Мы были

Зимой о летних месяцах мечтает каждый. Однако с наступлением лета все изнывают от жары и взывают время течь быстрее, чтобы наступил прохладный вечер. Зимой, конечно, тоже бывает весело, но, как часто любил повторять Роман, до первой простуды. Если родители чересчур уж сердобольны, то и у крыльца побродить не пустят — до наступления весны закроют в четырех стенах, и все шесть месяцев с ноября по апрель сиди да покорно внимай монотонным лекциям преподавателей. Елизавета и Яков-то не жаловались, это Роман все порывался сбежать из дома. Ах, как не хватало сейчас уже ставших привычными морозов!       Яков вышел на веранду через двери в столовой. В полдень на заднем дворе хорошо — немилосердно палящее солнце перебралось на противоположную сторону особняка. В благодатном теньке даже может стать прохладно.       Расположившись на лавочке, Яков вытянул ноги, с удовольствием вздохнул и приступил к чтению, да так увлекся, что не заметил, как сзади кто-то подкрался. Обернувшись, Яков выронил книгу и издал испуганный вопль, при этом напугав и вышедшую на веранду Елизавету — она вздрогнула.       — Ты чего орешь?       — А ты чего подкрадываешься? — спросил Яков.       — Ты бы хоть отдохнул после экзамена, — сказала Елизавета, бросив взгляд на оброненную книгу.       — Я и отдыхаю.       — Ну не с книжкой же.       — А с чем же ещё?       — Право, ты не перестаёшь меня удивлять.       — Не спросишь, как я сдал?       — Спрошу, хотя уже знаю ответ.       Яков довольно улыбнулся. И пока он с необъяснимым для Елизаветы энтузиазмом ведал о скучных примерах, которые решал, к ним, зажав кафтан под мышкой, спустился Роман.       — Вы чего тут? — спросил он. — Заговор, что ли, чините?       — В такую погоду? — Елизавета зевнула. — Подождём до осени.       — Я так и думал. А ты чего молчишь? — спросил Роман у Якова. — Нет, ну вы только поглядите на него — не успели с экзамена выйти, он уже в книжку уткнулся! Чего ты там все читаешь? — небрежно выхватив у Якова книгу и пролистнув пару страниц, Роман сказал: — Опять про травки? Скукота. Постойте-ка, а это ещё что? Тут и страница заложена, ну-ка, ну-ка! «Травы, — зачитал он, — способствующие снятию тяжелых симптомов несварения…» М-м, интересно! После экзамена страдаешь от сей напасти?       Яков вспыхнул.       — Я вовсе не на этой странице! Отдай!       — Как ты сдал экзамен? — спросила Романа Елизавета.       — С божьей помощью, — ответил Роман, — и то сомневаюсь. Последняя проблема была сложной, но я с нею, вроде, справился. И только попробуй сказать, — обратился он к Якову, — что я не прав!       — Там решать было нечего. — Яков прыснул.       — Порой этот зануда, — громко шепнул Роман Елизавете, чтобы и Яков услышал, — дико меня раздражает.       Елизавета лишь смерила его укоряющим взглядом:       — Не паясничай.       — Решить-то ты её решил, — сказал Яков, — да еще и вперед всех, — да только правильно ли?       — Конечно, правильно! Ответ: сто.       — Ответ: двенадцать.       Роман громко рассмеялся.       — А вот и неправда, никакие там не двенадцать, а все сто, любезный! Ну всё, ну теперь держись — отец тебя накажет, как есть накажет, он сам говорил, что если дурно сдадим экзамен, несладко нам придётся! Даже тебя жалко.       — Роман, я уверен в том, что ответ — двенадцать, потому что…       И Яков принялся объяснять, отмечая, как при этом меняется лицо Романа. Уверенность как рукой сняло.       — Ты решил проблему не до конца, — заключил Яков. — Изначально-то было сто двенадцать — куда ты их дел? А сто двенадцать минус сто — двенадцать. Не отчаивайся, просто объясни господину Тиммерману, что поторопился.       — Зачем ты вообще вперед Якова вылетел? — спросила Елизавета.       Роман фыркнул и отвернулся. Как показалось Якову — оскорбленно.       — Потому что, — выпалил Роман, — он всё время быстрее меня — это нечестно!       — Нашел, когда соперничать!       — Ну и что теперь? Подумаешь! — Роман махнул рукой, но уже через мгновение принялся расхаживать туда-сюда. — Надо что-то думать…       — Ты ведь не ошибся, — сказал Яков, — просто поспешил.       — Ага, иди и объясни это отцу, раз такой умный.       — Отец тебе то же самое скажет.       — Если бы это касалось тебя, ты бы обязательно придумал, как всё исправить, поэтому просто заткнись!       — Хочешь сказать, что мне плевать?       — Хочу! И говорю!       — Эй, — сказала Елизавета, — Яков прав, папенька — не чудовище, он всё поймёт и не станет сердиться на тебя.       — По себе не суди, — сказал Роман. — На тебя он, быть может, никогда и не сердиться, но мы с Яковом — не девчонки, к нам немного иначе относится, чем к тебе. Не реши ты хоть ни одну задачу в этом чёртовом экзамене, да провали ты этот экзамен вовсе, он тебя по головушке бы только погладил, а нам такой милости ждать не приходиться. Он ясно сказал: несдобровать вам, если будет хотя бы одна ошибка.       Елизавете пришлось признать правоту Романа — ей ли не знать, как отец бывает суров с братьями?       — Я могу поговорить с папенькой, — сказала Елизавета, — и всё ему объяснить…       — Ещё чего удумала! Тогда он и мокрого места от меня не оставит!       — Правда, Елизавета, — поддержал Романа Яков, — это будет выглядеть так, словно Роман тебе попросил.       — Хорошо, что ты предлагаешь? — спросила его Елизавета.       Яков не успел сказать, что не изменил бы своего решения, как Роман выпалил:       — Это рискованно, но даю голову на отсечение — оно того стоит! Прокрадемся в дом господина Тиммермана, я допишу решение и — убежим!       Яков ахнул.       — Ты что, не в своем уме?! Елизавета, ты слышала?!       Елизавета, однако, не обратила на Якова никакого внимания — почесав подбородок, она сказала:       — Идея неплохая, но это невозможно, Роман. А вдруг господин Тиммерман в этот момент будет дома? Как мы прокрадемся? У него под носом?       — Если он у себя, дождемся, пока он куда-нибудь уйдет, — сказал Роман. — Я знаю: господин Тиммерман временно квартируется у вдовы Джилсон, пока в его доме устраняют последствия пожара — ну и зрелище было…       — У вдовы Джилсон? Кажется, это где-то в переулке между пивнушкой «У Боба» и мастерской господина Кромбергера?       — Да! Откуда ты об этом знаешь?       — Думаешь, одни мальчишки способны сбегать далеко от дома? Мы с девочками частенько там прогуливаемся.       — Никогда вас там не видел…       — И мы — вас. Мы туда нечасто наведываемся, в слободе есть места и поинтереснее… Ну так что, идём?       — Идём.       — Вы оба сошли с ума?! — воскликнул Яков, да так, что его голос сорвался на альт.       Елизавета и Роман посмотрели на него, и судя по выражению их лиц, забыли о его существовании. Такое одинаковое удивление отразилось в их глазах. Ну или они просто не ожидали, что у Якова произойдут столь забавные помехи с голосом.       — А что еще прикажешь делать? — спросил его Роман.       Прежде чем заговорить вновь, Яков откашлялся:       — Признаться! Что может быть выше правды?       — Тоже мне святой! Если не хочешь, оставайся здесь, тебя никто не неволит.       — Но это… это неправильно! И низко по отношению к родителям, господину Тиммерману! Да даже — к самому себе!..       — Тебе важнее глупая правда или наша дружба?! Если так — беги к маменьке и ябедничай ей, какие все плохие и нечестные! Держись, как дурак, за свою правду, но помяни моё слово: друзей у тебя не будет!       Яков почти физически ощущал тиски отчаяния. Понимал, что наговорил лишнего. Вместо того, чтобы помочь брату, стал отговаривать. Горячая волна стыда точно прожгла в его темени дыру — такой жгучей и невыносимой она ему казалась. И, как это бывает часто, вместо того, чтобы сразу же признать свою неправоту, он сказал:       — Неужто я был столь ненадежным другом, что ты подумал, словно я собираюсь предавать тебя маменьке?!       — Но и поддержать — не шибко-то и собирался!       — Да как я могу поддержать такое?! Это опасно, рискованно! Что, если тебя увидят? Злые языки тотчас же возьмутся за всю нашу фамилию! Пойми: я не хочу, чтобы потом тебе было стыдно!       Роман сдался.       — Мы будем осторожны, — сказал он. — Даже Елизавета согласна.       — А что, — сказал Яков, — если оно того не стоит?       — Ты хочешь, чтобы отец считал умным одного тебя?! И всю жизнь меня этим попрекал?!       — Ах вот в чем дело! Ты боишься не розги, а отцовского осуждения?       — Представь себе!       — Но, Роман… отец так вовсе не считает.       — Все так считают! Говорят: ах, какой Яков умный малый, какой способный, вот вырастит — великим человеком сделается! А Роман… что ж? ни рыба, ни мясо он, этот ваш Роман.       — Ничего подобного о тебе не говорят.       — Так, я не понял, — Роман нахмурился, — ты идешь с нами или до потери пульса будем стоять и терять время впустую?       Яков тяжело вздохнул.       — Конечно, иду.       Слобода словно вымерла. Только иногда на пути встречались выбегающие из господских домов служанки в белых чепцах. Поливая на мощенные камнем улочки по два— три ведра воды, они тут же убегали обратно. Едва ли становилось прохладнее, однако это лучше, чем ничего. Опять же — безлюдность им только на руку.       — Не сказать, — вдумчиво произнесла Елизавета, — что дом вдовы Джилсон находится на самом видном месте в слободе, но… все-таки. Если кто-то увидит — несдобровать нам.       — Если кто-то и увидит, — ответил Роман, — то этому кому-то ни за что не поверят — скажут, от жары повредился рассудком.       — С чего такая уверенность? — спросил Яков.       — Мы из слишком благородной семьи, чтобы заниматься подобным невежеством.       Елизавета едва сдержала смешок, а Яков ниже опустил голову вниз — его всё ещё огорчала затея Романа, но он, словно послушный ребёнок, семенящий за родителем, шёл в конце процессии и не возмущался. Роман думал, что причиной тому послужила его уверенность в том, что они поступают неправильно, но на самом деле Яков просто всё ещё чувствовал вину перед Романом за то, что не поддержал его.       К трём часам воздух накалился настолько, что и в тени стало нечем дышать — все равно, что в пасти у дракона. Даже при тщетных попытках ветра разогнать густой зной, все трое то и дело смахивали с лиц пот.       Добравшись до места, Елизавета, Роман и Яков затаились за углом мастерской господина Кромбергера — привычных звуков работающего печатного станка сегодня не было слышно. Напротив — пивнушка. Старую вывеску «У Боба» так и не сняли, хотя сам хозяин — господин Боб Льюис — почил пять лет назад. На его место явился новый хозяин, но название оставили. До открытия оставалось полтора часа — уже совсем скоро на тихой улочке будет не протолкнуться. Так называемая гостиница вдовы Джилсон находилась напротив.       — И что теперь? — спросил Яков, когда они обошли фасад здания и затаились во дворике. — Кто знает, какая из комнат — господина Тиммермана?       — Второе окно слева, — ответил Роман, воздев глаза на низкие окна второго этажа, одинаково распахнутые настежь. Если бы полковник Брюс не посылал его к господину Тиммерману, чтобы передать пакеты с «особо важными» документами, Роману пришлось бы действовать наугад.       — Для начала нужно понять, — сказала Елизавета, — у себя ли он?       — Хм, — сказал Роман, — может, найти какой-то предлог для встречи? Или просто постучаться и спросить, у себя ли, мол, господин Тиммерман? Госпожа Джилсон добрая — ответит.       — И обязательно задаст вопрос, зачем нам понадобился её гость.       — Можно выдумать, что он что-то у нас оставил, а мы пришли вернуть.       — А госпожа Джилсон потом ему доложит: приходили Брюсы, хотели вам что-то вернуть. Затем последуют вопросы, родители заподозрят неладное.       Яков подобрал с земли камешек.       — Можно закинуть в его комнату и посмотреть — отреагирует ли?       Роман хохотнул:       — Я думал, ты хороший мальчик — молишься перед сном, моешь руки перед каждой трапезой и раз в неделю чистишь пупок!       — Я хороший ровно до тех пор, — спокойно ответил ему Яков, — пока ты не ввязываешься в очередную авантюру. Держи, — он отдал камешек Роману, — у тебя лучше получится.       Не без гордости приняв камешек, Роман замахнулся и… не попал. Камешек отлетел от стены и приземлился куда-то в клумбу распустившихся ирисов. Пришлось пробовать заново.       — Соберись, — Елизавета стукнула Роману по плечу, — ни то нас услышат — и заметят!       Угодив в цель, Роман сначала было замер и даже затаил дыхание, только потом понял — надо срочно ретироваться, как это уже сделали Елизавета и Яков. Юркнув за угол дома, все трое стали ждать.       В окне никто не появлялся.       — Может, не заметил? — шепнул Яков. — Роман, закинь ещё один.       — Ну что за шальной малый! — ответил Роман. — Сначала от книжки его не оттащишь, а потом — входит в раж, так и норовит всю операцию пустить коту под хвост! По-моему, ты вообще не собирался мне помогать!       — Это здесь при чём?       — При том, что ты меня раздражаешь! Особенно твои глупые глаза.       — В самом деле, Роман, — сказала Елизавета, — хватит уже к нему цепляться. Да и что тебе, жалко ещё раз кинуть?       Роман всплеснул руками и сказал, что они оба просто невыносимы, но кинуть камешек всё-таки согласился. Результат оказался тем же — никто не отреагировал.       — Как мы попадём на второй этаж? — спросил Яков.       — Кто это — «мы»? — сказал Роман. — Я! Встану на козырек и как-нибудь заберусь.       — А если вниз сорвешься?       — Иной раз меня одолевают сомнения, а действительно ли ты — мальчик? Быть может, уже старик?       Яков закатил глаза.       — Предусмотрительность еще никому не мешала.       — А занудство — да.       — Не тяни время, Роман! — сказала Елизавета. — Ступай уже!       — Подсадите меня?       Кажется, они не представляли, каким образом удастся взвалить на себя такую ношу, но Роман был уверен — справятся. Должны справиться — на кону его авторитет.       Ухватившись за выступающий оконный отлив, Роман подтянулся на руках и не без труда перекинул ногу через подоконник. После ослепляющего солнечного света комната господина Тиммермана показалась ему очень тёмной. Только когда глаза постепенно привыкли к мраку, он спустился с подоконника, при этом опрокинув два небольших томика и стоящий на них канделябр. Вообразил, какая, должно быть, гримаса ужаса отразилась в этот момент на лице Елизаветы и, не теряя ни единой секунды, приступил к поискам.       Комнатка у господина Тиммермана оказалась довольно скромной — искать особенно было негде. На столе раскиданы чертежи, циркули и книги по навигации; в столе — начиненные перья и чернильница. На кровати — какие-то бумаги и гравюры. Под кроватью — ночной горшок и недельный запас восковых свечей. Ничего! Быть может, он плохо поискал? Будь тут Елизавета — обязательно бы справилась лучше его. Она всегда всё находила, однако Роман ни за что бы ей в этом не признался.       Теперь предстояло признать только одно — собственное поражение. «Нет, — твердил себе Роман, вороша бумаги Тиммермана, — я найду!» А только сам господин Тиммерман решил иначе — до Романа донеслись звуки приближающихся шагов в коридоре.       Мир сжался до размеров злополучной комнаты. Чувствуя себя загнанным в ловушку, Роман заметался — куда податься? под кровать? Но по наитию ли паники, или — простого здравомыслия, решил, что раз окно послужило ему входом, послужит и выходом.       Услышав скрежещущий звук поворачиваемого в замке ключа, Роман перекинул ногу через окно и, ухватившись влажными от пота руками за отлив, не нашел опору и рухнул вниз. Как и предрекал Яков.       Сначала боли не было. Только спустя пару секунд Роман почувствовал ее немилосердные оковы. Слезы на глазах выступили сами собой. Кровь из рассеченной брови залила правый глаз. Чтобы не привлекать внимания, Роман даже не смог вскрикнуть — прижав к груди сломанную руку, раскачивался из стороны в сторону, пока Елизавета и Яков не поставили его на ноги и не увели подальше от злополучной гостиницы вдовы Джилсон.       — Хорошо, что не шею, — облегченно произнесла Елизавета.       — Да, это ты еще легко отделался, — сказал Яков.       Роман смерил их сердитым взглядом.       Руку ему перевязали, раны — обработали. На рассеченную бровь пришлось наложить швы — Роман никогда не видел столько крови. Но лекарь — родители пригласили самого Захария Арнольда Ван-дер-Гульста, — сказал, что это к лучшему, плохо, мол, когда крови нет.       Родителям соврали — сказали, что гуляли во дворе, Роман забрался на крышу конюшни да, поскользнувшись на черепице, нечаянно оттуда свалился, хотя они его предупреждали, что такие игры более чем опасны.       — И всё равно вы самыми правильными да хорошими остались! — сказал Роман.       — Когда ты свалился, — сказала Елизавета, присев рядом на краешек кровати, — у меня сердце так и замерло, думала — и вовсе из груди выпрыгнет! Что же, думаю, мы делать-то без тебя будем?       — Знаешь, — сказал Яков, — как ты сильно нас напугал?       Роман вздохнул: знаю.       — И листок свой так и не нашел. Что теперь будет?       — Розги — вряд ли. — Елизавета улыбнулась. — У кого теперь на тебя рука подымиться?       — Да шут с ними, с этими глупыми розгами. Что теперь родители обо мне подумают?       — Ничего не подумают. Это не такая ошибка, за которую стоило бы разочаровываться в твоих способностях. Это даже не ошибка — ты просто поспешил. И там… у вдовы Джилсон.       — А я говорил, — добавил Яков, — что оно того не стоило.       Роман и сам это уже усвоил. Его тяготило другое — сколько же теперь кости будут срастаться? Все лето в четырёх стенах пропустит из-за своей глупости! Ван-дер-Гульст его еще и к жиденькой кашке с куриным бульоном и вареными яйцами приговорил. Ну и лекарства — все горькие и противные.       Единственное, что не дало Роману с головой уйти в отчаяние — Елизавета и Яков. Они всю дорогу поддерживали его. Да и сейчас. Он ждал, что они обязательно упрекнут его, но они говорили очень много добрых слов. Елизавета даже обниматься полезла. Ну как не обнять в ответ?

***

      Они каждый день ждали господина Тиммермана. Роман по нескольку раз на день посылал Якова и Елизавету вниз — посмотреть из широких окон гостиной, не явился ли учитель с результатами экзамена? В итоге, Роман замучил их до такой степени, что Яков не выдержал, взял книгу и принялся читать брату и сестре излюбленные пьесы Корнеля³. Ловко орудуя спицами, Елизавета с удовольствием внимала Якову, только иногда отвлекалась на Веснушку, которой пришелся по душе клубок ниток; а Роману некуда было деться, пришлось слушать — постельный режим, он такой. Хотя Роман зря вредничал — пьесы Корнеля вскоре его увлекли, Яков очень хорошо их читал, с выражением. Впрочем, как всегда. Он и вырезки из еженедельной газеты зачитывал, как поэму.       Так что полковник Брюс застал детей в самый что ни на есть трогательный момент. И не сказать, что совсем недавно эти ангелы спланировали проникновение на частную собственность. Опять же — полковнику про то известно не было. Наверное, его умилило, что Яков и Елизавета не бросили Романа одного — пожертвовали тёплыми деньками лета, чтобы побыть с ним в трудную минуту.       Когда он переступил порог комнаты, Яков и Елизавета поклонились, Роману встать не разрешили.       — Только что у нас был господин Тиммерман, — сказал полковник, — доложил о результатах экзамена.       Яков и Роман переглянулись, потом — одновременно перевели взгляд на Елизавету. Она только плечами пожала.       — У тебя, Яков, — продолжил полковник Брюс, — как всегда, отличный результат, господин Тиммерман тобою очень доволен. Молодец.       — Благодарю, сэр. — Яков еще раз поклонился.       — У тебя, Роман, — сказал полковник, — также. Но проблемы с вниманием — ты поспешил и решил последнюю проблему не до конца. Впредь не совершай подобных ошибок. И это касается не только экзамена. Прежде чем сделать — подумай, и проверь несколько раз. В остальном же — ты молодец. Господин Тиммерман пожелал тебе скорейшего выздоровления, он оказался весьма расстроен тем, что случилось. Надеюсь, боль уходит?       — Да, сэр, — сказал Роман, — благодарю вас за заботу. Я чувствую себя намного лучше.       Полковник Брюс улыбнулся.       — Хорошо.       Наклонившись и поцеловав Романа в лоб, он сказал:       — Я очень тобой горжусь. Не переживай из-за этой ошибки — кто их не совершает? А насчет руки… Потерпи немного и не огорчайся. Лето только началось.       Роман, судя по выражению лица, потерял дар речи.       Даже когда отец покинул их покои, аппарат, отвечающий за произношение слов отказывался работать. Первой заговорила Елизавета (Яков пока тоже был не в состоянии выдать что-то членораздельное):       — А вы боялись! Разве может папенька ни за что вас наказывать? Да еще и разочароваться в ком-то из вас? За что? Вы же лучшие сыновья на свете — умные, добрые… У всех есть достоинства, но почему-то все заостряют внимание на одних только недостатках!       — А сама? — сказал Роман. — Зачем весь день крутишься у зеркала, и говоришь: «Ах, какая я страшная!»?       Елизавета опустила глаза — прежний энтузиазм вмиг улетучился.       — Ну, — пробормотала она, — я же правда страшная…       — Ну да, — сказал Роман, — прямо страшилище.       — Да что ты понимаешь?       И Елизавета во всех подробностях обрисовала Роману и Якову все свои «недостатки». Но все, что она говорила, конечно же, только мальчиков смешило. Ну да, веснушки и у Романа есть; а с носом-то что не так? И почему она решила, что у нее недостаточно красивые руки? Почему решила, что быть рыжей — это позор?       — Нужно быть хорошенькой, — заключила Елизавета, — чтобы всем нравиться.       — Но это неправильно, — сказал Яков. — Главное — быть хорошим человеком. А этого в тебе — хоть отбавляй.       Роман рассмеялся.       — Яков хочет сказать, что ты хороший человек, Елизавета — да. Так утешься же этим, наша бедная сестра-уродина!       Яков растерялся — он вовсе не это имел в виду. А только увидев, что Елизавета расхохоталась вместе с Романом, присоединился ко всеобщему веселью. Действительно ведь забавно вышло.       Безусловная преданность интересам Петра Великого уживалась в Якове Вилимовиче с безукоризненной честностью. Современники особенно отмечали справедливость Брюса, участливость и умение поддержать в трудных ситуациях. Он никогда не брал взяток — французский посланник Жак де Кампредон в письме королю сообщал о том, что Яков Вилимович не из тех, кого можно подкупить деньгами. Петр Великий всегда мог положиться на верного Брюса, так как он был одним из тех немногих сподвижников, которых император мог не подозревать в казнокрадстве. Петр I очень доверял Брюсу, именно поэтому назначил участником Аландского и Ништадского конгрессов, последний из которых увенчался успехом — был подписан мирный договор между Русским царством и Шведским королевством, завершившим Северную войну. Она длилась 21 год — с 1700 по 1721 гг.