с глазу на глаз, и день, когда повёл их к дому с советской табличкой об угрозе обстрела и рассказывал маленьким пятиклассникам о снятии блокады Ленинграда. Он помнит многое, а сказал так мало… Всех чувств не вместил, но не жалеет. Они сами всё знают. Арсений, привыкший юлить, всегда делом говорил им о том, как любит. Защищал, успокаивал, давал советы и лишь изредка напоминал, что дорожит ими. Стоящие моменты для стоящих слов. Ему трудно даётся вся искренность, что из его парня, встретившего его улыбкой, прямо-таки извергается. Но дети его не такие, может, успели перенять что-то от второго близкого учителя. От Антона, что стал им не просто другом, а чем-то важным. Боже, к нему тоже любовь заразительна. Иначе никак не объяснить, почему его дети обступают их обоих.       Нарушают всю череду празднования и бунтуют. Арсений хочет сказать, что это всё воспитание Антона и что они такими до него не были, но перехватывает его взгляд и просто теряется. Рассеянно принимает огромный букет и не может поверить в то, как так много детей могут его искренне любить. Не может поверить в то, как один такой большой Антон может смотреть и искриться. Глазами говорить то, что сейчас губами запрещено. Счастье обычно любит тишину, а их просит взращивать, чтобы разрасталось в каждой клеточке и явилось наконец на свет. Чтобы все смотрели и видели, как можно и нужно любить.       Арсений облизывает губы, шмыгает носом и благодарит каждого из своих детей, пока на небольшой сцене кто-то что-то говорит. Ему стоит признать, что он туда даже не смотрит и не ругает детей за нарушение праздничной идиллии. Будем откровенны — все этого от них и ждали, поэтому Варнава, завершая празднества своей речью, лишь вздыхает и говорит, что теперь со спокойной душой можно устроить балаган. Павел Алексеевич подходит ближе и хлопает Арсения по плечу.       — Я буду скучать по твоим балагурам.       Арсений тоже. Сильнее всех на свете. Антон что-то говорит ему на ухо, но он смотрит в след директору, что пошёл переговорить с кем-то из министерства. Конечно, они были тут — иначе никак. Всем важным людям иногда нужно выходить в свет и разбавлять искренность праздников. У Арсения нет сил на осуждение, как и на всё остальное. Он оборачивается к Антону, но видит не зелёные глаза, а карие Даши и серые Карины. Девушки наперебой говорят, что горе-фотограф объявился и им обязательно надо сделать общий снимок. Они отбирают букет, передавая его мамам, и хватают Арсения за руки, будто он сам не может дойти. Скорее всего. Арсений находится в какой-то прострации, витает в ореолах мыслей и никак на Землю вернуться не может. Пытается привести себя в порядок, встаёт в центр и дышит глубоко, чтобы снова не заплакать. По дороге домой надо купить гору салфеток, потому что его ментальное состояние грозит устроить потоп. Его дети научили, что плакать — не страшно. Чувствовать всё сразу — тоже. Арсений разрывается, но благодарен им так, как никому больше.       — Антон Андреевич, идите к нам, а, — Настя, стоящая справа от Арсения, поднимает руку вверх и манит только что появившегося Антона. У него в руках лёгкая кожанка — его, но как бы не его — и небольшая сумка. Так вот куда он пропал, ходил к машине. Арсений даже не заметил, как по спине пробежали мурашки. И правда похолодало. Мамочки, вон, тоже волнуются и, кстати, показывают всё своё несогласие с затеей. Как же так, два учителя на главной фотографии! Какие-то нетрадиционные у них празднества. А вот в наше время…       — Ребят, да я как-то не впишусь в вашу тусовку, — Антон пожимает плечами, смотрит неуверенно на Арсения, который от такой идеи немного краснеет. Он не против. Они же семья.       — Да давайте, у нас тут на траве свободное местечко есть. Не одним же нам тут сидеть, — Никита машет рукой и никак не реагирует на возглас матери. Вообще им предлагали как-то кучнее, мол, в тесноте, но без цистита, только убедить упрямых детей не получилось. Какая досада, все как на подбор пошли в одного учителя.       — Ну, я же так, не классный руководитель, — Антон продолжает переминаться с ноги на ногу и смотрит на родителей. Вот в чём дело…       — Право, Антон Андреевич, вы что, стесняетесь? — да, Арсений подначивает. Да, откровенно флиртует. Да, его дети поддерживают и смеются, пытаясь дразнилками заманить Антона к себе.       — Чур я в самом центре! — получилось. Удивительно, но, похоже, кто-то за любую авантюру и не умеет отказывать детям. Его детям. Его и Арсения, что смотрит вниз на кудрявую макушку. В самом центре, конечно же. Чтобы видно было, ага. Арсений знает его как облупленного, особенно когда он ладонью случайно по ноге проводит, уверяя, что просто неудобно. Ещё бы, Арсению вообще потом эти штаны отстирывать от тёмных пятен. Ужас, сколько дел, сколько дел.       — Так, а теперь все смотрим в камеру. И детки и взрослые. Давайте, — Арсений поднимает голову вверх, Антон выпрямляется, а дети, наблюдающие за ними, пытаются принять наиболее выгодное положение. Чтобы лет через десять не стыдно было. Фотограф говорит глупые избитые фразы, на которые хочется не улыбаться, а глаза закатывать, но Арсений не может перестать мягко скашивать взгляд то на детей, то на Антона и думать о том, что он счастлив.       Поймал тот самый миг, представляете? Прямо здесь и сейчас. Улыбка сама расцветает на лице, а слёзы не стремятся высыхать. Арсений не плачет пока, но внутри у него буря, которой не суждено утихнуть в ближайшие дни. Он не хочет думать ни о чём, кроме этой самой секунды, когда Антон вскакивает, кряхтя и просит поменяться с кем-то из девчонок. Начинается схватка века, а затем фотографии кривляния ради. Смешные, неловкие, смазанные. Есть даже такая, где все показывают знак победы или козу. А потом кто-то чуть не падает. Арсений обхватывает предплечье Антона, смеётся и тянет на себя, чтобы тот перестал бороться за места. Тот рьяно жестикулирует, пытаясь доказать, что Карина первая что-то там начала. Последний кадр со смеющимися детьми. Не все видны, но в центре два спорящих о чём-то учителя. На лицах улыбки, в душе ураган, а в глазах лучики счастья. Дети рядом такие же, как под копирку. Пошли то в одного, то в другого и трудно сказать, кто из них наилучший вариант.