Мы были

После приключений на Яузе Роман простудился. Отныне он всё время чихал и шмыгал носом, хотя родители и говорили ему, что это неприлично. Но Роману было лень сморкаться так часто, сколько от него требовали правила этикета и сам простуженный организм, поэтому всем приходилось слушать этот неприятный хлюпающий звук в его носу. Также у Романа изменился голос — стал гундосым и низким, словно невидимые пальчики зажимали ему ноздри, когда он начинал говорить.       За Романа уже и молились, и пускали ему кровь, и растирали водкой, и приговорили ко вдыханию горячих паров и даже прописали гофманские капли, чтобы он хорошо спал, словом — вылечили всё, только не насморк. Елизавета теперь старалась держаться от Романа подальше, но не потому, что боялась заразиться — простудой не заражаются, — а чтобы его сопли снова не оказались на её платье. Никто так и не понял — и даже сам Роман, — как они попали туда в прошлый раз.       Готовясь ко сну, он сетовал на то, что их с Яковом урок по плаванию снова был отложен, но на сей раз из-за «этой треклятой простуды».       — Сначала грозы, теперь — это! — ворчал Роман. — Ну что за жизнь? Нет, я-то вовсе не против, однако маменька не разрешит, снова ведь станет причитать: да куда ты собрался? да ведь ты еще болеешь! Да не болею я! Вот скажи, Яков, разве я болею, ну?       Яков кивал, не отрываясь от чтения. В ту ночь его занимали приключения жадного старикашки Гарпагона сильнее болтовни о плавании. Иногда Яков посмеивался, так как это всё-таки была комедия, однако Роман думал, что он смеется над ним.       — Смейся, смейся, — пробормотал Роман, — всё равно не отвертишься!       Яков снова кивнул и даже махнул на брата рукой — не до тебя, мол. Казалось бы, сущий пустяк — ну, махнул и махнул, да только Роман увидел в этом пренебрежительном жесте страшную несправедливость и очень обиделся на Якова. Видя, как Яков переживает о нём во время болезни, Роман решил больше никогда над ним не подшучивать — хороший ведь малый, сострадательный! — тем не менее такое оставить без внимания посчитал самым непростительным попустительством в своей жизни.       Дождавшись, пока Яков дочитает пьесу, Роман напустил на себя загадочный вид: прислушивался к чему-то, бросал подозрительные взгляды на дверь и выглядывал в окно, в которое уже смотрела тёмная ночь.       — Что-то случилось? — спросил его Яков.       — Ничего, — непринужденно ответил Роман. — Ложись давай и туши свечи.       — Пожалуйста, веди себя завтра хорошо на проповеди, не болтай с Адамом.       Романа, однако, раздосадовало то, что Яков так быстро сдался и не стал задавать ему вопросов. Неужто он был таким скверным актёром?       — Что ты ко мне пристал-то? — воскликнул Роман. — Какая тебе вообще разница, чем я занимаюсь в приходе? За собой следи!       — Даже маленькая дочка господина Монса сидит смирно и слушает пастора Фогеля, а ведь ей всего только шесть лет.       Роман завёл глаза.       — Я, что ли, виноват, что Адам вечно что-то бубнит мне на ухо?       — Не ври, — сказал Яков, — я сижу с тобой рядом, и ты нередко затеваешь беседу о всякой ерунде.       Яков задул свечи и улегся в постель. «Должно быть, — догадался Роман, — разговор окончен? Ну, ничего, сейчас ты у меня попляшешь!» Впервые в жизни позволив Якову оставить за собою последнее слово, Роман не почувствовал себя побежденным. Напротив — он уже чувствовал себя победителем.       — Ты никуда ночью не пойдешь? — спросил он Якова.       Яков насторожился.       — Нет. Зачем мне куда-то идти?       — Правильно, лучше не ходи.       — Хорошо. А почему?       — Доброй тебе ночи, любезный братец.       — Эй! В чём дело?       Роман сдался: уселся, скрестив ноги по-турецки, и сказал с необычайной озабоченностью в голосе:       — Я должен тебе рассказать — знаю! — но боюсь, твоё юное сердце не выдержит. Да, лучше тебе вовсе не знать, что случится ночью.       — А что такого страшного случится ночью? — спросил Яков. — Почему ты такой подозрительный? Рассказывай же, не томи.       — В общем, год назад, когда мне исполнилось девять — прямо как тебе накануне, — я едва остался в живых! Ты можешь ухмыляться, сколько тебе влезет, однако это чистая правда. Я просто решил тебе не говорить, ведь ты был еще совсем малявкой. Ну зачем тебе было это знать?       — Да что знать-то?       — Да то, кто до нас жил в этом особняке! Ты знаешь?       — Знаю, — ответил Яков. — Господин Стайлз — купец, который вскоре отбыл в Англию по неотложным делам, и продал дом нашей семье. Мы этого не помним, потому что были маленькими, мне маменька рассказывала.       — Ну конечно! — воскликнул Роман, громко шмыгнув носом. — Так я и знал! Станет маменька, что ли, такую козявку, как ты, напрасно пугать? Ты думаешь, господин Стайлз такой особняк бы оставил из-за каких-то там дел? Хм, наивный! Убоялся он тут жить — вот как! А всё потому, что раньше здесь жила семья… — Роман заговорил тише и сделал многозначительную паузу, наблюдая, испугали ли Якова его слова. Как назло, не испугали — Яков выглядел заинтересованным, но не испуганным.       — Очень странная семья, нехорошая, — продолжал Роман. — Рассказывать дальше? Или уже хочешь к маменьке?       — Размечтался!       Подперев ладонями подбородок, Яков приготовился слушать, словно Роман собирался рассказывать ему не страшную историю, а сказку о рыцаре и принцессе.       — Ну хорошо, — наигранно неохотно согласился Роман, — но потом не жалуйся и не скули — ты сам этого захотел.       — Да рассказывай уже, Роман!       — Самая, казалось бы, обыкновенная семья, — начал он, — отец, мать да сын девяти лет. Да только жили они обособленно — ни с кем особливо не знавались, в слободу не выходили. А знаешь почему? Потому что в дьявола верили, вот! Я слышал, как однажды отец в беседе с господином Виниусом⁴ об этом проговорился. Рассказал ему о знаках, что на стенах были вырезаны на дьявольском языке; для нас тарабарщина, для них — едва ли не молитва.       — Я не видел никаких знаков, — сказал Яков.       — Ты наивный, что ли? Их стерли да стены заменили уже давно.       Яков нахмурился. Наверное, пытался представить, как это — «заменить стены»? Во избежание неудобных вопросов — Роман знал, каким Яков может быть занудой, — он продолжил:       — Семейка — дай боже, ага? Они каждый день ритуалы бесовские в гостиной проводили. Там в центре полы скрипят — слышал? — так вот это они там на полу знаки всякие чертили и жертвоприношения устраивали. А еще они с ведьмами да колдунами на могилах плясали и вообще чёрт-те что творили!       А в один прекрасный день отец в наивысшей степени помешался и убил свою жену и сына, а сам — в Яузе утопился, каково? Дом пришёл в запустение. Стали тут разные жильцы жить и… странные вещи тут начали происходить. Точнее — происходят до сих пор. Ты никогда не замечал, м? Жена этого помешанного тут живет… Ищет мальчиков маленьких, которым отроду девять, хочет к себе забрать в преисподнюю — скорбит о погибшем сыне. Но это еще что! Я однажды на чердаке слышал чьи-то шаги. Сначала решил: она! Ан нет. Шаги мокрые были. Стало быть, муж ее ходит… Я, конечно же, не испугался и на чердак заглянул — там никого не было, однако на полу — следы мокрые… Приходил, думаю, приходил, чёрт лысый…       Яков уже не выглядел таким довольным: в глазах его стоял ужас, а лицо побледнело — Роман хотел верить, что не из-за лунного света, льющегося из окна.       — Врешь… — Яков неверяще покачал головой.       — Да делать мне больше нечего, — сказал Роман. — Клянусь тебе — видел, как сейчас тебя вижу.       — Не правда это всё… — стоял на своем Яков, при этом озираясь на дверь и блуждая по комнате боязливым взглядом.       — Как бы это ни было прискорбно, а только правда, дорогой брат, — сказал Роман, разведя руками. — И пугать мне тебя не за чем. Я, напротив, пытаюсь тебя предостеречь. Отныне смотри в оба — на чеку будь. Эта женщина на тебя охоту вести станет, пока тебе не исполнится десять. Поэтому ночью никуда не выходи. Она знаешь, какая хитрая? Если выйдешь и услышишь завывания ветра, знай — пришла. Она тебя станет матушкиным голосом звать, а ты — не поддавайся. Не матушка это — она! Знаешь, что она с тобой сделает?       Яков покачал головой.       — Возьмет тебя, — хриплым голосом прошептал Роман, — и… СХВАТИТ!       Яков взвизгнул и спрятался под одеяло, а Роман так громко расхохотался, что в комнату прибежала горничная госпожи Брюс и велела им сейчас же ложиться спать.

***

      Сна, правда, у Якова не было ни в одном глазу. Тем временем, как Роман уже храпел во все горло, Яков таращился на дальнюю стену, куда раскачивающиеся ветви деревьев бросали зловещие тени. Они были похожи на чьи-то когтистые лапы, намеревающиеся зацепиться за полог кровати. А ветер так громко выл за окном, что ни один дворовый пес не решился сегодня высунуться из будки.       Вскоре небо затянули тучи и струящийся в комнату свет исчез, а с ним — и жуткие тени. Но кто же мог подумать, что Якову станет еще страшнее прежнего? Теперь в каждом предмете он видел леденящий душу силуэт: канделябр на бюро напоминал ему согнутого в три погибели черта, а большой турецкий ковер — бездонную пропасть. Словом, воображение его разыгралось не на шутку. Да что там! Яков даже боялся пошевелиться, хотя уже отлежал весь правый бок. Почему-то он верил в то, что если сделает какое-нибудь движение, то из-под кровати покажется скрюченная рука, схватит его за ногу и заберет с собой. Вот только куда — не знал. Точнее — ещё не придумал. Должно быть, это какое-то очень страшное место. Роман не сказал, что произойдет после того, как ведьма его «СХВАТИТ». Поэтому он ждал, когда Роман соизволит перевернуться во сне первым, чтобы тоже успеть перелечь на другой бок или хотя бы на спину. Яков решил, что совершать движения вдвоем — не так опасно, как поодиночке.       Но как же затрепетало его сердце, когда он услышал скрип половиц в коридоре! Кто-то направлялся в их комнату неспешными шагами. Дверь со скрипом приоткрылась и… в комнату заглянула сначала маленькая голова Веснушки, а затем внутрь проскользнула и она сама. Яков выдохнул с облегчением — никаких ведьм! Как он мог забыть, что кошки такие дела на раз-два чуют? Если бы в их доме жила ведьма, Веснушка сбежала бы отсюда, сверкая лапками. Да и история эта вся… Теперь она казалась Якову больше жуткой, чем правдивой. Здравый смысл наконец-то победил все предрассудки — Якову даже стало стыдно, что он поверил во все эти небылицы.       А Веснушка, вовсе не подозревая ни о каких ведьмах, забралась к Якову под одеяло и, громко мурлыча, улеглась под боком. Она успокоила его своим присутствием, и он даже попытался было заснуть, да только Роман храпел так надрывно, что ни о каком сне не могло идти и речи. До этого занятый своими страхами Яков и не обратил на это внимания, зато теперь — дивился тому, как мог такое не услышать!       «Пережду, — решил он, — когда-нибудь же он прекратит!» Но из-за заложенного носа Роман и не думал «прекращать». Тогда Яков, теряя терпение, — потому что храп Романа стал для его ушей совершенно невыносимым, — встал с постели. Правда, в нерешительности стоя над братом, не знал, что и делать. С одной стороны, будить его опасно, с другой — совестно. Вдруг он разозлится или обидится? Или вовсе не проснется? Его ведь поили этими чудо-каплями Гофмана, от которых он спал, как убитый.       Якову ничего не оставалось, как взять в одну руку подушку, во вторую — сонную Веснушку, и найти себе другое место для ночлега. В конце концов в гостиной есть софа. Выйдя в коридор, Яков прикрыл за собой дверь и направился к лестнице, ведущей на первый этаж. После пронзительной назойливости храпа тишина в коридоре оказалась благодатной. Однако Яков недолго сохранял присутствие духа.       Веснушка вырвалась из его рук и, оставив на животе внушительную царапину, бросилась наутек. Будто её что-то страшно испугало. Обняв подушку двумя руками, Яков услышал громкие порывы ветра снаружи и увидел в конце коридора подрагивающий свет свечи. Из-за угла вышла госпожа Брюс. Яков замер от сковавшего его ужаса. Повернув голову в сторону сына, госпожа Брюс прошептала:       — Яков?        «Ведьма!» — не успело пронестись у Якова в голове, как он уже бросился бежать. Не зная, куда спрятаться — путь к лестнице оказался отрезан, так как располагался ближе к ведьме, чем к нему, — он вбежал в комнату Елизаветы и спрятался за большим дубовым шкафом.       Елизавета, конечно же, проснулась. Вид у нее был смешным: личико сморщенное, один глаз прищурен, волосы — дыбом.       — Ты чего? — прошептала Елизавета, протирая глаза. — Ты откуда?       — Меня чуть ведьма не убила! — сказал ей Яков.       — Какая еще ведьма? О чём ты говоришь?       — Да Роман про ведьму рассказал, которая тут до нас жила! Она, мол, мальчиков ищет, маменькиным голосом их зовет! От меня даже Веснушка убежала, когда её увидела!       — Ничего не понимаю…       — Не сдавай меня!       В комнату вошла госпожа Брюс       — Что случилось, маменька? — спросила её Елизавета.       — Ничего страшного, моя девочка, — ответила мать. — Я думала, Яков у тебя — видела его в коридоре. Быть может, почудилось?       — Нет, маменька, Яков не приходил.       — Ладно, спи, доченька. Доброй тебе ночи.       — Доброй ночи, маменька.       Дождавшись, пока шаги госпожи Брюс станут совсем неслышными, Яков вышел из-за шкафа и сказал:       — Вот видишь — она меня искала.       — Ну конечно же, тебя, — ответила Елизавета. — Увидела в коридоре, и не поняла, почему ты ночью по дому бродишь. Глупенький, Роман же тебя обманул. Никакой ведьмы тут не было. Тут купец жил, он сей дом и построил.       Яков не поверил своим ушам.       — Построил?..       — Ну, конечно! Ты что же, не знаешь, что согласно указу царя, тех иностранцев, которые не приняли православия, было велено переселить сюда, на правый берег Яузы?       — При чем же тут наш дом? Быть может, тут и до купца успели пожить?       — Роман тебе наврал, — повторила Елизавета, — нашему дому всего двадцать с лишним лет. Купец не успел в нём и восьми лет пожить, как уже продал нашей семье.       — А как же Веснушка? Ты бы видела, как она перепугалась!       — Должно быть, мышь услышала.       — Ну, Роман, — проворчал Яков, — устрою я тебе завтра!       Елизавета зевнула.       — Зачем ты вообще встал? Видел — время: ночь!       — Да не смог с Романом спать, — признался Яков, — он храпит, не даст выспаться перед проповедью.       Елизавета взяла у Якова подушку, положила её рядом со своей и сказала:       — Ну, устраивайся — места хватит.       — Да что же я тебя стеснять-то буду? Я лучше в гостиной переночую…       — Хочешь всех слуг в доме перепугать? Что они подумают, увидев тебя утром в гостиной? Укладывайся — в тесноте да не в обиде. И о ведьмах никаких не думай — глупости это всё.       Яков напустил на себя виноватый вид, однако был очень рад, что ему не придется ночевать в страшной тёмной гостиной. Но и с Елизаветой ночевать оказалось совсем неудобно — Яков только было провалился в сон, как почувствовал её руку у себя на боку. И все бы ничего — бог с ней, с рукой, — но затем сестра стиснула его, как игрушку, сдавила царапину на животе и вообще едва не задушила! Яков осторожно, стараясь не разбудить Елизавету, высвободился из объятий и снова попытался заснуть, да только на этот раз она шмякнула его ладонью по лбу.       Уже начало светать, когда Яков окончательно встал с Елизаветиной постели. Он опустился в креслице у окна и свернулся там калачиком. Но спать без одеяла было холодно и некомфортно. Да и вообще сон у Якова пропал. Он пытался заснуть: считал в уме барашков, как советовала матушка, считал в уме трехзначные примеры, как учил господин Тиммерман, даже взялся составлять уравнения, да так увлекся, что вообще забыл о том, что уже давно должен был спать…       На проповеди Яков два раза ронял голову на грудь. Сидящая рядом Елизавета трепала его по плечу, тогда он просыпался и делал очень серьезный вид — да, да, мол, где действует Святой Дух, там люди объединяются, это я знаю, это очень важно. А сам думал: «Да когда же уже конец?», а потом: «Нельзя так, что за богохульство?» И все-таки сегодня проповедь показалась Якову длинной и бессвязной. Его веки стали тяжелыми и то и дело смыкались.       — Эй! — Роман пихнул его.       Яков встрепенулся и поднял голову. Оказалось, что он прикорнул на плече брата.       — Совсем уже? — проворчал Роман. — По-моему, ты слишком буквально воспринимаешь смысл слов пастора Фогеля. Любить ближнего своего — это не глупые нежности, а в первую очередь — поступки!       — Мальчики! — шикнула госпожа Брюс.       Роман отодвинулся от Якова на безопасное расстояние, и до конца проповеди проболтал с Адамом о том, куда они отправятся, когда он окончательно выздоровеет и родители разрешат ему выходить из дома не только в приход. А Яков пытался сосредоточиться на проповеди, но после слов пастора Фогеля: «Аминь», был рад больше всех её завершению. Тем не менее Яков пообещал себе, что в следующий раз хорошенько выспится и обязательно внемлет словам пастора. Теперь же его занимали мысли о воздушном змее, которого они с Елизаветой и Романом собирались починить.       Они запускали его каждый год с приходом весны, так что к концу лета змей был либо неисправен, либо — измят и испещрен дырками. К примеру, в прошлом году змей претерпел на своих льняных крылышках немалые испытания — и два раза угождал в Яузу, и застревал в кронах деревьев и нередко залетал на крыши соседских домов.       Так что хлопоча над починкой змея, Яков совсем забыл о сне. А когда за окном сгустились сумерки, не смел и мысли допустить о том, что после такого насыщенного и плодотворного дня, его организм откажется от сна.       Но стоило только Роману заснуть, как его храп покрыл собой всю комнату. Раньше, когда Яков не заострял на этом внимания, — да и вообще не знал, что Роман умеет храпеть, — спал сладко и ничего не слышал. Теперь же, готовый к пронзительному, действующему на нервы храпу, не спал вовсе. Якову очень хотелось спать, как никогда хотелось, но как под такое уснешь?       Однако теперь, где бы он не пытался уснуть, сон, будто издеваясь, ускользал мимо и стал таким поверхностным, что малейший раздражитель провоцировал бессонницу. Наутро Яков совсем не чувствовал себя отдохнувшим.       Хуже всего бессонные ночи сказались на занятиях: память у Якова сильно ухудшилась, он непривычно скоро утомлялся и вообще ничего не хотел делать, только спать.       — Яков!       Сон как рукой сняло. Яков поднял голову на господина Голдмана, возмущение на лице которого граничило с крайним удивлением. «Господи, — подумал Яков, — я что, заснул на уроке?!»       Роман пялился на Якова, как на чужого.       — Вы спите, молодой человек?! — воскликнул Голдман.       — Нет, сэр, — солгал Яков.       — Как вы посмели? Что за дерзновенное поведение?       — Извините, сэр, такого больше не повторится.       — Вон!       — Да, сэр.       Пришлось стоять и слушать учителя за дверью библиотеки, где у них с Романом обычно проходили занятия. Но ни сосредоточиться, ни запомнить слова Голдмана Яков не мог. «Какой позор! — думал он. — Что же обо мне теперь подумают родители и господин Голдман? Как знать, завтра уже вся слобода будет судачить о том, какой у полковника никудышный сынок!»       — Яков, что ты здесь делаешь?       Яков обернулся и увидел Елизавету. Она держала в руках тяжелую стопку нотных тетрадей — очевидно, шла с урока по фортепиано.       — Господин Голдман выгнал меня, — сказал Яков.       Елизавета чуть не выронила тетради.       — Что?!       — Я уснул.       — Ты — что?!       Яков пожал плечами, будто бы и впрямь не знал, что же это на него такое нашло.       — Посмотри на себя, — сказала Елизавета, придавая голосу как можно больше трагизма, — сколько ты уже не спишь?       — Я хорошо сплю.       — Нужно сказать родителям. Уверена: они поймут, и позволят тебе временно ночевать в старых покоях Андрея.       — Слишком много чести.       — Если ты им не скажешь, скажу я!       — Не смей! Ты хочешь, чтобы они решили, словно я неженка? Да и Роман — обидится. Я справлюсь. И вообще, Елизавета, извини, мне надо слушать, иначе плохо будет. Господин Голдман против наказания розгой, однако отец — нет. Когда он узнает, что я уснул на уроке, да еще и не удосужился его подслушать — будет очень зол.       Елизавета тяжело вздохнула и удалилась. Оставалось лишь надеяться на то, что она не наделает глупостей.       Папенькой Вилима Брюса называла только Елизавета. Причем никто не запрещал мальчикам обращаться к отцу в ласкательной форме, а уж тем более сам полковник Брюс — он и не догадывался, что сыновья имеют на этот счёт какие-то предубеждения. Для них полковник был «сэром», и никак иначе. Быть может, именно потому, что он был полковником, или потому, что держал их с Романом в ежовых рукавицах? По крайней мере Яков видел его нежным только с матерью и сестрой, и думал, что отец может быть таким только для них. Что это правильно.       Когда он вызвал Якова в свой кабинет, тот уже ничего не боялся — успел настроить себя на наказание, каким бы суровым оно ни было.       Полковник Брюс — широкоплечий и суровый — встретил сына жёстким, как дёрн, взглядом.       — Господин Голдман сказал, что ты заснул на его уроке. Что за дерзость? Как можно так пренебрежительно относится к своему будущему? Это непозволительно!       — Извините меня, сэр, — сказал Яков.       В кабинете воцарилась тишина, в которую вторгся неуместно громкий шмыг носом. Все синхронно перевели взгляды на Романа. Благодаря ему Яков заметил, что в кабинете отца собралась вся семья.       — В последнее время ты бываешь чрезвычайно рассеян, — обратилась к Якову госпожа Брюс. — Мы обеспокоены твоим здоровьем, Яков. Быть может, ты что-то от нас скрываешь?       — Нет, маменька, я бы не посмел.       — Если ты нездоров, — снисходительно сказал полковник, — мы вызовем лекаря. Не нужно бравировать, когда чувствуешь себя дурно — нет ничего зазорного в том, что людям свойственно болеть. Кажется, — он посмотрел на Романа, — мы выяснили это в прошлый раз.       — Да, сэр, — сказал Роман. — Мы усвоили урок: скрывать от вас и маменьки состояние своего здоровья — глупо и неправильно. Но Яков вовсе не болен. Он не может заснуть, потому что недавно я рассказал ему историю про ведьму, из-за которой теперь он не может заснуть. Я же не знал, что он такой ранимый и воспримет мои слова всерьез! Навроде, неглупый, но как что втемяшит себе в голову, так хоть стой, хоть падай!       Елизавета толкнула Романа локтем в плечо — что за неуважение, мол?       — Извините, — сказал Роман, заметно смутившись.       — Папенька, маменька, позволите мне сказать? — Елизавета отвесила родителям глубокий реверанс.       Полковник Брюс кивнул.       — Роман не дает Якову выспаться, — сказала Елизавета, — потому что храпит. Это все, что я хотела сказать. Благодарю, что выслушали меня.       — Я не храплю! — возмутился Роман. — Ты что, глупая?       — Роман! — Госпожа Брюс ахнула и всплеснула руками. — Как ты говоришь с сестрой? Разве так джентльмены обращаются с дамами?       — Извините меня, маменька, но Елизавета просто болтушка какая-то! Что она врет-то всякие глупости?       — И ничего я не вру, — оскорбленно сказала Елизавета. — С тех пор, как ты простудился — храпишь. Даже в моих покоях слышно.       — Это правда? — обратилась госпожа Брюс к Якову.       Яков виновато опустил глаза в пол. Второй раз за день ему пришлось краснеть.       — Почему же ты сразу нам не сказал? — ласково спросила госпожа Брюс. — Мы бы на время выделили тебе старые покои Андрея…       — Нет, — отрезал полковник Брюс. — Это еще что за изнеженность? Ты должен адаптироваться к любым условиям. Или ты хочешь, чтобы тебя попрекали королевской кровью и считали особенным? Что ты станешь делать, когда поступишь на службу и вокруг тебя будет храпеть сотни твоих сослуживцев? Прочь с глаз!       — Да, сэр.       На следующее утро затея «перетерпеть храп Романа» уже не казалась Якову такой простой и выполнимой. У него так сильно разболелась голова, что лучи солнца ослепляли и резали глаза, привычные звуки — оглушали, от учителей — тошнило, а на уроках — он вообще едва высидел. Абсолютно все вокруг раздражало. Даже Веснушка, которая терлась о его ноги. Но это еще что! После занятий голова у Якова едва не взорвалась от боли. Теперь он даже пошевелить ею не мог, чтобы она не стучала так, словно кто-то вбивает в неё невидимыми молотками сваи.       Держась за голову двумя руками, Яков кое-как спустился вниз, чтобы отыскать госпожу Брюс. Отец ведь сказал вчера, что болеть — не зазорно, так что маменька, подумал Яков, будет вовсе не против помочь. Уж кто-кто, а она-то точно знала, что делать, когда раскалывается голова — у неё частенько случались мигрени.       Госпожа Брюс сидела в гостиной и что-то читала — какой-то важный документ, потому что лицо у неё было серьёзным.       — Маменька… — не успел сказать Яков, как она его перебила.       — Подожди, Яков, я занята.       Сказано это было более чем строго — Яков не решился бы ещё раз отвлечь мать от её бумаги. Поклонившись, он отправился обратно наверх. До обеда, который обычно накрывали на стол в три часа дня, оставалось два часа. Яков решил, что лучшим способом унять головную боль будет отправиться в покои и немного передохнуть.       Что ж, Якову это действительно удалось, и даже боль в голове потихоньку отступила, однако сон его продлился недолго.       — Эй, — услышал он громкий шепот, — ты чего это улегся днём, совсем уже?!       Роман стоял над ним, поставив руки в боки. И чтобы гнев, поднявшийся в Якове, достиг предела, громко шмыгнул носом. Разумеется, от резкого пробуждения у Якова снова разболелась голова — кажется, даже пуще прежнего. Он вскочил с постели и толкнул Романа в сторону с таким остервенением, что тот аж глаза округлил:       — Не трогай меня! Что ты ко мне пристал?! Ни днем, ни ночью поспать не даешь!       — Чего?! — ответил Роман. — Ты же спал сегодня — я сам видел! Я, да будет тебе известно, всю ночь просыпался — смотрел, спишь ты или нет?       — Представь себе: не сплю! Уже неделю глаз из-за тебя не смыкаю! Уходи! Оставь меня в покое!       — Дурак!       Роман вышел из комнаты и захлопнул за собой дверь. Но через секунду снова открыл и сказал:       — Неблагодарный!       После этого он наконец удалился, оставив Якова наедине с головной болью и бессонницей.       Ужин был ещё отвратительнее, чем обед и завтрак. Несмотря на то что Елизавета подбадривала Якова, еда от этого не стала вкуснее.       — Ешь, — шептала она, — ни то родители накажут.       В тот вечер Яков вышел из-за стола вперёд всех.       Поднявшись в покои, в которых все напоминало ему о бессонных ночах, он плюхнулся в кресло и случайно задел взглядом лекарства, к которым приговорил Романа господин Блюментрост. Среди блестящих колбочек особенно привлекательной Якову показалась самая большая и тяжёлая. Гофманские капли.        «А ведь они успокаивающие! — радостно подумал Яков. — То, что нужно!» Вот только какую дозу прописали Роману, Яков не знал. Кажется, пятнадцать капель.        «Если Роману дают пятнадцать, — размышлял Яков, — то я выпью… тридцать!»       Выпив ровно тридцать капель, Яков растянулся на кровати и стал ждать. Но сон по-прежнему настырно сопротивлялся. Ну нет! Сколько можно? Яков встал и выпил еще тридцать капель. Потом — еще десять. Да что ему вообще будет с каких-то капель? Это же — травы! Про них Яков знал очень много. Из-за трав еще никто не умирал, решил он. Поэтому выпил еще сорок.       Однако после последней порции у Якова закружилась голова. Хорошо ли это?       На сей счёт он не успел предаться размышлениям, потому что у него резко потемнело в глазах. Не успевая поставить пузырек на стол, Яков рухнул на пол без чувств.

***

      Обнаружила Якова горничная госпожи Брюс.       — Лекаря! — завопила она, что есть мочи. — Лекаря!       На вопли бедной горничной сбежался весь особняк. Пока посылали за господином Блюментростом, надеясь застать его у себя (ведь он мог быть и у царя), поспешили оказать первую помощь самостоятельно. Никто не знал, сколько Яков уже находится без сознания — медлить было ни в коем случае нельзя. Заметив опорожненный пузырек с каплями в его руке, полковник велел нести таз и воду.       Роман прижал плачущую Елизавету к себе и старался утешить, хотя сам дрожал, как осиновый листок. Он не мог поверить в то, что это происходит с его братом, с его Яковом, которого он видит каждый день, когда просыпается, с которым вместе сидит на занятиях и мастерит воздушного змея. Зачем же он это сделал?       Наверное, Роман впервые в жизни всерьёз задумался о том, как хрупка человеческая жизнь. И как это все-таки жестоко и глупо было с его стороны — обидится на какой-то взмах руки! Теперь, возможно, Яков никогда ею не взмахнет из-за его дурацких амбиций и — чего уж там! — вредности. Если бы он смог повернуть время вспять, то никогда бы не стал рассказывать Якову ту страшную историю.       Сначала из-за двери до них доносились ругательства —непривычные и чужеродные. Полковник Брюс никогда не бранился; он был строгим, но сдержанным человеком. Скорее, не столь знание отцом всех тех скверных слов стало для Романа открытием, но его голос — в нём Роман услышал страх. «Оказывается, — подумал он, — даже полковники чего-то боятся…»       К счастью, вскоре всем страхам пришел конец. Якова удалось вернуть в чувства — Роман услышал из-за двери облегчённые вздохи отца и матушки и надрывный кашель Якова. Ему промыли желудок и уложили в постель в комнате госпожи Брюс. Так что к приезду господина Блюментроста Якову уже не требовалась никакая помощь. Лейб-медик осмотрел его и велел пить больше крепкого чая.       Когда их с Елизаветой наконец пустили к Якову, Роман впервые увидел родителей такими бледными и подавленными. Маменька сидела на краешке кровати рядом с Яковом и стирала с лица слёзы, отец — смотрел в одну точку. Он даже не заметил их появления. Роман был готов дать голову на отсечение, что никогда прежде не видел глаза самого полковника Брюса такими напряженными и пустыми одновременно!       — Зачем же ты это сделал, сыночек? — Госпожа Брюс наклонилась к Якову и прижала его бледную руку к губам.       — Хотел уснуть, — ответил он слабым голосом.       Елизавета присела в изголовье и тоже что-то сказала Якову. Должно быть, что-то очень ласковое — Роман не расслышал. Когда госпожа Брюс встала и, пошатываясь, подошла к мужу, Роман занял её место. Наклонившись вперед, он уткнулся Якову в грудь и разразился рыданием. А когда почувствовал на своей макушке теплую руку Якова, которая и махнуть может и обнять в трудную минуту, вообще насилу успокоился.       — Прости меня, — сказал Роман, — я такой дурак!       — Не ты напился капель, — ответил Яков, ухмыльнувшись.       — Сколько же ты выпил? — спросила его Елизавета.       — Не помню, — сказал Яков. — Много.       — И чего тебе со мною не спалось? Я же не храплю!       — Не храпишь, но… хочешь честно? Ты так сильно прижимаешь к себе, что можно лопнуть.       Роман рассмеялся — он представил, как, должно быть, смешно это выглядит со стороны.       Совсем забывшись, он вспомнил, что они в покоях матушки не одни. Переведя взгляд на родителей, он увидел, что они улыбаются. Маменька уже не плакала, а взгляд отца стал прежним — теплым и… живым.

***

      Через два дня, когда Якову стало значительно лучше, и он наконец-то выспался, его отправили обратно к Роману.       — Без тебя ночевать было скучно, — признался он.       — Не страшно? — пошутил Яков.       — Ещё как!       Яков был рад видеть на лице Романа улыбку.       Готовясь ко сну, он приготовился также и к его храпу. Желая Роману добрых снов, Яков подождал, пока он уснет. Взяв в руки подушку, он отправился в гостиную, где его уже ждала одинокая софа.       Удивительно, но на сей раз уснул он легко и быстро — как это было всегда. И только ближе к рассвету, когда гостиную озарили робкие лучи солнца, проснулся от чьего-то лёгкого прикосновения. Открыв глаза, Яков увидел полковника.       — Пойдём, — шепнул он, протянув сыну руку.       — Да… извините… — сказал Яков, свесив ноги с софы и протирая глаза, которые совсем не хотели открываться. Спросонья он даже забыл, кто перед ним, поэтому добавил: — Сэр.       — Ничего страшного, — сказал полковник Брюс, — если временно ты поживешь в старых покоях Андрея.       — А как же служба… сослуживцы… армия?..       Полковник улыбнулся и, как никогда, ласково сказал:       — Всему своё время.       Военную карьеру Яков Вилимович Брюс начал с низших офицерских чинов. Поступив на службу корнетом (прапорщиком) кавалерии, дослужился до чина генерала-фельдмаршала. Яков Вилимович был сподвижником Петра Великого, выдающимся военачальником, преобразователем русской артиллерии и ее главой. Вдыхая пороховой дым и слушая залпы тысячи орудий, Яков Вилимович учувствовал во множестве баталий; по свидетельствам очевидцев, он всегда находился на передовой вместе с солдатами, и был несколько раз ранен. Из-за продолжительных канонад артиллерии, ставших привычными слуху Якова Вилимовича, но заметно его ухудшивших, он и впрямь плохо слышал, тем не менее это не помешало ему участвовать в походах и одерживать победы.