Международная яма

      В Петербурге июнь ознаменовался не только приходом жаркого лета, но и началом долгожданного отпуска. И если не в физическом плане, — взрослая жизнь никого не щадит — то в ментальном уж точно. Общая атмосфера оставляла лишь желание погреться на солнышке, подставив лицо под тёплые лучи, но никак не способствовала работе в душных четырёх стенах. Даже май спешно собрал свои вещички в пару потёртых чемоданчиков и умотал куда подальше. Поминай как звали. До следующего года вы о нём не услышите. А ведь майские праздники были хорошей подготовкой ко всемирной лени, которая потихоньку охватывала каждый уголок знойного Петербурга. В последнее время погода не переставала радовать, полностью стерев все рамки и глупые пересуды — никакого дождя не было уже вторую неделю. Вот вам и мрачный Северный город. Ходите, оглядывайтесь, бойтесь и носите панамки, чтобы светлую голову не напекло. Солнечные очки не снимайте — косые лучи доберутся до вас и заставят кривить нос, а ранние морщины никого не красят.       Так говорил Арсений. С приходом лета он расцвёл вместе с остальными особенно придирчивыми, как и он сам, цветочками. Синяки под глазами не разгладились, провисая под тяжестью патчей, зато дышать стало значительно легче. Но Арсений был не единственным, кто громко зевал утром и с грустью отбрасывал желание отставить будильник на минут пять или десять. А может, вообще не вставать? Жаль, работа сама себя не сделает. Так думал каждый, только постели отличались своей жёсткостью — люди, однако, ужасно привередливы, если дело касается их спины, на которой они и так весь год таскали долги, тяжёлый груз мыслей и клубок дел из бесконечной нити.       Постепенно все поняли, что они устали учиться, работать, устали постоянно быть в беготне и просто не иметь времени ни на что. В конце концов устали уставать. Перечислять можно долго, но усталость быстро сменилась верой в будущее. Трудно грустить, когда у тебя за окном всё цветёт и дарит обещанную красочную жизнь. Долой бумажки, учебники и тетради, в воздухе уже давно запах цветов смешался с отзвуками шашлыка. Ох уж эти священные русские посиделки.       Жаль, до них пока было далеко — сначала нужно закончить начатое, а потом плясать и гулять, наслаждаясь душевным спокойствием и тем, что никто вас не доёбывает со своими печалями и проблемами. С окончанием учебного года и закрытием всех долгов пришёл священный день сдачи одного из самых важных экзаменов — русского языка. Арсений не признается, но в тот день, отводя собственный класс полным составом в ближайший лицей, он успел поседеть в свои тридцать шесть. На дорожку он тоже посидел, но потом отмахнулся от сонного Антона, у которого в этот день намечалась пара дел после обеда и бурная пьянка в виде безалкогольного пива.       Запивать горе Арсений раньше срока не хотел, но ему срочно требовался отдых от всей нервотрёпки. Нужна была перезарядка перед финальным боссом, так сказать. Результаты ЕГЭ он будет ждать нетерпеливее своих детей, в глазах которых уже не было паники — только принятие неизбежного и всемирная усталость. Вот придут домой и лягут спать, а пока стоит перекреститься и поставить на аватарки фотографию классного руководителя с гало, окружающим голову, и подписью, обещающей благословения на экзамен. Арсений испугался, увидев этот коллективный ужас в списке своих контактов, но промолчал.       В отличие от Антона, который смеялся над этим целый день, а потом решил достать всех и вся, чтобы ему сделали подобное. Нет, серьёзно, если это сработает, то он полноправно может считать, что живёт с манной небесной. Хотя звание святого отца Арсению шло больше — Антон эту рясу, лежащую в одной из коробок на верхней полке шкафа, до сих пор забыть не может. Ведь ещё немного, и он действительно начнёт молиться. Хиханьки хаханьками, но на его пути тоже присутствует испытание из трёх весёлых букв. Он так перед собственными экзаменами не волновался, как перед принятием того факта, что ближе к середине июня ему тоже нужно будет уверенный голосом сказать, что всё получится, и отправить своих учеников покорять аудирование с чтением. Арсений уже начинал успокаиваться, хоть всё ещё нервно курил в сторонке, каждый раз отбирая электронку у Антона, который спасительным никотином надышаться не мог. Он и не подозревал, что начнёт так паниковать, когда время снова ускорит свой ход, оставляя ему всё меньше возможности подтянуть выдохшихся детей. У них не июнь, а целая полоса препятствий, которую проходишь только ради того, чтобы пройти. Со временем никаких эмоций не остаётся, хочется спать и побольше сахара, чтобы впасть в кому и не мучиться.       Антон последнюю неделю перед датами экзаменов его любимого английского, по всей видимости, мечтал попасть туда больше всех, иначе никак не объяснить, из-за чего так резко исхудали все его запасы. Он же не только кот, но и хомяк, который по верхним шкафам прячет сладости. И не потому что там их никто не найдёт, просто лишний раз отодвигать несколько коробок с почти потолочных полок Антон не станет. Всё почему? Потому что ему ужасно лень, и он лучше цапнет что-то из корзины, стоящей на столешнице. Конфетки, бисквиты и прочая мелкая вреднятина только его и ждут. Арсений к этим большим пачкам сладкого удара даже подходить боится, будто лишние калории на него прыгнуть могут. А вот Антон у нас смелый мальчик — не боится периодического обжорства и бутылок холодного пива для успокоения души. Ему они понадобятся как раз после ЕГЭ по английскому, растянутого на несколько дней. И зачем настолько сильно изощряться из-за пятнадцати минут устной части, ради которой все приходят и заполняют бланки по новой? Вникнуть Антон не пытался — всё равно не поймёт, только занервничает больше, отбивая какой-то странный ритм ногой.       Единственной радостью на горизонте сияла милость гимназии, волею которой никого из них двоих не посадили наблюдателем ни на одну из площадок. Да простит их долг службы, но просиживать штаны в каком то душном кабинете и молча часа четыре смотреть за тем, как абсолютно незнакомые дети выполняют задания с подобием нервного срыва, никому не хотелось. Где-то в глубине души Антон жаждал окончания этих ублюдских экзаменов, но в то же время всё равно переживал по этому поводу, ведь для него подобное было хорошей проверкой. И на стрессоустойчивость, и на чистую совесть. На него надеялась не только школьная администрация, но и родители, а выпускники… Выпускникам уже, кажется, было абсолютно всё равно, потому что английский замыкал эту непрерывную цепочку двухлетней подготовки и нервотрёпки, которой задалбливали учителя. Три часа, и конец всем этим сотням пробников и ошибкам в словообразовании, над которыми от перенапряжения хочется только плакать и биться головой о стол.       Всё это было лишь для того, чтобы Антон смог скинуть в беседу с одиннадцатым классом картинку «всё» из Ералаша, когда те вышли в парадные двери одной из питерских школ, сжав в руке гелевую ручку и паспорт. Свободны. Настя даже на радостях записала кружочек сразу при выходе, как они с Никитой идут по улице и символически «чокаются» за Антона Андреевича. Арсений, когда увидел, нахмурился, но облегчённо выдохнул, услышав, как его родные дети смеются с шутки, случайно попавшей в кадр своей внезапностью и остротой. Ему от этого тоже хочется улыбнуться, а заодно спросить у Антона, где же он растерял свой профессионализм, раз ему ученики в беседе записывают кружочки с совместных тусовок и зовут присоединиться. Антон в ответ лишь зафырчал и укусил Арсения где-то в районе ключицы — теперь можно. Можно полировать солнечные очки перед выходом из квартиры, нежиться на лавочке в парке, купив вечером мороженое, и отдыхать, не смешиваясь всем существом с надоевшей рутиной. Всё можно. В особенности любить не только друг друга, но и неказистую счастливую жизнь.       Она как раз прячется в шуме двигателей катеров, в восторженных вздохах набежавших туристов, в аляповатых картинах, выставленных на продажу твёрдой рукой в небольших закутках, и даже в пугающих ростовых куклах. Её не скроешь в уверенных переглядках, неслучайных касаниях рук и тёплых улыбках. Непонятно, что греет сердце больше — яркое солнышко или любовь, что хоть и не спала до этого, но всё же пробудилась с новой силой. Ей срочно необходима свобода, а не только жгучая страсть и прохладные колодцы, в которых можно скрыться от чужих глаз. Среди белого дня рискованно, но ночь наступает всего на пару неуверенных часов — июнь нежится, наслаждаясь самым разгаром своего правления. Весь город утопает в искусстве, неровных мазках, песнях и танцах.       Город живёт и бьётся, словно влюблённое сердце или форсу́нка, яростно распыляющая струи воды. В парках в будние дни становится всё больше народу, а кафе пустуют, принимая своих клиентов лишь во внешней части — никому не охота сидеть в блаженном теньке под кондиционерами. Дома можно насидеться и в морозные дни, а лето призывает гулять с утра до ночи. Или смотреть в окно и мечтать, как вы будете гулять, держась за руку. У Арсения однотипные неспокойные фантазии, в которые он посвящает Антона, а потом тянет за руку, чтобы дойти до Троицкого моста и спрятаться в тени. Там можно почесать кудрявую макушку уставшего Антона, что сонливо облокачивается всем телом на Арсения в надежде, что их никто не заметит и не прервёт сладостную негу. Лучше не поспать пару часов, но зато вместе и рядом, а завтра, может быть, в благодарность разбудят жарким поцелуем и позволят подмять под себя.       Летом все становятся счастливее и благодарят с открытым сердцем. Рискуют и добиваются своего. Вся благодать для Арсения, казалась, была так близко и так далеко одновременно. Больно осознавать, но ему весь прошлый июнь запомнился какими-то неудачными попытками исправить своё ментальное состояние из-за того, что случилось между ними с Антоном. Наложившиеся друг на друга дни уносили этот момент прочь, но Арсения до сих пор не могла оставить мысль о том, что прошёл целый год с того момента. Из просто переколлег-друзей, которые в случайном порыве чуть не разрушили эту связь, они превратились в любящих людей, горящих этими чувствами и утром будней, и ночью воскресенья, и в дни, когда Антону нужно спину намазать, потому что тот по глупости решил надеть сетчатую футболку и пришкварился на полуденном солнце.       Из людей, которые с периодичностью в месяц скрываются в широких коридорах друг от друга, чтобы найти мир для своего сердца, стали теми, кто готовит друг другу завтрак с обязательными свежим кофе и горячим чаем из заварника. Арсений, подверженный утреннему мнению кудрявой головушки, позволял выспаться им обоим, если на повестке дня не было особо срочных дел. Антон за собой заметил, что ему всё чаще не хочется ничего говорить, а тянет коснуться щеки Арсения и просто смотреть ему в глаза, прикусив губу. Он повзрослел, так, наверное, скажут многие. На деле стал больше времени уделять тому, что чувствует, и тому, что хочет передать этими чувствами. Антон хотел отдавать всего себя тем, кто близок, чтобы и они чувствовали его энергию. Чтобы наполнялись радостными флюидами такого же радостного Антона, который выиграл в крестики-нолики у Арсения, занёсшего мел над асфальтом.       Антон портит всю его серьёзность, вот честно, ну где вы видели, чтобы взрослый состоятельный мужчина согнулся над серым полотном во дворе и что-то рисовал? А всё потому, что кое-кто принёс домой коробень толстых мелков и сказал, что ему жуть как необходимо использовать все цвета, ведь сто шестьдесят рублей со скидкой — грош цена восторженным глазам. Арсению стоило бы научиться сдерживать Антона и его эмоции или хотя бы не поддаваться на даже не скрытые провокации, но он предпочёл забить на всё, коротко сжать чужую ладонь, быстро клюнуть в нос в темноте парадной и убежать. Вот так просто, чтобы Антон его потом догонял.       Конечно же, они сделают вид, что они серьёзные дяди, когда рядом проплывёт какая-то старушка, но зато потом будут смеяться, прямо как дети, хватаясь за руки, и побегут дальше. Антон Арсения догонит из-за своих длиннющих ног и потом ещё долго будет жалеть, что не может завалить его на траву и поцеловать. Вокруг люди, а значит, лишнего себе можно позволить где-то в тени, вдалеке от детских криков. Это выводит из себя, омрачает летнее настроение, но длится недолго. Из-за жары запыхавшийся Арсений сразу побежит в ванную по приходе домой, а потом будет расхаживать полуголым по квартире. В их маленьком гнёздышке — после душа Арсений самый настоящий воробей — можно свободно целоваться и обниматься, не отрываясь друг от друга. Антону этого хватает.       Тем временем в дверной звонок уже трубил отпуск, настойчиво желая, чтобы его поскорей впустили. Арсений пробирался сквозь кипу бумаг, надеясь успеть поскорее провернуть в двери ключ и рухнуть в эти долгожданные два месяца лета. Последние анализы по классам и экзаменационному периоду были написаны, отчёты сданы, и вот уже Антон отбивал какой-то ритм о руль, пока на небе ещё ярко светило солнышко. Отказать в предложении поехать с Позовыми в парк аттракционов они не смогли. Савина умотала всех взрослых, постоянно цепляя за руку Антона, который наклонялся к ней, чтобы слышать девочку в шуме крутящихся и на земле, и в воздухе «штормов» и «ураганов» для тех, кто выше ста сорока сантиметров и старше семи лет. Милый был вечер, уютный и такой родной, что в галерее ещё долго будет храниться видео, где Тео лепит на своего папу усы из сахарной ваты, а Савина сидит между Катей и Арсением, показывая два новых колечка, выигранных в местных развлекательных палатках.       Она заявляет, что из бисера плетёт намного лучше, а затем смело обещает Антону подарить свои творения. Горящие глаза обнадёживают, так что вскоре Антон носит не только злополучную розу ветров, которой Арсений так любит по утрам любоваться, но и два кольца — красное и голубое. Вскоре модником становится не только Антон, но и Арсений, который клянётся не снимать столь прелестное произведение искусства. Савина краснеет, но крепко-крепко обнимает его, грозясь придушить. В этой девочке не только силы, но и огня много. Иначе она не заставила бы носить всё семейство свои украшения. Серёжа не стал исключением, так ещё и намутил им отдельный бизнес. Дима шутил, что осенью под ними вся гимназия ходить будет, Арсений думал, что подобное вполне возможно, а Антон смеялся, навалившись на него. Утыкался в бедро, — его не смущало даже наличие между ними человека — в предплечья, в шею и наслаждался чужой собранной реакцией. Антон был счастлив, несмотря на жалкие остатки срочных дел, и любовался Арсением.       Любовался и любил. Особенно таким красивым, как сейчас. Сейчас, когда зал полон людей, которые никак не смущают Антона, не сводящего с Арсения глаз. Смотрит прямо, открыто, можно сказать, пронзительно и будто утопает в нём. Тот прекрасно это чувствует, ведёт плечом, но в ответ не смотрит. Антон не обижается, продолжая искриться. Ну, как он может просто сидеть рядом с любимым человеком, что так педантично выпрямил спину и закинул ногу на ногу, и реагировать как-то по-другому? Любовь сдержать и скрыть нельзя.       Свою любовь к их юным выпускникам Арсений скрыть не пытается — у него снова красные глаза, хотя до этого он держался молодцом. Смотрит на залитую светом прожекторов сцену и продолжает думать о том, что прощается с чем-то важным. Арсений принял то, что ему нужно отпустить чуть ли не самое дорогое, но на сердце тяжело. И вместе с тем спокойно и волнительно. Сумбурные, противоположные по своей природе эмоции смешиваются в одну цельную, которой даже название сложно придумать. Арсений и не хочет, если честно, ему так нравится сидеть рядом с Антоном, который, чтобы привлечь внимание, толкает его локтём, и рассматривать, как блестит и сияет партер концертного зала. Выпускники двадцать седьмой гимназии, — такие же яркие и солнечные — одетые в торжественные платья и костюмы, готовятся с трепетом улыбаться, забирая из рук директора свои аттестаты и наконец-то оставляя школу позади.       Арсений точно не расскажет им, что эти книжечки синего и красного цвета уже с месяц лежат в директорском сейфе, дожидаясь своего звёздного часа. Он за них головой расписался, чуть ли не душу отдал, поэтому к концу учебного года — ещё до результатов ЕГЭ — эти бумажки с печатями и символикой уже были в том виде, в котором сейчас их будут вручать под гимн школы. Конечно же, он у гимназии есть — ещё один способ выпендриться перед администрацией на важных событиях. Мелодия простая, весёленькая, раньше её даже хотели вместо звонка поставить, но поют текст в очень редких случаях и только для очень важных людей. Этот мир прогнил, но что-то в таких двулично торжественных мероприятиях есть. Иначе их бы не ждали с подобным сегодняшним выпускникам трепетом.       Методист как раз не забывает про них, проверяя рассадку по местам, и спешно скрывается за кулисой, чтобы перебрать в руках уже неоднократно сложенные листы бумаги. Вот так трепет превращается в боязнь подвести и всё испортить. Антон мнётся, нутром ощущая присущую всем находящимся здесь напряжённость, и оглядывается — он никогда не подозревал, что у них такой большой педагогический коллектив. Что неудивительно — на четвёртый и пятые этажи он почти никогда не поднимался, на первом не задерживался и, получается, обхаживал только свой кабинет на третьем и часть второго этажа, где происходили все собрания, где были учительская и его Арсений.       Вот Арсения он знает отлично, и ему не нравится то, как он несдержанно облизывает губы. В его мечтах он уже напивается, чтобы забыть этот день, да так, чтоб он запомнился. У Арсения смешанные чувства. Он вообще сложный, но Антон это принимает как факт, не пытаясь упростить. Арсений же не квадрат Малевича с глубоким смыслом там, где его нет. Хотя что Антон понимает? В городе, полном искусства, он смотрит только на одного человека, что рядом сидит. Дёргает за рукав рубашки и шепчет о том, что такому красивому и экстравагантному Арсению сегодня нельзя волноваться.       Вообще лишний раз волноваться нельзя. Особенно в его возрасте. Арсений цокает, удерживая себя от того, чтобы ударить Антона по ноге, — он мальчик правильный, ссор из избы не выносит, как мать велела, — и говорит, что такими темпами он отсядет от него к Варнаве и всем остальным завучам. Антон зависает на пару секунд, а потом вновь врывается в чужое личное пространство, которое как бы уже общее. Неужто Арсений согласился на предложение Добровольского?       Арсений не отвечает, отмахиваясь от Антона, как от раздражающей его всю жизнь мухи. Нервно и с пожеланием следить за собой и не шуметь. А Антон и не шумит, просто в их маленькой семье не принято держать интересные секретики в себе. Вот сам он смело может заявить, что общего мандража — пока что — не разделяет и единственное, что его смущает, — количество людей. Выпускников, родителей и всего педагогического состава. От многочисленности последнего как раз немного некомфортно, хотя не разговаривающий с ним больше из-за гордости Арсений заранее предупредил о том, что в их гимназии принято на выпускном не только детей награждать, но и учителей.       Антон бы не удивился, узнай о том, что часть из преподавателей носа своего из кабинета не высовывает. Некоторых он видит впервые и, можно сказать, немного стесняется. Он у мамы мальчик-одуванчик, который не переносит такое столпотворение дяденек и тётенек старше его. Арсений тоже старше, но это совсем другое. На него такого смущённого, но восторженного Антон будет смотреть с восхищением, потому что с неизлечимым трудоголизмом тот действительно заслужил. И вообще он у него самый-самый, так что сегодня его коллекция стеклянных рамок точно пополнится ещё одним благодарственным письмом.       Арсений на пылкие речи Антона не реагирует — поправляет ворот рубашки и велит перестать шептать ему на ухо. Прощает Шасту его довольную улыбку и думает, что будет намного больше рад оказаться в центре общей фотографии с их детьми, которые его очаровали своими платьями, туфлями и изящными пиджаками. Эти неугомонные и ненаглядные, кстати, прямо сейчас рассаживаются в зале, посмеиваясь над тем, какую вокруг них учинили суету. Для них это, безусловно, важный жизненный этап, но что такое выпускной, когда тебе восемнадцать и вся жизнь с её волнениями впереди? Арсений помнит себя таким, но понять до конца со своей взрослой колокольни не может. Оно и неудивительно. Все эмоции постепенно вымываются из памяти. Сейчас важнее сохранить то, что есть, чем нажить кучу опыта и горьких колючек.       Выпускники поглядывают друг на друга с улыбками и надеются, что им не будут про это целый день говорить. Хочется смиренно выслушать всё и получить заслуженный отдых без вреда для их ушей и нервной системы. Они всё это знают, понимают, но… Не до этого им. Про это вы и говорите? Может быть, но давайте поскорее закончим, иначе вредные закуски и выпивка, о которой все знают и молчат, их вечером не дождётся. После полученных баллов ЕГЭ и всей нервотрёпки хочется петь, веселиться и отдыхать, а не слушать, что вы будете скучать по гимназии и бла-бла-бла.       Всё это слышали и на последнем звонке, и на выпускном из девятого, и, ну, примерно весь последний месяц. Вы большие, вы авторитет для младших классов и так далее. Какой они авторитет, если в мечтах у них часов тринадцать сна, прогулки целыми днями и фляжка у кого-то в рюкзаке. Как только протащили? Загадка, но абсолютно привычная для директора, который выходит на сцену, пробегаясь лукавым взглядом по нетерпеливым выпускникам. Им уже на волю хочется, но это никак не отменяет былого уважения. Ведь с выходом Добровольского в зале, как по мановению ветра, затихают все шептания, а свет гаснет, оставляя лишь приятные цветные лучи по краям сцены и центральное освещение.       — Здравствуйте, дорогие выпускники и учителя гимназии номер двадцать семь города Санкт-Петербурга, — громко говорит Павел Алексеевич, утопая в овациях. Немного волнительно, но всё же шарм присутствует. — Ни для кого не секрет, что сегодня в этом зале мы подводим итоги учебного года и выпускников, которые уже в скором времени разойдутся по высшим учебным заведениям. Надеюсь, далеко от нас они не убегут и дождутся своих аттестатов, — директор устремляет взгляд на парней с крайних мест, что сразу перестают болтать и прячут что-то в одежде. Какая прелесть. — В любом случае, как бы ни было грустно, держать мы вас не в силах, поэтому вручаем вам их под бурные аплодисменты. На нашем мероприятии два фотографа, так что мы не стесняемся и улыбаемся в камеру, которая запечатлит этот момент на память. В конце мы наградим педагогический коллектив и выделившихся учителей, что работали с выпускниками и отдавали им свои силы и здоровье. Их тоже уже ждут подарки, поэтому, коллеги, вам предстоит выйти на сцену ко мне и помахать ручкой департаменту образования. А теперь нам пора начинать, поэтому не буду тянуть. Одиннадцатый «В» класс, на сцену для вручения аттестата и грамот приглашаю Апритова Михаила, под ваши аплодисменты.       А дальше всё как в тумане — десятки фамилий, вспышки камеры, несерьёзные выпускники и улыбающиеся выпускницы, придерживающие подол платьев и цокающие по паркету шпильками. Антон, если быть честными, уже все ладони себе отбил, не переставая удивляться тому, сколько наград можно завоевать за один лишь школьный год. У старосты одиннадцатого «Б» — он знает её очень даже лично, хотя не преподавал в их классе, — дипломов за всякие конференции и олимпиады штук десять, и этой милой сильной девушке Антон дарит свои самые бурные овации, чем удивляет Арсения, который ждёт не дождётся своих маленьких пташек. Может, он даже немного ревнует, всегда надеясь на большее внимание, но лишь качает головой и мельком бегает взглядом от стопки аттестатов, около которой крутится Варнава, к соседнему сектору, где дамы нетерпеливо поправляют причёски, разглядывая себя в маленьких зеркальцах.       Парни, на удивление, более внимательны к происходящему на сцене, поэтому помогают девушкам спускаться по ступенькам, стоя на страже порядка — никто не должен с высоты птичьего полёта свалиться в таком шикарном наряде. Мимо буквально пробегает фотограф, откинув чёлку со лба — Арсений не видел раньше этого молодого человека, так что очень хочется надеяться на нормальное качество и количество фотографий. Арсений как всегда увлечён не тем, спасаясь от щемящей душу тоски, так что, не стесняясь, начинает гнездиться в своём кресле, то закидывая ногу на ногу, то распрямляясь, то делая что-нибудь ещё. Может показаться, что в нём нет никакой совести и никакого уважения, но это не так. Его просто снова начало трясти, и он не может усидеть на месте.       — Ars, успокойся, пожалуйста, — Антон наклоняется к нему и шепчет прямо в ухо, надеясь подобными играми отвлечь от ярко видимой тревоги. Кладёт руку ниже подлокотника и ловит треморящую кисть Арсения, дотрагиваясь до его ладони тёплыми пальцами. Знает он этот фокус, сейчас его любимый ещё начнёт нервничать, что чего-то не хватит или что-то пойдёт не так, а Антону оно не надо. Он уверен, что потом Арсений ему ещё со сцены подмигнёт, подняв вверх какую-нибудь статуэтку. Или что вообще тут вручают за успехи в борьбе со стрессом и нравом подростков? Антон не знает, но уверен, что Арсений достоин Оскара. И когда он его получит, — «когда», а не «если» — то Антон будет аплодировать в два раза сильнее. Или нет, в десять раз. В сто! Неважно, что Арсений не актёр — спорное утверждение, но он точно выдающийся человек достойный самых знаменитых и весомых наград.       — Я не волнуюсь, — Арсений дёргает рукой, пытаясь вырваться, но Антон не отпускает и смотрит. Знали бы вы, как Арс терпеть не может, когда он вот так сидит и просто смотрит. Хочется расщепиться на атомы от всей нежности, которая смущает, никак не успокаивая. Заводит только сильнее.       — Волнуешься.       — Нет.       — Да.       — Екатерина Владимировна мне подсказывает, что мы приступаем к награждению одиннадцатого «А» класса в составе двадцати восьми человек. Прошу не скупиться на аплодисменты. А ко мне сразу приглашаю обладательницу золотой медали Акимову Светлану, — Арсений вздрагивает и замолкает, переводя взгляд, что сразу перестаёт быть раздражённым и снова становится нервным, на Свету под звук фанфар. Чуть ли не единственное спокойное и действительное светлое пятно в его классе. Антон с ней знаком плохо, — ох уж эти французские дети — но знает, что она олимпиадница по профильному предмету. По смеси восторга и тревоги в чужих глазах он понимает, что для Арсения она очень важна. Как и все остальные дети. Арсений в своих чувствах не изменчив.       С выходом первой из его детей все израненные нервозностью лёгкие начинает заполнять гордость, безумная и окрыляющая. Дышать трудно, но терпимо. Вырастил на свою голову достигаторов, теперь приходится трепетать за каждого и не отрывать взгляда от сцены. Ещё немного, и он начнёт плакать. Сдерживается из последних сил. Детям его бурных эмоций не надо. Они сами всё знают, и Арсений тоже всё знает. Антон же сидит, восторженно глядя то на самого Арсения, то на их детей, которые подарили ему свою любовь и желание узнавать новое. Антон встретил здесь горящие глаза, и ему ничуть не жаль до красноты хлопать и лучезарно улыбаться, пока Павел Алексеевич зачитывает «титулы» ребят. Арсений, закусив губу, расплывается в лужу каждый раз, когда ловит на себе благодарный детский взгляд. Чувствует, что не может совладать с собой от безмерной гордости и любви. Он, чёрт возьми, хочет встать и громко-громко воскликнуть: «Это мои дети, вы видели!» — и это будет правильно.       — Арс, у тебя потрясающие дети, — Антон невербально ощущает, что на этой церемонии Арсений горит изнутри, просто распаляя своим счастьем всё вокруг. И Антон рад, что оно осветляет всю грусть, потому что это конец. Ну, ладно, справедливости ради стоит сказать, что через несколько часов они поедут в коттедж и напьются. Вот там Арсения, наверное, размажет, хотя кто знает. Пока Антон только смотрит глазами-сердечками на своего мужчину, что в свою очередь не отрываясь смотрит на сцену. Не приоритеты, а зов сердца. Он хочет высечь в памяти выход каждого. Больше он такой любви не испытает ни к одному из всей своры учеников. Только его дети так вытрепали все нервы и душу, что смотреть на них больно, но хочется до жути.       — В этом году гимназия просто взорвала все образовательные мероприятия культурной столицы, поэтому на сцену приглашаю старосту класса, победительницу регионального этапа ВСОШ по литературе и обществознанию, члена нашей школьной сборной по английскому языку, финалиста партнёрской программы университета СПбГУ по иностранному языку, диплом к которой пришёл на днях, обладательницу красного аттестата и золотой медали с удостоверением к ней, Плотникову Анастасию, — девушка смущённо поднимается по лакированным ступеням под аплодисменты всего зала. Ей не мешают высокие каблуки. Сейчас её ничего не может затмить. Арсений пуще всех хлопает, стараясь сподвигнуть всех своих коллег сделать то же для его маленькой копии. Она больше всех заслужила. У Арсения нет любимчиков, но не отметить такую силу воли он не может. И ему всё равно на то, что подумают другие.       Эти другие — читайте: коллеги — в полном ахуе сидят. Особенно Антон, который прикрыл рот ладонями, когда Павел Алексеевич, явно сбив дыхание на перечислении всех регалий, постепенно сгрузил целую стопку дипломов и грамот в девичьи руки, довершив всё это коробочкой с сияющей медалькой. В таком свете эта открывашка для пива по акции смотрится невероятно презентабельно, сорока-воровка заценила. Настя, обхватив своё имущество, встаёт напротив фотографа, позируя с невинной улыбкой на лице. Все ей так хлопают, а она что? Она просто сияет, как ей и завещали. В той же манере чуть не пищит — рядом со сценой её уже поджидает Никита, в чьих руках невесть откуда взялся букет ромашек. Настя, взяв себя в руки, аккуратно спускается со сцены, и когда её парень вручает ко всему прочему свежие цветы, рассыпается в благодарностях, проходя с кавалером к своему месту. Как настоящая девушка, она сгружает на Никиту сумочку и бумажки с печатками всех министерств и департаментов вселенной и прижимает к себе букет, вдыхая аромат полевых ромашек. Вот вам и крепкое мужское плечо, которому ещё свои спортивные грамоты получать.       На его выходе громче всех аплодирует и чуть ли не свистит Серёжа. Арсений аж прикрывает ладонью лицо, мол, я его не знаю. Матвиенко даже не реагирует — Никита с Ваней, что шёл немногим раньше, его главная гордость, потраченные нервы и чуть ли не плешь на полголовы. Волос было выдрано много, подзатыльников раздано ещё больше. Последнее заслуженно и совершенно секретно от матушки-наседки. Всё ради блага и пущей мотивации. Удивительно, что они и правда действовали в отличие от тяжёлых вздохов директора и строгого взгляда Арсения. Ну, нельзя детям достигать вершин и не пропускать бесполезные предметы. Ладно собственная физкультура, — ему не жалко — так он ещё и на поклон к учителям выстраивался. Диме вообще всё ещё должен бутылку коньяка за те соревнования и нарисованные в журнале оценки. И как после такого не разориться? Он живёт лишь мечтой о великих достижениях детей и почиванием на лаврах.       Этим они с Арсением и отличаются. Хоть одиннадцатый «А» и поразил всех присутствующих, ему были не особо интересны награды. Приятно, конечно, — гордость берёт своё — но для него главное, чтобы дети были счастливы. Да и чтобы не забывали его, потому что их он даже в далёкой старости с деменцией и ворчащим стариком-Антоном на пару не забудет. Может, если им будет не сложно, они заглянут пару раз, расскажут, как у них дела, и выпьют вместе с Арсением чай. Он уже давно решил, что никого больше под крыло взять не сможет. Детей своих любит слишком сильно. Настолько, что, даже отпустив во взрослую жизнь, в сердце оставит навсегда. Поставит ещё одну фотографию на полку и будет смотреть на неё поздним вечером, а потом скрывать красные глаза от подошедшего сзади Антона. Тот обнимет, ничего не сказав, и позволит уткнуться себе в ключицы и тихо-тихо бормотать что-то. Арсений отпустит, правда, ему просто нужно намного больше времени, чем обычным классным преподавателям. Он сможет, ведь сейчас провожает взглядом последнюю ученицу в его классе. Вот и перебрали весь алфавит.       — Я рад сообщить, что мы переходим к не менее приятной части нашего праздника — награждению учителей. В первую очередь хочется сказать огромное спасибо педагогическому коллективу за проделанный труд. Этот год был нисколько не проще предыдущих двух, поэтому я поздравляю вас с его окончанием. Работа всей команды зависит от каждого отдельного участника и связующих звеньев, поэтому я бы хотел наградить четыре моих правых руки, которые соединяют кафедры воедино. Итак, заведующий кафедрой технических наук Сергей Юрьевич Светлаков, заведующая кафедрой иностранных языков Варнава Екатерина Владимировна, заведующий кафедрой гуманитарных наук Тимур Тахирович Батрутдинов и заведующая нашей немногочисленной кафедрой естественных наук Надежда Олеговна Сысоева. Я говорю вам огромное спасибо за помощь в организации образовательного процесса и с удовольствием вручаю благодарственные письма с верхов, — директор улыбается, опасливо показывая пальцем в небо, — точнее в угрозу вселенского масштаба из техники, которая может его и прибить, — будто он не верхушку вспоминает, а Господа Бога.       В зале раздаются аплодисменты и нервные смешки, пока недостающие «руки» важно поднимаются на сцену. Директор каждому жмёт руку, передавая застеклённые рамки, которые им особой погоды не сделают. Премию бы за все потраченные свои и чужие нервы, а это так — безделушка на полочку. На сцену выходят два выпускника с цветами. Куда же женщины и без букетов? Это извинение за потраченные нервные клетки и бумагу, точно. Сам директор встаёт в середину и скрещивает руки, пока их с двух сторон обступают фотографы, делая традиционные кадры. Такое чувство, что они фотографируются не для той самой «галочки», а для модного журнала. Варнава уж точно улыбается ослепительнее всех, что не является странным — благодаря ей вся гимназия строго по линеечке ходит, пока стоящая рядом Сысоева лишь уравновешивает подругу. Тот самый хороший полицейский, у которого на днях чуть половина лаборантской не обрушилась. Вот вам и классный ремонт, зато актовый зал прям сияет, как и улыбка директора.       — Картина маслом: я и моя свита, — Арсений тихо цокает, на что Антон усмехается, скашивая взгляд на своего недовольного. Его место по праву должно быть там, но вместо звания главы кафедры он забрал к себе детей. Арсений не жалеет, но это не значит, что он перестанет брызгать ядом.       — Это ты так намекаешь, что скоро подвинешь Батрутдинова? — весело спрашивает Антон. Его эта ситуация лишь забавляет. Арсений может сколько угодно делать вид, но Антон его выучил наизусть — тот уже принял решение, а остальное лишь фарс.       — Я делаю больше него. Чуть что, так сразу все меня зовут, — Арсений, не стесняясь, наклоняется немного вбок, чтобы быть поближе к лицу Антона. Их всё равно никто не замечает, да и что удивительного в двух сплетничающих учителях? — Я тоже хочу ничего не делать и получать надбавку просто за то, что у меня улыбка красивая.       — Ага, у тебя ведь муж и ипотека. Одного кормить, другую закрывать, — Антон говорит шёпотом, но всё равно получает укоризненный взгляд в свою сторону. Жаль, что у него нет иммунитета к этим прекрасным голубым глазам. Он говорит тише, но не может не иронизировать. Бесить Арсения — его любимое занятие. — Буду дожидаться тебя с ужином в одном халатике.       — Рано ещё. Сначала свергнешь Катю, а потом посмотрим, — Арсений не добавляет про то, что Антон скорее будет встречать его с бутылкой пива и жаркими поцелуями, потому что из них двоих постоянно голодный именно он. Во всех смыслах. Арсений ёрзает и не может не хихикнуть с ошеломлённого лица Антона.       — You gotta be kidding? Она мне шею перегрызёт раньше, чем я пикну, — Антон сразу закрывается, хмурясь, будто одна мысль о месте Варнавы приближает его к смерти. Нет, спасибо, он ещё хотел пожить с любимым мужем и собакой. Когда-нибудь он уговорит Арсения завести кого-то, кроме него самого. Ну, а что? В старости без детей скучно будет, а четвероногий друг точно сможет разбавить обстановку.       — Значит, останусь вдовцом, — Арсений тихо смеётся, тут же ойкая. Этот будущий покойник ещё его и щипает за коленку! Какая наглость, вы только посмотрите. Арсений его спасать не будет. Ни сейчас от недовольных взглядов в свою сторону, ни потом от Варнавы. А от неё точно спасать придётся. Арсений прям чувствует.       — Итак, продолжим. Закончилась пора экзаменов, и с этим я поздравляю вас, дорогие выпускники, и вас, дорогие мои коллеги. Я на днях посетил одно интересное мероприятие, где огласили статистику по школам, поэтому сейчас на сцену выйдут те, кто поспособствовал движению нашей гимназии вверх по карьерной лестнице. Благодаря им мы теперь на четыре позиции выше, чем были по результатам прошлого года. Даже обогнали тот лицей, который в прошлом сезоне знатно потоптался по нам! — в зале слышится смех. Может, не столь важно это место самой школе, сколько родителям, которые желают отдать детей в престижное учебное заведение, и фондам, которые будут дальше их спонсировать. Как известно, понты дороже денег, поэтому теперь можно немного попользоваться этим положением и похвастаться показателями в циферках, мол, любуйтесь, господа, как мы работаем и улучшаем нашу систему. — В этом году в гимназии был побит семилетний рекорд по количеству медалистов на класс, поэтому, Арсений Сергеевич, прошу ко мне на сцену, буду вас одаривать.       Арсений дёргается, глядя на Антона. Это его? Правда его? Антон улыбается ему ослепительно ярко — лучше всего у него получается радоваться за победу тех, кого он любит всем сердцем, — и подталкивает к выходу, ласково шепча, что всё получится. Кто-кто, а Арсений заслужил большего, чем десяти минут славы на сцене, лёгкого румянца и пылесборника, из-за которого он станет чуть чаще орудовать своей коллекцией салфеток. Арсений задерживает взгляд на Антоне, выдыхая, а затем — это у него новая методика, помогающая быстро собрать яйца в кулак, — уверенно направляется к сцене под громкие возгласы своих детей, которые не прекращают устраивать шум, даже когда он уже попадает в свет прожектора. Арсений может лишь любить их в этот момент и думать о том, как только умудрился вырастить таких хулиганов. Крепких, громких. Может, изначально ему это и нужно было? Он переводит взгляд на Антона, который вытягивает руку вверх с оттопыренным большим пальцем. Ну точно.       — Арсений Сергеевич в этом году выпускает одиннадцатый «А» класс, давайте уже поэтому подарим ему аплодисменты, — детские вскрики и яростные хлопки только усиливаются. Арсений качает головой, хотя улыбки даже не скрывает. Его детей нельзя было сюда пускать — они никак не хотят подражать его поведению и продолжают устраивать цирковое представление. Антона пускать нельзя было тоже. От Арсения его переглядки с детьми не удаётся скрыть, так что понятно, с кого они берут пример. Антон менее громкий, всё-таки они на людях, которые за новые сплетни готовы глотки друг другу перерезать, но ладони все себе точно отбил. Потом же сам жаловаться будет и плакаться, как маленький ребёнок. Арсений всё стерпит. — Его ребята продемонстрировали нам блестящие результаты — из двадцати восьми пятнадцать выхватили себе медаль за особые успехи в учении. По данным итогам Арсению Сергеевичу я присуждаю заслуженную премию и вещественный подарок от гимназии.       — Спасибо, — Арсений сжимает немного дрожащими пальцами рамку и кивает сначала Павлу Алексеевичу, а затем и всему залу — в особенности своим детям. Жаль, что ему в руки не дают микрофон, — во избежание очередного потока слёзных речей — иначе он точно бы заявил, что этой награды недостоин. Да, Арсений трудился целый год, но не делал ничего фантастического, помимо своей работы. Он должен был научить детей многому — это в итоге и сделал. Тут скорее нужно восхвалять ребят, большинство из которых предпочитали учёбу и трепетное к ней отношение множеству прогулок и желанию свободы. Многие учителя не понимают, насколько это затруднительно для подростковых голов, в которых нет света, только ветер гуляет, разнося по всей округе цветочный аромат. Это не Арсений уникум народа, а его дети, умеющие вовремя взять себя в руки.       — Сейчас я попрошу вновь выйти на сцену всех наших юных медалистов и посветить своими обворожительными улыбками в камеру, — директор указывает рукой на фотографа, что до этого перебегал с места на места. Не то чтобы это требовалось для его работы, просто тут ещё одна уже не юная душа требует искусства и необычных ракурсов. Хорошо, что подобное Арсения не волновало — он с любого угла безудержно красив. — Давайте-давайте, во имя отчётности и красоты нашего сайта. Сияйте, сегодня ваш день.       Дети Арсения в который раз подтверждают статус самостоятельных, выбегая на сцену, — в их мыслях: выходя грациозной походкой, как учили, — перед тем, как Добровольский решит вновь зачитать их имена и фамилии. К чему излишняя похвала? Все в этом зале и так их знают. Кто-то добрым словом, а кто-то испорченными партами и срывом уроков. За семь лет средней и старшей школы было многое. Неизменным оставался только один человек, которому они будут признательны чуть ли не до конца жизни. Честно, многие девушки сдерживают слёзы только из-за красоты фотографии, макияжа и своего классного руководителя, готового разреветься вместе с ними. Парни держатся лучше, встают чуть дальше, пропуская дам к Арсению. Он обнимает Настю и Дашу, стоящих ближе всего к нему, за талию и обворожительно улыбается, глядя в объектив камеры. Осторожно, сейчас вылетит птичка, а вместе с ней и слабое сердечко Антона, у которого уже лицо трещит из-за такого Арсения. В его мыслях он достоин большего, к примеру, всех даров мира и крепких объятий. Сложно держаться и спускаться вниз с безупречно ровной спиной и отсутствием даже намёка на грусть. Светлую, но всё-таки грусть.       Но у Арсения получается. Он спускается со сцены первым, чтобы помочь девушкам, доверительно опирающимся на его руку. И как только с таких больших каблуков не падают? Арсений, конечно, многое по молодости пробовал, но помочь дамам в подобной беде всегда готов. Всё же их на сцене было больше. Парни у него в большинстве своём спортсмены да раздолбаи. Любимые, но раздолбаи, так что их можно по пальцам одной руки посчитать. Спускаются они самостоятельно, чуть ли не через ступеньку перепрыгивают и сияют гордостью.       Где-то позади слышатся всхлипы. Куча труда ради материнских слёз. Дети слишком быстро растут, и от этого больно не только Арсению. Классная руководительница «Б» класса выходит прямо за ним — не обходится и без помощи Арсения, который после этого всё же удаляется к себе на место, посчитав долг выполненным, а звания рыцаря на белом коне оправданным, — и не может сдержать слёз. Арсений отворачивается от этой картины, тут же чувствуя, как его ладонь оглаживают тёплые пальцы. Он не заметил, как сильно сжал обитый красной тканью подлокотник. Антон чуть наклоняется, заглядывая в чужие глаза, пока на сцене проходят очередные восхваления. Арсению нужно немного времени, чтобы в себя прийти.       — You alright? — Арсений и слова не понимает, но кивает. На удивление не ворчит — он уже давно привык к рычащей бессмыслице, так что капризничает лишь по привычке, — и, перехватывая руку Антона, тянет на себя, чтобы скрыть между их телами. Так лучше. Взгляды всех устремлены на сцену, где медалисты в меньшем составе фотографируются со своими классными руководителями, но бережёного Бог бережёт. Когда-нибудь Арсений перестанет выражаться как помесь священника и типичной матери с её обворожительными присказками.       — Хоть мы и поздравили наших стойких классных руководителей, но награждение на этом не заканчивается, поэтому коснёмся ЕГЭ. Понимаю, что ученики уже устали от этой темы, но я, прошу прощения, не могу не похвалить наших учителей-предметников, — в зале послышались недовольные вздохи, на что директор лишь шуточно шикнул. Блистать сегодня будут все. — В этом году дети сдавали экзамены почти по всем предметам, и поэтому я считаю нужным по достоинству оценить труд преподавателей, которые занимались с выпускными классами и готовили их к этому нелёгкому пути. Начнём с кафедры технических дисциплин, и в торжественной обстановке приглашаю составить мне компанию аса математики — Викторию Павловну Складчикову, что своим приходом решила перевернуть головы наших юных гуманитариев.       Виктория, прижимая руку к сердцу, — вежливости ради — быстрым шагом направляется на сцену, откинув русые волосы назад. Если бы дети могли, то точно подняли вверх плакаты с чем-то вроде «её боялись даже…». Да все, в общем-то, её боялись, но не из-за стального характера, а благодаря острому языку, который умеет много болтать и учить решать тригонометрические уравнения одновременно. Удивительная женщина. Арсений, увидев результаты по ЕГЭ своих детей, а ведь были и те, кто решал профильную математику, перекрестился не раз. Отдать детей на попечение Складчиковой было его лучшим решением. А лучшим решением директора было не давать ей в руки микрофон. Уворачиваться от ловких женских рук Павел Алексеевич умеет отлично.       — В скором времени ждите зачисления премий, потому что в моих принципах поощрять работу на совесть, а пока вручаю вам благодарственные письма, — Виктория Павловна кивает, принимая стопку бумажек, что точно отправится в нижний ящик стола. Они ей понадобятся для будущего повышения квалификации и чтобы мама, приехав погостить в культурную столицу, не только пирожками откармливала, но и по головке гладила. Цветы, которые быстро вручили сверху, — сегодня женщины в приоритете — пришлись по душе куда больше. — Несмотря на то, что математика, уподобляясь Виктории Павловне, царица всех наук, русский язык также является самым популярным экзаменом. Опустим то, что он обязательный, и пригласим на сцену преподавателей кафедры русского языка и литературы — Анну Александровну Хилькевич и Арсения Сергеевича Попова. И снова вы, и снова с нами.       Арсений встаёт резко, отпуская вспотевшую ладонь Антона. Тот быстро вытирает её о штанину — удивительно, что когда-то его это смущало, — и дарит поддерживающую улыбку. Не прощается, а ждёт обратно поскорее. Арсению, конечно, самое место на сцене, — тот продолжает играть свою роль до конца, помогая Ане подняться и что-то шепча ей на ухо, — но Антон не может ничего с собой поделать. Место своё нашёл рядом с Арсением, и всё тут.       — К счастью, в этом году не было людей, которые выбрали бы для сдачи химию или биологию, но, думаю, что каждый из преподавателей постарался на славу. Чего стоят одни девятиклассники, возомнившие себя юными учёными, поэтому, зал, с вас заслуженные аплодисменты, а я пока продолжу. Итак, английский язык у нас, как вы все знаете, профильный, и его сдавало очень много детей. Претендентов было несколько, поскольку с выпускными классами работали профессионалы своего дела. Сложив все показатели, а также результаты ЕГЭ, я рад приветствовать на этой сцене Антона Андреевича Шастуна, прошу ко мне.       Антон не сразу понимает, правильно ли он всё расслышал, и секунд десять растерянно смотрит по сторонам, будто его оставили одного в незнакомом месте. Такой вот потеряшка, что привстаёт, указывая на себя пальцем, мол, точно ли его сейчас выбирают и стоит ли это разрушенной сцены. Он не может удержаться и не взглянуть на Арсения, который с вытянутым — нет, серьёзно, либо у Антона глюки из-за шока, либо лицо Арсения действительно чуть приплюснули по сторонам — лицом смотрит на директора, даже не скрывая своего удивления. Кто-нибудь, пожалуйста, потормошите его за плечо, чтоб из оцепенения вылез. Такая искренность даже немного оскорбительна. Хорошо, что Антон, вытирающий руки о широкие штаны, — надел специально, чтобы все награды мужа в карманы понапихать, — не обращает на это внимания и выпрямляется уже более уверенно. Отлично, с сиденья встали, теперь осталось только дойти до небольшой лестницы и не запнуться о чьи-то ноги, вещи или просто о пол. Это же Антон. Тот самый, что идёт получать какую-то награду в свой первый год полноценного преподавания.       Вот вам и препод с прибабахом, вот вам и клоун несчастный, вот и приехали. Антон торопливо пробирается через несколько кресел, широко раскрыв глаза и вороша волосы. Сказать, что он этого не ожидал, — не сказать ничего. Ну, где он и где, например, люди, работающие здесь уже с десяток лет и готовящие выпускников на постоянной основе? Может, ошиблись? Арсений, перехватив свой документ несомненной важности под мышку, начинает хлопать, кивая детям в сторону Антона. Те, опомнившись, поднимают шуму, чем смущают его ещё больше. И лишь проходя мимо первых рядов, он бросает взгляд на начальницу кафедры, улыбаясь, — ради этой злой и недовольной моськи он готов даже горы свернуть. Всё не зря.       Вдруг захотелось улыбаться, потому что Арсений качнул головой и начал хихикать, когда директор что-то ему сказал. Так открыто со своей лисьей ухмылкой, будто ему не глупость какую-то шепнули, а разболтали план по свержению мира. С этим он точно справился бы в одиночку. Арсений даже внутри преподавательского логова умудрился заслужить одобрение и похвалу от многих. Его уважают. А как Антон — так всё, локти кусают. Странная у них кафедра. Гадюшничек, который то порядочно существует, то вдруг громом и молниями сверкает. Антон, по скромному мнению его представителей, главный виновник скандалов в минувший год. Чего стоит одна Варнава, что, сцепив руки, натянуто улыбается. Как жаль, что Антону уже всё равно, кто там что думает. У него в голове крутится единственная мысль о том, что он не ошибся, начав рыть землю под школьным учебником. Ещё немного, и он поставит сверху пару гвоздик, помянет и пойдёт дальше по своим делам с весёлой улыбкой на лице. Так и будет.       Но пока Антон лишь выходит на сцену, а не танцует с гробиком стандартов образования. И он не был бы Антоном, если бы не забыл про противный порожек, за который уже умудрилась зацепиться пара человек. Он не исключение, так что неловко озирается и идёт дальше. Не упал в чужих и на чужих глазах, и на том спасибо. У него нет времени, чтобы оправдываться за свою неуклюжесть или спросить, хорошо ли он выглядит. У него вообще сейчас ничего, кроме пустоты в голове нет. Одиннадцатиклассники ему улыбаются, а Антон вдруг теряется. Ему пристальное внимание большой аудитории не то чтобы не близко, просто давно вышло из привычки, и хорошо, что ничего не надо говорить в микрофон, иначе сейчас весь зал бы слушал «эээ» и «like», полные волнения. Антон — тот самый спонтанный человек, что за любой движ и на подъём легче пёрышка, но сейчас ему в какой-то степени неловко. Чувство, будто он забирает лакомый кусочек у тех, кто давно на него зарится, но всё не может добраться. Он не чувствует себя полностью «на своём месте», хоть и ловит поддерживающие взгляды. И не только от Арсения, что спиной чувствуется ярче всех. Это уже что-то привычное.       Павел Алексеевич хлопает Антона по плечу и крепко жмёт руку, отдавая пахнущую лаком рамку. Приятно. Почти вплотную к сцене встаёт фотограф, прося посмотреть в кадр, и Антон мило улыбается, нисколько не стесняясь хищного взгляда Варнавы. То в одну сторону, то в другую. Арсений, абсолютно не стесняясь, не спускает взгляда с Антона, разглядывая свою маленькую принцессу, которой подарили блестящий набор фигурок. Отголоском проносится мысль о том, что ещё полтора года назад в гимназии на кафедре иностранного языка всё было стабильно, но Антон встряхнул эту шаткую конструкцию и влез без очереди — он по инвалидности, колено само себя не залечит.       Влез заслуженно и с любовью. Детской любовью, что заставляет с десяток выпускников сложить руками сердечки Антону Андреевичу — главному безобразнику мирного порядка школы. Тот не скупится на обраточку — зажав свой трофей несколькими пальцами, подводит обе ладони к голове, делая из себя пушистое и доброе сердце. Оно того стоило. Арсений недовольно хмыкает, хоть и улыбки сдержать не может. Ладно, Антон заслужил, но ему тоже можно было бы показать сердечки! Он больше всех достоин ершистой любви подростков. Воспитывал их с одиннадцати лет, между прочим, так что они ему ещё должны будут за каждую бумажку и закрытие глаз на пропуски и всяческие беспорядки.       — Эй, — Арсений цепко хватает Антона за рукав рубашки, стоит только им обоим спуститься со сцены. Точнее стоит Арсению первым спуститься со сцены, помочь всем девушкам и шутливо предложить руку Антону. Знаете, если бы не полный зал, то Антон с радостью бы схватился за чужую ладонь, крепко сжимая, а потом притянул бы к себе, обнял крепко-крепко и не отпускал больше никогда. — А знаешь, что мне Паша сказал?       — Он узнал, что ты специально подмешал результаты, чтобы не куковать на своём почётном местечке силы без меня? — Антон шутит, но не отпускает подобной мысли. Зная Арсения, он бы так не сделал, — более честного и справедливого человека в мире вы не найдёте — но в его маленькое мошенничество верится больше, чем в окупаемость собственного труда. Это же ещё премия будет… Так, ясно, кто-то в отпуске будет лежать на шезлонге и пить пиво. Арсений же не будет против Турции?       — Дурак, — со всей своей грацией Арсений присаживается на сиденье, всячески игнорируя продолжение речи директора. Самое важное они уже заслужили и получили. Хотя подождите. Арсений легонько бодает Антона локтём, отчего тот шикает, но улыбки сдержать не пытается. Вот теперь точно получили. — Я не позволю так думать о моём парне.       — Даже мне?       — Даже тебе.       — Fine. Так что тебе Паша сказал? — Антон чуть наклоняется вперёд, чтобы была возможность говорить тише. Не то чтобы кто-то в шуме монотонной музыки и речи директора мог что-то лишнее услышать, просто паранойя тоже немного заразна.       — Пока ты выходил, он мне сказал, мол, видите, Арсений Сергеевич, оказывается не такого простого оборванца с улицы подобрал. Мне тогда так смешно стало. Подумать только, сколько времени прошло, — Арсений складывает все свои награды на колени удобства ради и проводит указательным пальцем по руке Антона, что снова занимает оба подлокотника вместо одного. Ладно, так даже удобнее. — Но вообще ты у меня самый замечательный и заслуживаешь каждой буковки. Видел бы ты, как перекосило Катю — я уж думал, либо взорвётся, либо столб ядовитого газа из ноздрей полезет. Меньше придираться в следующем году она к тебе не станет, но зато сейчас ты блистал ярче всех.       — Ерунду одну говоришь, — немного краснея, Антон крутит головой, а затем тут же останавливается, замирая. Арсений ведёт по его руке вверх и, оглянувшись, наклоняется к самому уху. Какое непотребство! Только отвернись от него, так тут такое начнётся. Антон прикрывает рот рукой, спускаясь на кресле ниже и чуть ли не роняя свою заслуженную рамочку. Была бы потеря потерь, но после горячего шёпота это кажется мелочью.       — Антон Андреевич, спинку прямо держим. Иль что, вы так сильно утомились уже? — настоящий лис и совратитель. Антону точно стоит держаться от него подальше, потому что после такого уже кое-что другое стоит.       — Арсений Сергеевич, вы такой… — Антон выпрямляется, жалея, что он не может сейчас ногу на ногу закинуть. Ладно, рамочка, твой час пришёл. Он ёрзает, пару раз кашляет, но всё же умудряется усесться спокойно. Арсению стоит быть начеку — Антон ему ещё припомнит. И нежные слова поддержки и горячий шёпот после.       — Какой?       — Такой.       Арсений хихикает, прикрывая рот рукой, и делает вид, что он полностью сосредоточен на том, что происходит на сцене. Мероприятие баловства и славы подходит к концу, так что ему действительно нужно держать ухо востро. Своих детей Арсений знает, так что не удивится, если они выбегут быстрее всех из душного зала, чтобы в последний раз спуститься на второй этаж и добежать до священного кабинета, в лаборантской которого они сложили свои вещи. Точнее побросали, прекрасно зная, что потом за них всё сложат. У Арсения, конечно, с математикой отношения на «ты», но ему всё же нужно быть с детьми построже.       Точнее нужно было быть. Теперь всё потеряно — никакого воспитания, одни трагикомедии и разбитая кружка. Антон, взявший в охапку сумки девчонок, — он же джентльмен — оборачивается назад, осматривая сначала осколки на полу, а затем и Арсения, который громко цокает и кивает в сторону совка и веника. К сожалению, оказывается, что Антона тоже нельзя перевоспитать, поэтому он лишь мило улыбается и выбегает из импровизированной каморки. Бросает что-то вроде «мы сейчас в тренды будем попадать» и выходит из кабинета русского и литературы. Дети, которых всё же удалось собрать вместе в одном укромном помещении, спешат за ним на лестничную клетку. В кабинете остаётся совок, веник, Арсений и осколки кружки. Хороший набор. Значит, сначала дети Антону сердечки показывают, а потом какие-то тренды снимают. Вот и вся их любовь. Вот и вся благодарность.       Строить из себя главного драматурга у Арсения получается недолго. Сначала он бурчит что-то себе под нос, закрывая кабинет, затем улыбается, наблюдая, как его Антон с его же детьми бегают по всему лестничному пролёту, после этого снова ворчит, но строит серьёзное лицо перед камерой. В конечном итоге, переговорив со всеми родителями, Арсений с тяжёлым вздохом садится в машину. Даже здесь ему не разрешают долго обижаться — Антон, почуяв неладное, хитро косит взгляд в сторону своего сосредоточенного водителя, а затем медленно ползёт рукой по его бедру. Арс шикает, но ногой не дёргает — не хватало им ещё в столб врезаться.       Времени на это нет — надо быстро заехать домой, чтобы переодеться и оставить все подаренные детьми цветы, а потом уезжать за город, где продолжится выпускной уже в более локальном формате. Антон называет это пьянкой, Арсений же пытается не превращать их детей в юных алкоголиков, выражаясь более фигурально. Это просто заслуженный отдых и ещё один повод покрасоваться. Арсению, как законодателю моды, это жизненно необходимо, а Антону просто вечно жарко, поэтому он меняет рубашку на другую, более яркую, закатывает рукава, нацепляет на руку подаренный браслет из розового бисера и ещё минут двадцать лежит на диване, наблюдая за тем, как солнце из окна играет с бусинками. И всё это ради того, чтобы в конце концов сказать Арсению, что он самый красивый в мире, — сказать так, будто он не повторяет это из раза в раз — и притянуть поближе. За всё в этом мире положено возмездие.       За опасное вождение тоже, так что Арсений лишь отталкивает Антона, поправляет свою новую жилетку — специально для выпускного прикупил — и велит быть быстрее, потому что ждать он его не будет. Антону много и не надо, только чмокнуть Арсения в щёку, да надеть массивную цепочку. Вуаля, Антон Шастун в полной комплектации готов пить и покорять этот мир. Арсений напоминает, что они едут культурно развлекаться и следить за детьми, хотя сам же в сумку таблетницу не кладёт. Ну и кого он собирается надурить?       Один взгляд Антона намекает, что он в предвкушении близящегося вечера. Пьяненький Арсений — его любимый Арсений. Почти не ворчит и куда легче поддаётся на уговоры и всякие глупости. Но пока до него ещё далеко — для начала им нужно выехать на трассу с бесконечным потоком машин. Повезло ещё, что сегодня не выходной день и по пути им не встречается смелая копейка, подрезающая каждого, кто мешает ей уехать на дачу и пересадить цветущий сад с крыши на земельку русскую. Звучит патриотично, но Арсений и так всегда нервный на дороге — без обеденной дозы таблеток тем более. Всё, что светит Антону, — солнышко, а всё, что остаётся, — молчать и стараться лишний раз не подпевать назойливой мелодии, крутящейся на радио. Арсений сейчас волнуется пуще прежнего, но зато развезёт его быстро. Сразу, как только он позволит себе расслабиться.       И до этого недалеко. Сначала Арсений, как и обычно, берёт на себя всю организацию вечера и чуть ли не устраивает шоу программу. Антон смотрит на него и открыто смеётся, параллельно подворовывая еду с кухонной зоны. Три мамы, решившие взять на себя роль надсмотрщиков, — громко сказано, они просто будут следить за детьми, чтобы те не убились, — оккупировали небольшой кухонный островок, подпуская туда только Арсения, который контролировал всех и вся. И Антона, что молодым мамам просто приглянулся, поэтому они подкармливали его то кусочком сыра, то конфеткой, то свежим огурцом. Детям всё равно еда была пока не особо интересна — лучше поснимать смешные ролики на заднем дворе и врубить колонку на всю громкость. Арсений терпеливо пропускает мимо ушей проскальзывающую нецензурную брань — под инстасамку даже подтанцовывает — и прогоняет Антона на второй этаж, чтобы он не пожирал казнённые продукты, а детей развлекал. Вот Арсений уверен, что они там уже что-то распивают. Антона он, конечно же, к положившим на него глаз мамочкам не ревнует, просто хочет припустить того с неба на землю. Ишь, король тут нашёлся, чтобы за него всё делали! Если Арсений ревнует, то совсем немного. В любом случае ему больше хочется посмотреть на то, как Антон будет отговаривать детей напиваться раньше времени и разрушит им всю гармонию.       Этого не происходит. Даже не удивительно, знаете ли. Если бы Арсений не любил Антона так сильно, то точно злился бы за его умение расположить к себе любого. Со второго этажа слышится смех, а потом что-то падает. Шум повторяется уже на лестнице, а затем в гостиную вбегает покрасневший Никита. Его же мама вопросительно поворачивается к нему, спрашивая, почему тот такой растрёпанный. Парень молчит, оглядывается назад, а потом громко и с выражением скандирует матерный стишок. Скандирует и убегает, чуть ли не падая на повороте.       Повисает тишина. Не гробовая только потому, что через приоткрытое окно слышится звук музыки, а со второго этажа детский смех. Телефон Арсения вибрирует и вместе с этим звуком все будто отмирают. Мама Никиты вздыхает и что-то шепчет на ухо Настиной маме, на что та просто пожимает плечами, глубоко вздыхая. Их детей не поменяешь. Главного ребёнка Арсения тоже. «How pretty was it? Я специально для тебя выбрал самый красивый» — пишет Антон, вдогонку посылая милый стикер с котиком. Ну, конечно же, они играют во что-то на желание — скорее всего откопали где-то карты и решили вспомнить молодость. Арсений всё ещё против азартных игр, — хотя поддаваться Антону в прошлый раз и идти у него на поводу было жизненно необходимо — но хорошо, что они не играют на раздевание или в какой-нибудь там твистер. Арсений не перенесёт, если кто-то что-то сломает раньше времени.       К слову, время близится к позднему вечеру. В дверь звонит курьер, — самостоятельно мясо готовить никто не желал — которого тут же благодарят, но бессовестно обкрадывают — дети успели проголодаться. Они разбиваются на небольшие группки, накладывают себе еду в пластиковые тарелки, немного смущённо хватают бутылки с алкоголем и разбредаются. Кто-то идёт обратно на задний двор, кто-то поднимается на второй этаж, а кто-то оккупирует небольшие комнатки на первом. Из каждого уголка слышится громкая музыка — у всех разная, но всё же в одном они сходятся. Антона, Арсения и коллегию мам оставляют на кухне-гостиной одних.       Антон тяжело вздыхает — даже его выперли из группы классных девчонок — и достаёт из сумки бутылку виски. Не зря с дому взял. Арсений первый протягивает стакан, а затем все дружно чокаются и сгребают остатки еды в одну кучку. Из распахнутой двери приятно тянет прохладой и запахом цветов — Арсений уже успел сфотографироваться у самой роскошной клумбы и отправить Серёже с предложением высадить у него на даче нечто подобное. Тот настойчиво проигнорировал его — на самом деле отправил в ответ стикер, посылающий далеко и надолго, но Арсению этого было мало. Точнее Арсений сначала посмеялся, но затем уже будучи пьяненьким решил, что ему недостаточно чужого внимания. Сначала он тыкнул Антона в бедро, отчего тот чуть не подавился — его со второго бокала не взяло, как и всех остальных.       Всех, помимо Арсения. Даже дети казались более трезвыми, пусть и спрятали за спины пустые бутылки, когда Арсений решил выйти во внутренний дворик. Там он ещё с самого начала приметил молодую яблоньку, с которой ему нужно было сфотографироваться. Антону он сказал что-то про каламбур, вдруг пришедший в голову, но тот ему не поверил и быстро перехватил, протягивая ещё один стакан. Арсения повело, а значит, до самого прелестного его состояния было недалеко. Жаль, Антон не учёл, что вместе с Арсом напивается и он.       Единственными вменяемыми людьми на этом торжестве оставались несколько непьющих детей — все вовремя вспомнили о том, что Павлуше пить нельзя, — и мамочки, которые виски предпочли пару бокалов вина. Так, чтобы быть более милосердными с детьми, которые вдруг захотели прогуляться. Собирались они долго — по большей части не могли определиться, с чьей колонкой и, соответственно, плейлистом они пойдут. Предложений было много, но перед самым выходом решили включить Максим. Это и стало фатальной ошибкой. Через секунд тридцать Карина, опираясь на Дашу, держала трясущийся из-за смеха телефон и снимала то, как мальчики, чуть ли не со слезами на глазах, орут во всю глотку. Мамы их абсолютно понимали, но потратили ещё минут десять на то, чтобы всех угомонить и взять обещание о том, что на улице никто вакханалию устраивать не будет, иначе они разбудят весь комплекс. Им ещё повезло, что в ближайших к ним домах, которые тоже сдаются посуточно, либо пусто, либо так же весело.       Антон оборачивается, чтобы схватить за руку Арсения, — сам тот точно не пойдёт — но никого не обнаруживает. По спине пробегают мурашки и, если бы Арсений не был взрослым человеком, который даже пьяным изо всех сил пытается себя контролировать, — неудачно, но пытается — то Антон точно испугался бы за него. Он говорит собирающимся в спешке мамам, что они с Арсением останутся здесь, чтобы прибраться, и, получив от них быстрые кивки, с улыбкой закрывает дверь. Из приоткрытого окна слышатся крики и настойчивые просьбы быть тише. Антон хихикает, оглядываясь по сторонам, и по наитию выходит на задний двор. В самом углу он видел калитку, которой явно активно пользуются, чтобы выйти к реке. Хорошо, что ребята захотели прогуляться по всему посёлку, и потом завернуть к небольшому пляжу, иначе Арсения обнаружила бы огромная толпа, а не пьяный Антон в количестве одной штуки.       Лёгкая дымка ползёт по самой земле влажным туманом, что вскоре осядет на траве и сухой листве. Осядет, как только наступит настоящее утро, а не его точная копия из-за белых ночей, которые позволяют лишь ненадолго погрузиться в темноту. Ту самую темноту, в которой от дневного света прячут сокровенные эмоции и разговоры. Петербургский июнь беззаботно забыл о том, что людям эта темнота нужна, как воздух. Арсений упорно искал ей замену и думал. Просто стоял, облокотившись о ствол дерева, глядел на то, как ветерок пускает рябь по воде, и думал.       Ещё один минус быть пьяным — слова упорно лезут на язык, только вот сказать их либо некому, либо не хочется. Просто выставлять напоказ себя таким чувствительным и не разобравшимся со всем спустя столько времени сложно. Поэтому Арсений и стоит сейчас один, обхватив себя руками. Прохладно. Ему хочется обнять Антона и прижаться сильно-сильно, но ноги будто приросли, заставляя его остаться на месте и думать о том, что стоило, наверное, прихватить плед. Арсений даже летом умудряется замёрзнуть, хотя ещё несколько часов назад жаловался на духоту в актовом зале. Какой он непостоянный. Зато страх, поселившийся где-то глубоко в груди, — очень даже. И Арсений не знает, как от него избавиться. Алкоголь все чувства только обострил — хочется спать, говорить, плакать и смеяться. К Антону тоже хочется. Очень.       — Бу! — лучше бы мысли не были материальны, а Антон, падла такая, не был бы приколистом. Такими темпами Арсений лишится рассудка или поседеет раньше времени. Ушёл, называется, в зелень, подумать о смысле жизни, а тут пожалуйста — некий кудрявый молодой человек бьёт вам по плечам, не рассчитав силы, и пугает. Арсений не слышал, как Антон хрустел ветками, пробираясь по той же узкой тропинке, что и он. Он вообще ничего не слышал, если честно.       — Ещё раз так сделаешь, и я тебя прибью, — Арсений не слышал ничего, кроме мыслей в своей черепушке, но очень ждал. Наивно и просто ждал Антона, который как целитель проводит рукой и снимает напасти. Даже несмотря на то, что Арсений злится, он хочет прижаться поближе и только из вредности оборачивается и одаривает строгим взглядом. Поплывшим немного вбок. Ну, он хотя бы старался.       — Ars, darling, я тебя потерял. Все ушли гулять, а я испугался и пошёл искать, — Антон виновато смотрит в ответ, пытаясь разжалобить Арсения, который продолжает молча глядеть на него. Знает он этот взгляд. Называется «в данный момент я тебя осуждаю, но всё равно люблю больше жизни». — Вдруг здесь обитают тролли, а ты бы им понравился, потому что ты gorgeous. Как бы я остался без тебя, ты только подумай?       — Какие тролли? — Арсений непонимающе выгибает бровь и отвечает вопросом на вопрос. Он и сам не чувствует себя трезвым, но сколько же выпил Антон, раз ему чудятся какие-то тролли?       — Из «Холодного сердца», такие, как камушки. Помнишь, мы с Савиной смотрели? Ты смотри, сколько их тут, — Антон кружится, показывая пальцем в землю. Его с чего-то удивляет, что тут есть камни. Открытие века. Ещё немного, и его вестибулярный аппарат точно даст сбой. Будет обидно, правда, если это случится прямо на Арсения в его новых штанах с всё теми же старыми добрыми дырками на коленях. Антон хочет присесть и залезть в них пальцами. А лучше вообще прилечь. Голова закружилась.       — Дурак. Какой же ты дурак, — Арсений хихикает, но протягивает руку, которая до этого пряталась от внимательных глаз и холода в кармане, и кладёт её на чужую шею, отбирая поцелуй. Даже выпившим Арсений помнит, как сломать Антона, поэтому давит на ложбинку у самых волос, и под его руками тот натурально плавится, обнимая за талию. — Э-э, ты на меня не вешайся, все клещи сейчас с тебя на меня перебегут, — Арсений, оказавшийся придавленным к дереву, наигранно отталкивает Антона, упираясь тому в грудь. Правда, к нему вряд ли прислушаются. — Антон, пожалуйста, иначе мы оба повалимся в грязь. Я не позволю тебе в первый же день испортить мои новые вещи. Свои обноски не жалеешь, так хоть меня пожалей. Не тебе потом всё отстирывать.       — Обещаю, что попробую облегчить тебе труд, — говорит Антон почти в губы, а потом целует, скользя руками по бёдрам Арсения. Он напрягается, но молчит. Растворяется в непривычном для себя ощущении — у Антона пальцы не огненно-горячие, как всегда, а холодные. А стоит тот в шортах, и только сейчас Арс это замечает. В лесу и так всегда прохладнее из-за тени, но ранним утром особенно. Антону на это, кажется, вообще всё равно, он лезет целоваться, хотя у них уже одно состояние на двоих. Алкогольный флёр и небольшой привкус ментола, оставшийся после пары затяжек. Электронная сигарета у Антона всегда в кармане. — Арс, ты такой хороший, я так тебя люблю. For real, I don't even believe sometimes. Don't believe I can touch you with no fear to lose. Ever, — Арсений не переспрашивает и не бросает укоризненный взгляд, потому что сейчас незачем. Он бы и без слов понял. Антон тоже сбежал. Сбежал к нему, потому что не нашёл его рядом. — Не убегай так больше, хорошо? Если хочешь, то лучше вместе, — каждый раз, когда Арсений слышит в свой адрес тёплые слова, его становится чуть меньше. С рваным выдохом от прикушенной губы из головы улетает дурь. И сейчас даже не кажется, что впереди всё так туманно и непонятно, что хочется сорвать голос, крича до боли в тёмную муть этого пространства. Сейчас хорошо. Рядом с Антоном хорошо.       — Я тебя люблю. Больше всех на свете, знаешь? — Арсений жмётся ближе и обводит рукой скулы, трогает пальцами щёки и смотрит на веснушчатый нос. И никто их не видит. Оказывается, можно любить, не думая о том, что их одарят косыми взглядами за то, что они идут чересчур близко для двух мужчин. Летняя зелень скрывает собою все чувства. И это сейчас самое правильное решение.       — Я хочу верить, что это так, — Антон налегает и вновь прижимает Арсения к стволу, обвитому у своего подножья зелёным мхом, по которому скользят кроссовки. Арсений откидывает голову назад, шумно сглатывая, и вздрагивает, стоит только чужим губам прихватить чувствительную кожу под подбородком. Антон слегка прикусывает её, но затем тут же отпускает, ведя губами ниже.       — Антон, нет, — на выдохе шепчет Арсений, как только чувствует, что едва прохладные руки Антона настойчиво забираются под его футболку. Он тут хотел согреться, а не получать мелкие разряды электричества на каждом месте, которого касаются длинные пальцы.       — Антон, да, — Антон снова уводит Арсения в поцелуй, и тот поддаётся, но не теряет попыток остановиться. Недовольно ведёт бёдрами вперёд и выгибается, шипя из-за нехватки горячей кожи. Тем самым только больше заводит Антона, который пытается быть ближе. Ещё немного, и Арсений срастётся с деревом или сплющится до микроскопической тонкости, не иначе.       — У тебя руки грязные, — у Арсения всё-таки получается чуть оттолкнуть от себя Антона и клацнуть зубами у самого носа. Это предупреждение, что дальше идти нельзя. Завтра, уже вечером, когда все дети и взрослые будут куковать дома, отмахиваясь от ноющей головы, они точно не один час просто пролежат рядом. Неважно, будут ли они спать или предпочтут заняться чем-то поинтереснее. Арсений точно позволит вжать себя лицом в подушку и навалиться сверху. Может, он даже выкинет что-нибудь эдакое, а на следующий день предложит Антону проваляться целый день и заказать доставку из любимой веганской кафешки. — Если ты думаешь, что я очень пьяный, то ты прав. Я так хочу тебя, что, боюсь, меня может услышать вся округа.       — Арс, ты знаешь, какой ты сложный? — из-за последних слов Арсения дышать становится тяжелее. И зачем он сначала говорит такое, а потом отталкивает. Играючи, несильно давя на грудь и ведя пальцами ниже. Невыносимый просто.       — Как задачка по математике? — Арсений улыбается лукаво, но всё же решает не испытывать судьбу. Откидывает голову назад, надеясь, что соприкосновение с матушкой-природой никак его причёску не испортит, и смотрит слегка рассеянно. Всё же хорошо, что Антон нашёл его.       — Хуже, — Антон упирается рукой о ствол дерева и устало укладывает голову Арсению на плечо. Раз тот не разрешает приставать и целоваться с грязными руками, то он просто полежит. Арсений мягкий и удобный, а отросшие волосы щекочут у самых висков. Если прикрыть глаза, то совсем хорошо, ведь кругом ни души и ещё не начали стрекотать мелкие шестиногие гадёныши, от которых спасенья нет у водоёмов. Тишина и мирное дыхание Арсения над ухом. Так Антон и нашёл объяснение к слову «спокойствие». — Арс, почему ты ушёл?       — Просто хотел подумать в тишине, но ты как всегда разрушил мои планы, — Арсений фырчит, но большего недовольства не показывает. Антон иногда его не понимает совсем. Видит, что Арсений рад его приходу, но продолжает зачем-то набивать себе цену. Глупый.       — Прости, — пытаясь загладить неосязаемую вину, Антон трётся лбом о чужое плечо, а затем разворачивает голову, чтобы быстро клюнуть в шею. В итоге там и остаётся. Прячет нос за ворот чужой футболки и глубоко вздыхает.       — Не волнуйся, я и с тобой умею думать. Иногда получается плохо, но я стараюсь, — Арсений приподнимает руку и зарывается пальцами в короткие пряди на затылке. Антон тут же начинает урчать, прижимаясь поближе. Кажется, Арсений всё же нащупал какую-то кнопку превращения человека в кота.       — Так о чём ты думал?       — Обо всём сразу, наверное. Не знаю… Ничего я не знаю, понимаешь? И что дальше будет, не знаю, и что сейчас со мной происходит, тоже. Я боюсь, что буду искать замену потерянному теплу и упаду в яму грусти от того, что буду слишком сильно скучать по детям. До сих пор не могу осознать, что после лета их не увижу, — Арсений вздыхает и смотрит куда-то вверх. Разглядывает шумящую от ветра крону дерева и поджимает губы, стараясь отогнать эти мысли. Чуть подрагивающие пальцы продолжают машинально сжимать волосы Антона, отчего тот слегка уплывает, но старается прислушиваться к каждому слову. — Не знаю, как всё будет дальше. Как я вернусь на работу и больше не смогу следить за классом безобразников и гонять их за то, что они играют с тобой в карты на переменах. Просто в голове не укладывается.       — Всё будет mellow, Арс. У нас целый отпуск впереди, ты отойдёшь и подышишь немного полной грудью. Для начала нужно просто отдохнуть, darling, не спорь. Помнишь, ты мне сказал, что я пишу хуже пятиклассника? Серьёзный такой весь из себя был, в поезде сидел бухтел. У тебя будет ещё миллион шансов так же научить кого-то искусству. Искусству писать и говорить. Без тебя ничего работать не будет, потому что мы, блять, в России, — Арсений хихикает и дёргает плечом, чтобы Антон слез с него. Может, он и прав.       — Не врёшь? — склонивший голову вбок Арсений напоминает нахохлившегося воробушка. Такой мягкий и маленький. Антон не может не поцеловать его в чуть приплюснутый кончик носа. Арс благодарно ворошит его волосы, но смотрит внимательно, ожидая очередного подтверждения. По-другому с ним не сработает.       — Ars, I promise, впереди ещё столько всего, замедлись. Я никуда не собираюсь тебя отпускать, а те, кому ты дорог, всегда рядом. Даже сейчас, look, у тебя на руке колечко Савины. Мы рядом, Арс, мы рядом, слышишь, — Антон не знает, откуда в нём берётся столько любви, когда он хочет убедить Арсения в том, что всё хорошо. В том, что мир не рухнул, а жизнь продолжает идти и не ждёт опоздавших. Он намеренно чуть отстраняется и смотрит Арсению в глаза. Немного пьяные, но очень голубые и чистые. Понимающие. Не стеклянные, живые.       — Я боюсь, Антон, — Арсений убирает ладонь с чужих волос и нервно поправляет собственные, пытаясь хоть чем-то себя занять. Ещё немного и он побежит. Будет бежать и кричать во всю глотку. Может, звучит смешно, но он уверен, что Антон побежит за ним.       — Я тоже, — Антон глядит серьёзно и даже кивает в подтверждение своих слов. Хочет руку на сердце положить, чтобы Арсений точно ему поверил, но это будет лишним. — Много чего боюсь, например, даже просто не увидеть тебя рядом, когда проснусь. Но я не хочу вечно бояться, зная, что ты от меня никуда не денешься. И я тоже никуда не денусь. Всегда буду рядом, чтобы ни случилось.       — Всё, не говори больше эту ерунду, — Арсений отворачивается, немного краснея, и не понимает, почему по нему бьёт буквально каждое слово Антона. Он никогда не сможет привыкнуть к чужой открытости.       — Это не ерунда, Арс. Я люблю тебя и мне не сложно говорить об этом. Мы вместе со всем справимся. Ты и я. Будем отдыхать, лежать в обнимку и целоваться. Если тебе снова станет плохо, то ты только скажи, хорошо? Ты для меня всё. Прям целый мир, только без конца и края.       — Замолчи, — затыкать Антона — явно одно из любимых арсеньевских занятий. Как и разваливаться от его слов на маленькие кусочки. Арсений больше не может держаться. Ещё чуть-чуть, и его сердце разобьётся вдребезги. Поэтому он накрывает ладонью рот Антона, несильно прижимая. Лучшего придумать не мог, но вроде и так ничего. Правда работает ровно до того момента, пока нежность в зелёных глазах не смешивается с игривыми искорками. Антон высовывает кончик языка и лижет пальцы Арсения. Тот ожидаемо фыркает и закатывает глаза. Какой предсказуемый. — Нет, ну точно дурак. У меня же тоже руки грязные, — Арсений отводит ладонь и прижимается лбом ко лбу Антона. Долго смотреть глаза в глаза не получается. Он моргает, смотрит куда-то вбок и чуть хмурит брови. Антон прекрасно чувствует это, но на непонимающий взгляд ему никто отвечать не собирается, поэтому он трётся носом о чужой, привлекая к себе внимание.       — Мне продолжить, или ты ещё что-то там себе надумал? Знай, о тебе я могу говорить вечно. Eternally, Ars. Probably even more.       — Антон, а ты, ну… Ты не жалеешь, что уехал из Штатов? — оказывается, Арсений всё ещё умеет удивлять. Антон отстраняется, делает глубокий вдох и кладёт ему руки на плечи. Думает пару секунд, уткнувшись лицом в сгиб локтя, а потом облизывает губу перед тем, как наконец ответить.       — М-м, — Антон мотает головой, от чего там всё сдвигается и начинает трястись вместе с мыслями. Алкоголь в крови даёт о себе знать, но маленькому Антоше захотелось не просто сказать «нет». — Не люблю жалеть. Да и о чём? Я возвращался, потому что душа была не на месте. Чувствовал вечно, будто делаю что-то не то или не так, понимаешь? Поэтому и приехал сюда, в Питер, где до этого не жил совсем, — то ли из-за тряски, то ли из-за лишнего стакана виски слова сложно выстраиваются воедино. Антон не знает, как точно объяснить. Он просто чувствует? Чувствует, что хотел бы замереть и остаться навсегда в этом моменте. Рядом с Арсением, спокойствием и лёгким ветерком. — Мне везёт по жизни, везёт с людьми. В Штатах тоже везло, но что-то всё время было не так. Может, поэтому и решил уехать. А тут… Сначала боялся немного, что быстро расстроюсь и won't get used to it after all. Но здесь теперь мой дом, здесь ты и дело всей моей жизни. Я люблю то, что делаю. Люблю жизнь. Мог бы жить по-другому, да, но я не хочу. Мне этот шаг подарил друзей. И любовь. Тебя. Ты всё ещё самое главное, Арс.       — А если бы ты знал, что всё так повернётся, уехал бы? — Арсений не хочет вспоминать о том, что помимо хорошего было плохое, но он слишком долго вынашивал эту мысль до того, как спросить Антона. Душа была не на месте будто. Арсений ненавидит себя за то, что вечно сомневается. Даже рядом с Антоном, хотя он последний человек, который смог бы предать или обмануть. Вечно говорит, что не оставит Арсения, и тот ему верит, но иногда будто накатывает. Как приливы и отливы. Только с чувством страха.       — I would. Ты мне открыл меня. И я понял, что могу быть счастливее от того, что ты рядом со мной. Я полюбил. Так влюбился, как никогда раньше. У меня даже сейчас от одного твоего взгляда колени подкашиваются.       — Врёшь.       — Посмотри мне в глаза, Арс, просто посмотри и не говори больше таких глупостей, — Антон немного хмурится, и Арсения будто током прошибает от осознания, что всё серьёзно. Его правда настолько сильно любят. Любят, не пытаясь обманывать.       — Антон, ты… Ты такой… Боже, я не могу больше, — Арсений прикрывает лицо руками, тихо всхлипывая. Его любовь с ума сводит. Приятно так, не спеша, до яркой улыбки и ощущения, будто земля не просто не спеша уходит из-под ног, а резко обваливается. И Арсений летит вниз. Спасает его эта же любовь. Сначала ранит, а после поддерживает, позволяя устоять на месте. Ловя чувство дежавю, Арсений утыкается Антону в плечо, роняя слёзы на рукав рубашки. А тот лишь крепче прижимает к себе.       — Ars, your tears tell me everything better than words do. I'm with you. Always, — дышит куда-то в шею, обсыпая её мелкими поцелуями. Никто не заставит его спрятать свою любовь. Она останется следами губ на коже и теплом на душе от того, что рядом Арсений, который устал всё контролировать и в такие моменты позволяет Антону делать всё что угодно. Подпускает к себе ближе некуда и напрашивается на нежные поглаживания, в которых заключено спокойствие.       Когда-то давно, год тому назад, Серёжа сказал ему, что он погряз в Антоне. Он был так чертовски прав, хоть Арсений, пытаясь оправдать свою гордыню, и говорил об обратном. Уверял, что справится, что отказ на него никак не повлиял и не разрушил до самого основания. Арсений нагло врал другу прямо в лицо и отчаянно хватался за Антона, как только появлялся шанс. Хватался с такой надеждой, что мог бы напугать кого угодно. Только не Антона, который обхватил его руки в ответ. Прямо как сейчас. Медленно поднёс к губам, оставляя лёгкий след на ребре одной из ладоней, а затем посмотрел прямо в глаза. Так Арсений и пропал в первый раз и пропадает до сих пор. Шмыгает носом, шумно дышит, но смотреть не перестаёт. Прижимается так сильно, ни на что не надеясь, но Антон ловит его, обнимает и шепчет что-то глупое. Арсений почти не слышит его, но не прекращает пытаться быть ближе. Он не хочет думать о том, что бы с ним было сейчас, не решись Антон на первый смелый шаг. Сделал один, а Арсений не удержал себя в руках и буквально пробежал остальные девять. От первых касаний и неловких вопросов до принятия и гармонии, что стоит на хаосе. У Антона он в образе жизни, у Арсения — в голове. Так и нашли друг друга.