Мы были

Обычно Яков всегда наслаждался игрой Елизаветы на клавикордах. Но не в те дни, когда она разучивала новые песни, по нескольку раз исполняя один и тот же нотный стан или попадая пальчиком не по той клавише. Последнее особенно действовало на нервы — пощипывало их, как арфист щиплет пальцами натянутые струны. Так почему же Яков не вышел из залы, а остался слушать пока еще не совершенную игру сестры? Стоит полагать, из вежливости — он не хотел обижать Елизавету. Его поддержка всегда помогала ей быстрее справиться с трудностями. Рано или поздно она ведь разучит эту немецкую песенку Паумана, которая теперь прочно засядет у него в голове, и он будет напевать её всю следующую неделю.       Не без досады задумавшись об этом, Яков снова отвлекся от чтения, но не успел сосредоточиться на новом предложении, как в залу вошёл Роман.       — Бросайте свою ерунду, — сказал он, засучив рукава, — будем состязаться!       Елизавета взглянула на него исподлобья.       — На пустяки у меня нет времени, — сказала она, продолжая бренчать по клавишам.       — И у меня, — сказал Яков, хотя только делал вид, что читает.       Роман поставил руки в боки и, прищурившись, посмотрел сначала на брата, затем — на сестру.       — Голова уже трещит от твоей фальшивой игры. А у тебя, — Роман кивнул Якову, — скоро голова на плечах не удержится — от чтения сделается такой огромной, что шея сломается. Отдавай сюда свою книжку!       — Эй, отдай!       — А ты — отбери!       Якову пришлось погоняться за своим потрепанным томиком — если бы Роман его испортил, им обоим влетело бы от отца. Должно быть, осознавая все последствия этой необдуманной шалости, Роман недолго бегал и уклонялся от Якова, который, в свой черёд, воспринял шутку брата всерьёз и страшно взволновался за сохранность книги.       Потревоженная возней братьев Елизавета встала из-за стола.       — Ты просто невыносим! — сказала она Роману.       — А ты выносима, что ли? В твоем обществе люди разве что не вешаются от скуки.       — Ты можешь хотя бы один день побыть человеком? — поддержал сестру Яков. — Посмотри — мы никого не трогаем, ни к кому не пристаем. Ты же, стоило тебе только появится, устроил погром.       — А про тебя все говорят, что ты трусишка. Я же молчу.       Якова, однако, нисколько не задели эти небрежно брошенные слова.       — Все — это ты? Тогда я не удивлен.       — Мальчишки, — ответил Роман. — Елизавете говорят о том же её девчонки, однако она как образцовая сестра не хочет расстраивать тебя, поэтому молчит. Но я вовсе не считаю это «образцовостью», я с тобою честен — это намного ценнее. Я лучший брат, чем Елизавета — сестра.       Роман одарил Елизавету заносчивым взглядом. А у Якова сложилось впечатление, что, если Роман не посоперничает за что-то с Елизаветой, не проживет и дня, хотя бы поводом для соперничества и был какой-нибудь пустяк.       — Мне нет дела до пустых сплетен, — сказала Елизавета. — Я знаю, что Яков вовсе никакой не трус, но весьма храбрый молодой человек. Только не кичится этим, как некоторые.       — Он отказывается от удовольствий, — сказал Роман, — и все считают, что из трусости.       — Я отказываюсь сбегать с тобой из дома на Яузу, — ответил Яков, — не потому, что трус, а потому, что это огорчит маменьку. В отличие от тебя у меня есть совесть. И вообще — мне нет дела до того, что говорят какие-то глупцы!

***

      — Как это несправедливо, Елизавета! Да что они себе позволяют?       У Елизаветы уже сдавало терпение. Роман, как всегда, сотряс их размеренную жизнь, наполнив ее напрасными тревогами. Но Елизавета ничего не сказала Якову — из той же вежливости, из которой он не прервал её игру на клавикордах, — только поддерживала и утешала.       Наблюдая за тем, как он меряет шагами её комнату — из одного конца в другой, — Елизавета сказала:       — Ты же говорил, что тебе нет до них никакого дела.       Яков остановился и развёл руки в стороны.       — Неприятно, знаешь ли!       Веснушка, следовавшая за Яковом по пятам, тоже остановилась и удивлённо подняла на него глаза: зачем остановился, мол?       — Девочки тобою восхищены, — сказала Елизавета, — считают тебя самым умным во всей слободе.       — Умным? И всё?       — Тебе этого мало?       — Дай угадаю: а Романа они считают взрослым, смелым и красивым?       — Тебя это оскорбляет?       — Нет, просто… обо мне так не говорят. Обо мне говорят, что я умный и трусишка — обидно.       — Мне бы твои проблемы, Яков, — сказала Елизавета, обессиленно уронив руки на колени. Завтра в их доме состоится важный приём, а он капризничает обо всяких безделицах!       Елизавете предстояло танцевать с Романом полонез. На занятиях он был никудышным партнером — всё время наступал ей на ноги, в чём-то обвинял, ворчал и вредничал. В паре с Яковом Елизавета чувствовала себя намного легче — он схватывал всё налету, был пластичным и смелым. Но танцевать с Яковом Елизавете запретили, потому что она была выше его — по словам учителя, в паре они бы смотрелись несуразно. Правда, Елизавета на сей счёт придерживалась совершенно противоположного мнения:       — С кем танцевать действительно несуразно, так это с Романом — неуклюжим кривлякой!       Яков рассмеялся.       Приготовления к торжеству начались ещё накануне, поэтому все в доме — от прислуги до хозяев — были заняты каждый своим делом. С наступлением нового дня тревоги Елизаветы и Якова только возросли: она переживала о танце, он — о необоснованных слухах. Один Роман ни о чём не беспокоился. Тем временем, как Елизавета повторяла па, он лениво слонялся по двору, засунув руки в карманы и насвистывая какую-то надоедливую песенку. Можно было подумать, что танец его вовсе не касается. По крайней мере все обязанности по его подготовке всецело легли на плечи Елизаветы.       Наконец, не вытерпев подобного пренебрежения ко столь серьёзному делу, она выглянула в окно и окликнула Романа:       — Живо поднимайся сюда и репетируй вместе со мной, сколько можно бездельничать?!       — Как же ты надоела, — сказал Роман с мученическим выражением лица. — Чего там репетировать? Ногу туда, руку — сюда, вот тебе и танец. Отстань!       — Хотела бы я иметь хоть долю твоего безразличия ко всему.       — Так что же тебе мешает?       — Ответственность!       — Хм.       Роман отвернулся и продолжил свою неспешную прогулку. На фоне всеобщей суеты, его поведение казалось противоестественным. Он был похож на постороннего мальчишку, забравшегося на территорию особняка, чтобы сорвать с яблони незрелый кислый плод. Елизавете хотелось что-нибудь в него кинуть, да воспитанность не позволяла. Вместо этого она вернулась к Якову — своему временному партнеру, который с радостью согласился с ней порепетировать, — и танцевала с ним так усердно, что спустя пятнадцать минут у неё загудели ноги.       Поэтому когда Роман соизволил таки явиться, Елизавета сказала:       — Ты опоздал, я уже устала.       — А я ни к тебе пришёл, — сказал Роман, очевидно, для того, чтобы хоть что-то сказать, — я — к Якову.       Яков поднял на него глаза и приготовился слушать, однако Роман прошёл мимо и остановился перед Елизаветой. Оказалось, что карманы его полны тушками майских жуков, которых Елизавета так боялась. Пусть уже и почившие, но жуки по-прежнему вызывали в ней чувство крайнего отвращения.       — Дашь мне хотя бы одного? — обратился Яков к Роману с благоговейной надеждой.       Роман только скривил губы в недоверчивой ухмылке.       — Зачем тебе? — деловито спросил он, словно являлся поставщиком этих самых жуков и имел на них немалый спрос.       — Будто бы не знаешь! Для опытов, конечно же.       — Для опытов живые нужны, а не мёртвые.       — Много ты понимаешь!       — Сходи да найди себе мёртвого — их вон сколько с ночи валяется.       — Тебе что, жалко брату одного дохлого жука одолжить?       Роман призадумался.       — Одолжить, говоришь?       — С меня хватит! — воскликнула Елизавета. — Выброси их сейчас же!       — Да они сами тебя боятся — ты вон какая здоровая.       — Они уже никого не боятся, — с глубоким чувством заметил Яков. В зале воцарилась тяжелая тишина. Для довершения полной картины скорби не хватало разве что снять шляпы.       — Ну давайте ещё панихиду по ним исполним! — сказал Роман. — Ей-богу, умеете тоски смертной напустить!       Отчасти, чтобы разрядить обстановку, отчасти, чтобы довести Елизавету до белого каления, Роман принялся гоняться за нею со своими жуками. После того, как это уже перестало быть похоже на невинную шутку, Яков, как всегда, вмешался и спас сестру. Перед этим, правда, присвоил себе одного жука, которого Роман случайно обронил.       Энтузиазм его, однако, одни только упрёки Якова не развеяли — отложить забаву до лучшего времени Роману пришлось из-за вошедшей в залу госпожи Брюс. Застав детей за беззаботными шалостями, она было рассердилась, да только Роман тотчас же спохватился и сказал:       — Да что вы, маменька! Мы па с Елизаветой повторяем, какие нам надлежит исполнить. Елизавета, дорогая сестричка, давай-ка с самого начала: в первую позицию!       И как никогда уверенно Роман приступил к исполнению танца. Елизавета едва поспевала за ним и спотыкалась от усталости, но более всего — от растерянности.       — У Романа получается гораздо лучше, — заключила мать после того, как этот неуклюжий танец подошёл к концу. — Бери пример с брата, Елизавета: у него и поклоны изящны, и движения — плавны…       Яков сначала побледнел, затем — весь зарделся от негодования.       — Но, маменька… — начал было он, однако госпожа Брюс покинула залу, так его и не выслушав.       Роман засунул руки в карманы и сказал с виноватой улыбкой:       — Ну, что ж? И мне уже пора.       И удалился вслед за матерью так быстро, что Елизавета и Яков не успели его остановить.       После прибытия гостей Елизавета призналась Якову, что смирилась с неизбежностью приближающегося танца, и оттого чувствует себя значительно легче. Они сидели на лестнице и наблюдали за гостями сверху вниз сквозь резные завитки перил.       — А я не люблю гостей, — сказал Яков. — Лучше, когда дома никого нет.       — Почему? — спросила Елизавета.       — Все эти приёмы только время отнимают. Интересно, что ли, валандаться от одного гостя к другому, болтать да сплетничать о соседях и пить вино? Скука смертная! А когда ты один — занимаешься своими делами и никто тебя не трогает. Только маменьке с папенькой не говори — рассердятся.       Елизавета кивнула. Она и до этого знала, что Яков не в восторге от всех этих приёмов, обычно заканчивающихся только на рассвете следующего дня. Гул голосов и весёлые звуки музыки, доносящиеся из залы на первом этаже, заглушали даже мысли. Елизавета хотела увести Якова наверх, где было не так много гостей, заполонивших, казалось, каждый уголок дома, но услышала голос Романа. Опустив взгляд вниз, Елизавета увидела, как он рисуется перед окружившими его девочками.       — Дамы! — распалялся в любезностях Роман. — Вы сегодня чудно выглядите! Новая шляпка? Вам она весьма к лицу! А ваши перчатки — я их сперва и не заметил, так они сливаются с вашей нежной белой кожей!       — Фу, — сказал Яков.       — Подумать только — сказала Елизавета, — и с этим человеком мне предстоит танцевать!       Впрочем, когда дело дошло непосредственно до танца, Елизавета вовсе не думала о Романе. Она сосредоточилась на самой себе — на поклонах, движениях и улыбке. Она слушала музыку, и её ритм доходил до самых глубин ее клокочущего от волнения сердца. Оно билось, как молоток, хотя все па её тело знало наизусть — сказывались часы усердной практики. «Надо же — услышала Елизавета восклицание госпожи Бухгольц, — какие они трогательные!» Родители были горды, гости — восхищены, словом — полонез удался на славу.       — Ты даже не оттоптал мне ноги, — сказала Елизавета Роману, когда они отошли в сторону, — молодец, спасибо!       Роман одарил её уничтожающим взглядом.       — Да что бы ты вообще без меня смогла?       — Ну хватит вам! — прервал назревающую ссору Яков. — Вы можете хотя бы сегодня сделать вид, что любите друг друга?       На том и разошлись: Роман и Яков убежали с мальчишками к Яузе, а Елизавета — отправилась к девочкам, расположившимся в саду. Ей это не особенно пришлось по душе — она тоже хотела броситься вслед за братьями на Яузу. И на то было две причины: во-первых, она переживала за них, и чувство ответственности её возрастало, когда они разлучалась; во-вторых, Елизавета привыкла к действиям. Скучные беседы и неторопливые прогулки по саду наводили на неё дремоту.       В конце концов не выдержав монотонной болтовни о нарядах, Елизавета сбежала. Девочки так и не решились составить ей компанию. Особенно, когда узнали, что она отправляется на Яузу. Одна сказала, что там комары, другая — не хотела испортить новое платье. А Елизавете было не так важно платье, когда дело шло о настоящем веселье и настоящем волнении.       Добежав до мальчишек, Елизавета с облегчением вздохнула, увидев Якова целым и невредимым. Но…       — А где Роман? — спросила она.       — Они с Адамом ушли к опушке — соревноваться, кто быстрее залезет на дерево.       — Вот и оставляй их одних после этого! — проворчала Елизавета, только сейчас заметив, что Яков снял кафтан и держит его подмышкой.       — Зачем ты снял кафтан? Простудиться захотел? Сейчас же надевай обратно! Посмотри — уже сумерки опустились, холодает!       — Яков, быстрее! — выкрикнул кто-то из мальчишек. — Сколько можно ждать?       Яков обернулся к столпившимся у воды мальчикам и с важным видом кивнул.       — Что ты собираешься делать? — спросила его Елизавета.       — Ничего, — сказал Яков. — Просто прыгну в воду.       — Что?! Ну нет! Я тебе не позволю! Ты же не умеешь плавать!       — Тш-ш! Ты чего орёшь-то об этом?       — Ты спятил?! — прошептала Елизавета, при этом так же строго.       — Я прыгну, а иначе они так и будут считать меня трусом!       — Да пусть думают себе, что хотят!       — Извини, Елизавета, мне пора.       И не дожидаясь, пока он погубит себя, Елизавета со всех ног бросилась за помощью. К опушке. Там, валяя дурака, Роман и Адам действительно сидели на дереве и, конечно же, увидели бегущую к ним Елизавету.       — Господи, — простонал Роман, — она меня и на дереве найдет — нигде нет покоя от этой оглашенной…       Вся запыхавшаяся и бледная, как полотно, Елизавета не могла выговорить ни слова.       — Что случилось, Елизавета? — спросил Адам, подавшись вперёд. — На тебе лица нет.       — Какое там лицо?.. — пропыхтела Елизавета. — Яков собирается прыгнуть в реку… чтобы… чтобы доказать мальчишкам, что он не трус… но он… но он утонет! Помогите, пожалуйста, помогите!.. Он же погибнет!..       Роман тотчас же спрыгнул с дерева и, ругая Якова на чем свет стоит, побежал обратно к Яузе. Адам и Елизавета не отставали. Приблизившись к берегу, Роман с лёту нырнул в воду. Мальчишки и глазом моргнуть не успели. Должно быть, подумали, что он сошёл с ума.       Елизавета остановилась на самом краю берега и, подобрав пышные юбки платья, вглядывалась в потревоженную речную гладь. У неё едва не остановилось сердце — она и не надеялась увидеть Якова живым. Роман долго не выныривал, на взбаламученную поверхность всплыли все его майские жуки, которых он так и не выложил из карманов.       — Что он делает? — спросил её до боли знакомый голос.       Обернувшись, Елизавета увидела за спиной Якова. Целого, невредимого и… абсолютно сухого.       Елизавета упала бы в обморок, если бы Адам вовремя её не подхватил, а испуганные мальчишки не принялись бегать вокруг и окроплять её лицо брызгами речной воды. Яков оказался более чем обескуражен. Пытаясь привести сестру в чувства, трепал её за руку и просил прийти в себя. Общими усилиями им удалось поднять Елизавету на ноги, однако она шаталась, как пьяница. Поэтому ей пришлось опираться на руку Адама, который, впрочем, был польщён такой честью — мальчишки с завистью смотрели на него.       Тем временем Роман вынырнул из воды.       — Яков! — кричал он в воду. — Яков, отзовись! А вы что смотрите, — гневно обратился он к мальчишкам, — ничтожные трусы?! Почему вы не отговорили его?! Почему не остановили?! На вас этот грех, на вас!       — Роман, я здесь! — выкрикнул Яков, встав на краю берега и помахав брату рукой.       От лица Романа разом отхлынула вся кровь.       — Яков?..       Выбравшись из воды, которая с шумом стекала с его волос и одежды, он подошёл к Якову и дал ему крепкую пощечину.       Яков вспыхнул.       — За что?!       — Ты мог погибнуть! — Роман взял его за грудки и принялся трепать изо всех сил, какие только могут руководить человеком, который только что едва не потерял брата. — Ты знаешь, как напугал меня?!       — Но я же не прыгнул!       — Не прыгнул он! Я тебе покажу, «не прыгнул»! Я тебе устрою! Ты знаешь, что меня чуть удар не хватил, когда эта прибежала вся бледная!       Роман не отпускал Якова, Яков — отчаянно пытался вырваться, а вырвавшись, не удержал равновесия — и упал в реку. Поэтому Роман был вынужден снова погрузиться в воду. А Елизавета скинула с ног туфельки и, встав на перекате, даже не обратила внимания на то, какой ледяной была вода. Она с тревогой вглядывалась в пузырьки на поверхности, из которых вскоре вынырнули братья — живые и здоровые. Правда, сильно напуганные.       — Ты-то зачем полезла? — проворчал Роман, глядя на Елизавету снизу вверх. — Заболеешь теперь на пару с этим ненормальным!       Елизавета ничего не ответила. Уж кто-кто, а она-то только ноги намочила в отличие от Романа и Якова. Последнему, по повелению господина Блюментроста, нагрели целую ванну горячей воды. Пока они добирались до дома, уже совсем стемнело — на землю опустилась тёмная весенняя ночь. Яков весь продрог, речь его стала отрывистой и он не мог произнести ни слова, не стуча зубами. Состояние Романа оказалось не столь плачевным, поэтому его закутали в три одеяла и посадили перед камином, а Елизавету приговорили к успокоительному травяному чаю и велели парить ноги в тазике.       Они сидели в гостевой комнате в дальней части особняка, откуда до них почти не доходили звуки музыки и развеселые голоса гостей. Тожество продолжалось, и даже было в самом разгаре, когда они явились с Яузы ни живые ни мертвые.       — Ничего бы этого не было, — нарушила тишину Елизавета, — если бы ты не сказал Якову вчера, что все считают его трусом.       — Он сам в себя не верил, — ответил Роман, — при чем тут мои слова? Он мог бы пропустить их мимо ушей, но вместо этого стал себя накручивать. Даже плавать не научился, только в книжку свою уткнется и — читает, читает, будто бы сейчас дырку глазами в ней прожжет!       Елизавета рассмеялась. То, что Яков всегда предпочитал чтение какому угодно занятию, неоспоримый факт.       — А если бы он всё же прыгнул? — сказала она. — Что тогда? Все бы сразу стали считать его храбрым?       — Ей-богу, Елизавета, какая же ты наивная! Да ничего подобного! Тогда бы все стали считать его отчаявшимся человеком, который готов пойти на всякую глупость ради всеобщего одобрения.       — Разве ты не занимаешься этим всю свою жизнь?       — Я никогда не пытался доказать кому-то, что я храбрый. Я такой, какой я есть. Окружающим приходится либо с этим мирится, либо — терпеть меня изо всех сил.       — Значит, ты считаешь, что Яков поступил правильно?       — Да. Не вижу смысла кому-то что-то доказывать — себе дороже.       Елизавета улыбнулась, с удовольствием болтая воду в тазике. Роман уже не казался ей глупцом и бездельником, каким она всегда его считала. Он рассуждал не как мальчишка, но как взрослый человек, умудренный жизненным опытом. И откуда это в нём?       — Прости, — сказала Елизавета, — что была груба с тобой.       Роман поднял на неё глаза.       — Чего? Я тоже бываю резок, что же теперь, просить прощения все время?       — Ты — замечательный.       — Это потому, что спас Якова, и этот дурачина не утонул? Ты же терпеть меня не можешь! С чего это я вдруг сделался замечательным?       — Потому что я люблю тебя, Роман.       — Ой, отстань! Ну ладно — я тебя тоже люблю, хотя ты очень противная.       — Без тебя мы бы умерли со скуки.       — И то верно.       Когда горничная госпожи Брюс привела в комнату Якова — всего красного после горячей ванной, — Роман не преминул над ним пошутить:       — Наверное, ты страшно расстроился, когда тебя посадили в ванну — там тоже было много воды, ты не утонул?       Яков ничего не ответил. Он прошёл вперёд и уселся рядом с Елизаветой на софу. Теперь они вдвоем смотрели на Романа сверху вниз.       — Почему ты всё-таки не прыгнул в воду? — спросила Якова Елизавета. — Не успел или вовсе не собирался?       — Я сказал мальчишкам, что смелость — это не безрассудные и опасные действия, навроде прыжка в воду. Быть смелым — это в первую очередь уметь признать собственные несовершенства. Да, я пока ещё не умею плавать, так что же с того? Разве это делает меня трусом? Признаю: я намеревался прыгнуть, однако затем решил, что не должен доказывать свою смелость таким образом.       Елизавета положила ладонь на плечо Якова.       — Я счастлива, что ты не натворил глупостей. Ты поступил мудро, не прыгнув в воду.       — Ты думал о последствиях, — добавил Роман, на удивление серьезно. — И это заслуживает уважения. Я горжусь тобой, Яков.       Яков улыбнулся.       — Спасибо вам. Я очень ценю вашу поддержку и…       — Хорошо, молодец! — перебил его Роман, отвернувшись к потрескивающему в камине огню. — Можно без нежностей?       Елизавета и Яков переглянулись — Роман неисправим.       — Но завтра я тебе спуску не дам, — продолжал он повелительным тоном, — завтра же у меня поплывешь!       — Завтра занятия, — парировал Яков, — какое может быть плаванье? Экзамен по математике, по астрономии, по…       — Завтра ни один учитель на ноги не подымится, после такого-то веселья. Завтра отец разрешил нам снова отправиться к реке, чтобы я научил тебя плавать.       — Что?..       — Что слышал. Вам, любезнейший, более не отговориться своими книжками! Это приказание полковника Брюса, а приказания его надлежит безоговорочно исполнять. Понял?       Яков поник головой.       — Понял…       — Да ты боишься никак?       — С чего ты взял? Я давно хотел научиться плавать.       — Оно и видно!       — Да тебе разве понять мои чувства?       — В чем же тогда дело? — спросила его Елизавета.       — Я так долго готовился к экзамену по математике, я так его ждал…       Роман закатил глаза.       — Удивительный человек этот Яков!       — Быть может, — вкрадчиво сказал Яков, — я тебе лучше завтра с математикой помогу, а? Завтра погода будет ненастная, поглядите сами, если не верите, — Веснушка калачиком свернулась и лапкой мордочку закрыла.       Елизавета засмеялась, Роман — подхватил.       — Я серьезно, чего вы смеетесь? — сказал Яков.       И впрямь — наутро небо затянулось тёмными тучами, ветер раскачивал ветки деревьев, и всю неделю гремели грозы. Так что Роману пришлось заниматься с Яковом математикой и слушать, как Елизавета разучивает песенку Паумана на клавикордах…       О частной жизни Романа Вилимовича Брюса сохранилось немного информации, в большинстве его биография полна эпизодами военных заслуг. Известно, что он занимал пост обер-коменданта Санкт-Петербурга; главный памятник его трудов — построенная под его руководствам каменная Петропавловская крепость.       Роман Вилимович был женат на Сарре-Элеоноре, она родила пятерых детей, двое из которых умерли во младенчестве. Сын Александр стал наследником своего дяди — Якова Вилимовича. Его крестным отцом был сам Александр Данилович Меншиков; вторым браком Александр Романович женился на княжне Екатерине Алексеевне Долгорукой (которая предназначалась отцом в жёны Петру II). От предыдущего брака у Александра был сын Яков, последний граф Брюс.       Дочь Наталья вышла замуж за полковника Боура, сына участника Полтавской баталии, а вторая дочь Елизавета — за графа Виллима Виллимовича Фермора, генерал-квартирмейстера. Именно по линии Ферморов исследователям удалось проследить родословную до современности.