Мы были

Вот уже несколько дней солнце пряталось за густой завесой туч. Елизавета успела соскучиться по изнуряющей жаре, которой предшествовала затяжная облава ливней. Когда теперь увидишь солнечных зайчиков, озорно скользящих по траве и пышным цветущим клумбам в саду? Сейчас с понуренных цветов и листиков скользят разве что крупные капли дождя. Елизавета грустно вздохнула, вспоминая, что в это время — а был тогда полдень, — они веселятся с братьями на заднем дворе или бродят вдоль Яузы, играя в разбойников. В последний тёплый денек, к примеру, они запускали воздушного змея — правда, из-за зачинающихся гроз изобиловали такие свирепые порывы ветра, что крылышко у него порвалось. Пришлось зашивать.       Елизавета раскланялась с учителем по музыке и поднялась на второй этаж — там в пустующей приёмной зале её должны были дожидаться мальчики. Роман праздно покачивался на стуле, рассматривая высокий потолок, Яков — усердно драил полы.       — Что это вы тут делаете? — спросила Елизавета, немало удивленная сей удручающей картиной.       Роман и Яков обернулись. Последний выпрямился и провел рукой по волосам.       — Роман сказал дурное слово, отец его наказал и заставил мыть полы.       — Почему тогда ты моешь?       — Ему неудобно одной рукой.       Роман трагично пожал плечами — рука-то сломана, что поделать? Да только Елизавету эта нарочитая безысходность вовсе не разжалобила.       — Как ты мог заставить ни в чем не повинного брата выполнять за тебя наказание? Где твоя совесть?       — На месте, — ответил Роман. — Будь уверена: когда Яков сломает руку, я тоже ему помогу. Ты же мне веришь, братишка?       Не оборачиваясь и продолжая ползать на коленях с тряпкой в руках, Яков только раздраженно пропыхтел:       — Верю.       — Видишь, какой он совестливый брат, — сказал с наигранным умилением Роман, — увидел, как мне тяжело и тут же вызвался помочь. Пресвятой боже, если этого человека не примут в рае с распростёртыми объятиями, значит, нет на свете — на том, и на этом, — справедливости!       — Ну что за человек? — Елизавета развела руками. — А что он сказал, Яков? Что за слово?       Яков остановился и удивленно уставился на Елизавету через плечо.       — Ты хочешь, чтобы я это повторил, и меня тоже наказали?       — Разве ты уже не наказан, раз исполняешь наказание Романа? Говори.       Выпрямившись и стряхнув с колен прилипшие соринки, Яков обратил недружелюбный взгляд на Романа.       — Мне совестно произносить вслух такие недостойные слова, к тому же — явно не предназначенные для дамских ушей.       — Ха, тоже мне — дама! — Роман пренебрежительно махнул рукой.       — Яков хотя бы меня уважает, — сказала Елизавета. — И всё-таки. Что за слово?       Яков еще чуть-чуть поколебался — из вежливости к сестре, конечно же, — но все-таки то страшное слово ей на ушко прошептал.       — Ах, какой позор! — воскликнула Елизавета. — И как тебе только смелости хватило произнести это слово при отце?!       — Да я же не знал, — вторил ей Роман, — что он сзади подойдет! Разумеется, я бы этого никогда не произнес в его присутствии. А вообще я считаю это несправедливым. Что за нужда так сурово наказывать человека за какое-то там слово? Можно подумать, он сам его никогда не произносил! Это, между прочим, литературное слово, если вы не знали. Я в одной пьесе видел. Не такое уж оно и страшное.       — Да ты бы радовался, что отец тебе розог не приказал всыпать за подобную провинность.       Роман отрыл было рот, чтобы что-то сказать, да промолчал, оскорбленно скрестив руки на груди.       — Да вы только рады бы были… — буркнул он.       Елизавета и Яков переглянулись. Ничего подобного они Роману не желали. Елизавете его даже стало жалко. До этого она намеревалась разыграть его, сказав, что слышит, как отец поднимается к ним, чтобы он испугался, встрепенулся и выхватил у Якова тряпку, но что за радость смеяться над человеком, которому и без того пришлось несладко?       Елизавета было присела с ним рядышком, чтобы поддержать, однако поскользнулась на мокром полу и упала, при этом успев зацепиться за плечо бедного Якова и задеть ведро с грязной водой.       Роман рассмеялся.       — Прекратите, — держась за бок, сказал он, — ни то из меня печенка выпрыгнет, ха-ха-ха! Господи, какие вы смешные!       Весь мокрый и обиженный Яков помог Елизавете подняться и швырнул тряпку в Романа:       — Да ну тебя!       — Эй, — простонал Роман, — вы куда это? Смешно же получилось! Вы меня тут одного бросить решили? Эй, вернитесь! Всю грязь, значит, вылили, а мне — убирать?       Но Елизавета и Яков уже покинули залу, оставив Романа одного с его наказанием.       На следующий день в поместье пожаловал молодой господин. Когда Елизавета, следуя законам этикета, по всем правилам поприветствовала гостя, он на неё даже не глянул, из чего она сделала вывод, что человек он крайне невоспитанный и к тому же высокомерный. На вид господину было не больше двадцати лет.       — Грубиян, — прошептала Елизавета ему вслед.       Пока мальчики выполняли домашнее задание по французскому языку и благодаря Роману путали в словах все буквы, она подслушала, о чём гость беседовал с родителями. Так что спустившиеся со второго этажа Роман и Яков застали Елизавету, несущую караул у дверей в гостиную. Дабы она не упустила ни единого слова, они не стали донимать её вопросами о том, что случилось да кто пожаловал, просто встали рядом и с не меньшим любопытством приникли ушами к двери.       В основном из гостиной до них доносились лишь голоса родителей, гость же говорил редко и, казалось, неохотно; если ему задавали вопросы, он отвечал на них односложно — «да» или «нет». Потому, узнав всё, что их интересовало, родители не стали долго его задерживать. Беседа закончилась, едва успев начаться.       Заслышав приближающиеся шаги, Елизавета, Роман и Яков юркнули в коридор и скрылись за углом. Гость откланялся со скупым и даже немного пренебрежительным «До встречи» и покинул поместье. Обычно, родители никого не провожали до самых дверей — очевидно, они ожидали, что господин скажет им хоть одно доброе слово, но он и не думал отвечать отзывчивостью на их благожелательность.       Госпожа Брюс скрестила руки на груди и опустила глаза долу. Она словно не хотела встречаться взглядом с мужем, который тот отчаянно пытался поймать.       — Вы кажетесь огорчённой, — наконец сказал полковник.       — Этот человек не будет преподавать моим детям, — резко сказала госпожа Брюс.       Полковник подавлено ухмыльнулся.       — Это уже решено.       — Я не давала своего согласия.       — Ваше согласие не требуется.       — Этого человека здесь не будет, Вилим!       Семенящая мимо горничная вжала голову в плечи и поспешила скорее удалиться. Полковник проводил её напряжённым взглядом.       — Пройдёмте ко мне в кабинет, — мягко сказал он, коснувшись плеча жены, — вам необходимо успокоиться, прийти в себя, ваши нервы расстроены.       — С моими нервами всё в полном порядке.       — И всё-таки окажите мне любезность. Не будем выяснять отношения при слугах — не хочу, чтобы о нас начали сплетничать.       Госпожа Брюс уступила — вскоре родители скрылись за лестницей, ведущей на второй этаж.       Не сговариваясь, дети покинули укрытие и поспешили за ними. Подслушивать разговоры взрослых все трое считали занятием неправильным, едва ли не преступным, но пресловутое любопытство так или иначе привело под дверь кабинета отца       — …поэтому у меня не вызывает доверия этот человек, — послышался приглушенный голос госпожи Брюс.       — Я знал его отца, — ответил полковник, — еще со времен войны против Речи Посполитой, — и это был самой благороднейшей и преданной души человек. Неужто вы полагаете, словно такой достойный муж мог скверно воспитать сына?       — Не сомневаюсь, что господин Стокер-старший был вам прекрасным другом и к тому же — прилагал все усилия для того, чтобы достойно воспитать сына, однако я беспокоюсь, ведь дети не всегда являются прямым отражением своих родителей. Обратите взгляд хотя бы на наших детей — они такие разные, с отличными друг от друга характерами, пусть и воспитываются в одной семье. Наши дети не заслуживают подобной строгости, какой вы считаете для их воспитания уместной.       — Я понимаю: ваше нежное материнское сердце противиться любым строгостям в отношении детей, — вы и розги порицаете, — тем не менее детям необходима не только нежность, но и приличествующее их фамилии воспитание.       — Хотите сказать, словно я скверно воспитала детей? По-вашему, я слепо балую их излишними ласками? От кого угодно могла я ожидать подобных слов, но только не от вас! Сердце! Во мне говорит в первую очередь справедливость!       Обычно, родители никогда не ссорились. Для всех троих это оказалось большим потрясением. У Елизаветы даже похолодели ладони. Неужели родителям также свойственны ошибки, как и им? Неужели и они могут принимать неверные решения? Неужели они могут быть не согласны друг с другом? Раньше Елизавета думала, что любовь — это согласие. Выходит, маменька и папенька больше не любят друг друга?       — Примите мои извинения, — снисходительно сказал полковник. — Я ни в коем случае не умаляю ваших заслуг, коих вы добились в воспитании наших детей. Но и вы меня поймите: я беспокоюсь, что вы избалуете мальчиков, и они перестанут нас уважать. То, что произошло вчера, огорчило меня. Если сейчас же не показать Роману его место, из него не выйдет толка. Вы же этого не хотите?       — Жестокость порождает жестокость, как же вы не понимаете?       — Вы путаете строгость с жестокостью, дорогая.       — Я боюсь, что излишняя строгость сделает сыновей не воспитанными, но агрессивными и неуверенными в себе.       — Роману не помешало бы сбить спесь. И Якову это послужит хорошим уроком.       — Вы пожалеете об этом.       — Это угроза?       — Это предупреждение.       — Что это значит? Вы вознамерились пойти против моего решения?       — Отнюдь. Вы и без моего вмешательства прекрасно с этим справились. Разрешите откланяться.       Полковник благоразумно промолчал, а госпожа Брюс покинула кабинет. Елизавета, Роман и Яков успели прошмыгнуть в соседнюю комнату, к счастью, пустующую. Правда, они сомневались, что маменька сейчас бы их заметила.       Сначала они только обменивались озадаченными взглядами. Елизавета пожалела, что они подслушали родительскую ссору; Роман был, очевидно, обижен на отца, потому что лицо его пылало багровым румянцем: он то покачивал головой, то цокал языком и хмыкал, а Яков, в противоположность ему, стоял бледный и совсем не двигался.       — Как думаете, — нарушил тишину Роман, — этот Стокер-младший и вправду такой болван?       — Чему он собирается нас учить? — спросил Яков. — Елизавета, ты ведь слышала первую часть разговора, скорее выкладывай!       — Папенька пригласил его, чтобы он заменил вам господина Тиммермана, — ответила Елизавета, — пока тот решает проблемы, возникшие после пожара в его доме. Словом, господину Тиммерману сейчас не до вас.       — Неужто починить крышу, — проворчал Роман, — такое уж сложное дело? И разве это повод, чтобы не преподавать нам? Быть может, он решил от нас отказаться? А ну-ка вспоминай, — дернул он за руку Якова, — где мы перед ним провинились?       — Какой же ты эгоист! — возмутился Яков. — Ему, может быть, некогда с нами возиться. И да, заменить целую крышу — это тебе не карточный домик построить.       — Откуда мне знать, сколько это занимает времени, у нас-то пожаров никогда не было.

***

      В день визита господина Стокера Роман решил претвориться больным. Яков предупреждал его, что это явно не самая лучшая затея — отец живо «вылечит» его, как только узнает правду. Но Роману так сильно не хотелось идти на урок, что он не сдавался — как только Яков попытался уличить его во лжи, рассвирепел и едва не бросился на него с кулаками.       — Мне и без того плохо, — сказал он, — а ты меня ещё доводишь. У меня сегодня рука болит и голова отваливается.       — Ничего, — сказал Яков, схватив Романа за здоровую руку и потянув из кровати изо всех сил, — справишься!       Несмотря на все усилия Якова Роман только наполовину свесился с кровати. Пришлось тащить за ноги. Видимо, это помогло Роману взглянуть на ситуацию под другим углом, и он согласился пойти с Яковом.       — Ладно, — сказал он, — интересно же, что этот индюк из себя представляет. Да и тебя жалко оставлять одного — еще расплачешься.       — Господину Стокеру придётся очень постараться, чтобы я заплакал, — сказал Яков. — Не волнуйся, просто так никого наказывать не станут. Ты просто не перечь ему — и всё.       — С чего ты взял, что я волнуюсь? Мне вообще всё равно, чего этот Стокер от нас хочет, я иду, чтобы тебя поддержать — мало ли, он шкуру с тебя сдерёт, а меня не будет рядом. Ничего, перетерпим как-нибудь до возвращения господина Тиммермана.       Яков был рад, что Роман одумался, а потому не стал разубеждать его в том, что он и сам может за себя постоять. Главное, решил Яков, быть приветливым и послушным, а что касается самой математики — он не сомневался, что удивит господина Стокера своими знаниями, и он не будет с ним строг.       Правда, всё оказалось не так просто, как он думал. Господин Стокер никак не отреагировал на его приветствие и улыбку. Быть добрым оказалось недостаточно. Учитель встал перед столом и смерил мальчиков пронизывающим взглядом. Потом задал пару вопросов, на которые Яков ответил совершенно правильно, но…       — Неправильно, — сказал господин Стокер. — Выйдете из-за стола.       Яков переглянулся с Романом. Тот выглядел недоумённо — оба они были уверены в том, что Яков абсолютно прав, ошибки быть просто не могло. Но спустя несколько больных ударов розгой, мальчики узнали, что Яков всего-навсего пропустил одно слово в теореме, которую безукоризненно отчеканил учителю.       — Впредь вы будете лучше запоминать великие законы геометрии.       После наказания Яков уже ни в чём не был уверен. Господин Тиммерман никогда не наказывал их за подобные мелочи. Ему вдруг стало очень стыдно — казалось бы, стыдиться должен господин Стокер, но вина почему-то всецело легла на плечи Якова.       Желание продолжать урок как-то само собой пропало,       — Вы не собираетесь записывать формулу, юноша? — Стокер одарил Романа колким взглядом.       — Яков запишет, — простодушно пожав плечами, ответил Роман, — я не могу, сэр.       — По какой причине вы не можете?       — Моя рука, сэр. Вы разве не видите: она сломана? Доктор запретил мне ею работать.       Яков пихнул Романа локтем — что за дерзость, мол, спятил? Но тот словно намеренно бросал учителю вызов.       — На моем уроке нет места безделью, — холодно произнес господин Стокер.       — Ну, я же не бездельничаю, — сказал Роман, — я просто не могу.       — Что ж? Не можете так, сможете по-другому.       Приблизившись к Якову, господин Стокер продиктовал ему все нужные формулы, после чего взял тетрадь и впечатал ему в лицо. Всё, что Яков записал, отпечаталось на его лице. Швырнув тетрадь обратно на стол, господин Стокер обратился к Роману:       — Списывайте с его лица, если вам трудно писать под диктовку. Но так или иначе эти записи будут в вашей тетради.       Так проходил каждый урок математики. Причём господин Стокер никогда вспыхивал от бешенства, не кричал и не ругался, но всегда исподтишка, спокойно совершал свои коварства, как змей, выползающий из норы, чтобы напасть на маленьких крольчат. Казалось, что он вызвался заменять господина Тиммермана лишь за тем, чтобы издеваться над Романом и Яковом. По крайней мере, приходил и уходил Стокер очень довольным.       История с тетрадью была лишь ничтожным мальком в царстве подводных хищников. Получив одобрение полковника Брюса быть с мальчиками «построже», господин Стокер оказался неуёмен в собственных злодействах. У Романа теперь каждый день болела рука, так как ею приходилось все время что-то строчить. Стокер упивался его болью — заставлял записывать длинные предложения и составлять по сорок— пятьдесят уравнений.       У Якова, к слову, тоже болели руки — Стокер нещадно бил его за почерк. С приходом учителя он стал таким убористым и мелким, что сам Яков едва мог его разобрать. Возможно, он хотел спрятаться от Стокера, а заодно — и укрыть от его ястребиного взора свои бедные циферки. И не без основания. Один раз Стокер даже разорвал его тетрадь и приказал всё переписывать заново. Глядя на сбитые костяшки пальцев, дрожащее в руках перо, Яков подумал: «Цифрам, должно быть, тоже очень больно». Глупая мысль. Детская. Но такие мысли помогали Якову держаться на плаву.

***

      — Нужно что-то делать!       Елизавета повторяла эту фразу каждый день с тех пор, как господин Стокер стал преподавать мальчикам. В доме вдруг стало очень тихо — Роман больше не докучал Елизавете своими проказами, а Яков больше не читал ей вслух. Несвойственная мрачность опустилась на их лица безжизненной вуалью.       Последней каплей стал ужин, на котором они не съели ни крошки. Роман сплюснул вилкой все бобы в неаппетитную кашицу, а Яков — составил из них аккуратные пирамидки.       — Яков, — сказала госпожа Брюс, — что это у тебя с руками?       Яков спрятал руки под стол.       — Ничего, маменька, — отчеканил он, словно заранее выученный текст, — с Веснушкой неудачно поиграл — поцарапала.       — Раньше она тебя никогда не царапала.       Яков равнодушно пожал плечами. Госпожа Брюс не стала настаивать, только метнула осуждающий взгляд в мужа. Тот свой отвёл.       — Как проходят ваши уроки с господином Стокером? — мягко спросила госпожа Брюс мальчиков. — Он вас не обижает?       Яков и Роман быстро переглянулись.       — Нет, маменька, — сказал Роман дрогнувшим голосом. — С чего бы ему нас обижать? Он же учитель.       — Возможно, он излишне строг с вами?       — Нисколько.       — Он к нам очень справедлив, — с горечью в голосе заключил Яков.       — В последнее время, — продолжала госпожа Брюс, — вы выглядите грустными, мальчики. Быть может, вы завтра втроём сходите куда-нибудь?       — Хотите прокатиться верхом? — спросила их Елизавета.       Роман и Яков снова кисло переглянулись. Как будто отныне принимать решения поодиночке являлось выше их сил.       — Почему бы и нет, — сказал Яков, слабо улыбнувшись.       — Да, — таким же бесцветным голосом вторил ему Роман, — с большим удовольствием.       На следующий день, когда господин Стокер явился в особняк, словно палач к осуждённым, Елизавета решила действовать. До прихода учителя она вошла в библиотеку и затаилась за стеллажами, чтобы собственными глазами увидеть, как из человека он превращается в монстра. Если бы это оказалось так, Елизавета хотя бы нашла оправдание тому, что увидела.       Перед началом урока Роман и Яков перебросились парой фраз о том, что просто не успели решить тридцать задач, составить несколько примеров и выучить формулы, явно не предназначенные для их возраста. Над подобными задачками некоторые взрослые иной раз ломают голову годами, а господин Стокер решил, что с ними справятся два мальчика. «Он и вправду издевается», — подумала Елизавета.       Как только Стокер понял, что половина заданий не сделано, пустил в ход всю свою жестокость — лупил мальчиков берёзовым прутиком и с силой встряхивал их за уши. Елизавета зажала собственные уши — ей стало больно.       Что же до самих Романа и Якова, то прежде она никогда не видела их такими тихими и мрачными. Затравленными. Когда они выходили к доске, Стокер, не стесняясь, хлестал их прутиком по рукам: Романа за ошибки, Якова — за кривой почерк. Стоило цифрам «уехать» вниз, Стокер уже давал подзатыльники. Елизавета едва выдержала до конца, что же говорить о Романе и Якове, которые оказались вынуждены это терпеть?       Задав мальчикам целый возок заданий, Стокер велел им убираться прочь, а затем — и сам покинул библиотеку.       Елизавета сейчас же отправилась к мальчикам.       — Сильно он тебя оттаскал? — услышала она за дверью комнаты едва слышный голос Якова. — У меня до сих пор ухо болит.       — Главное, — отвечал ему Роман, — чтоб волосы не драл, ни то без шевелюр останемся, как сердца дам станем завоевывать?       И даже в такой ситуации Роману удавалось шутить! Якова это его заявление даже ободрило:       — Дам завоёвывают вовсе не красивой внешностью, а — поступками, — сказал он. — Да и… глупое слово какое-то — «завоёвывать». Они что, крепость, чтобы их завоёвывали?       — Вечно ты занудствуешь.       — А ты вечно говоришь глупости.       — Тебе, к слову, не приходило в голову, что отец нас так испытывает? Как, мол, один поведет себе в случае, когда на второго напали — вступится или промолчит?       — Это глупо. Отец знает, что мы никогда не дерзнём броситься на учителя.       — А может, отец хочет, чтобы мы сплотились, и стали еще дружнее, поэтому пригласил его?       — Да мы и без того хорошо ладим.       Роман тяжело вздохнул.       — Да что ходить вокруг да около? Это всё из-за меня — если бы я не сказал тогда это слово, отцу бы не взбрело в голову меня так воспитывать! Хотя… Стокер преподает нам обоим. Я-то — понятно, тот ещё балбес, ну а ты, Яков? Ты же белый и пушистый.       — Ты сам слышал: отец сказал, что и мне это пойдёт на пользу.       — Главное, чтобы маменька не узнала — её удар хватит.       — Маменька уже давно обо всём догадалась, как же ты не понял?       На этом Елизавета без стука вошла в комнату Романа и Якова. Выглядели они неважно.       — Зачем пришла? — проворчал Роман. — И без тебя тошно.       — Не груби, — процедил Яков с несвойственной ему озлобленностью. — Добро пожаловать, Елизавета, присаживайся.       Елизавета приблизилась к Якову, но приглашение присесть не приняла. Теперь не до посиделок. Обратив внимательный взгляд на стол, на котором вот уже неделю ровной стопкой пылились принесенные Яковом книги, она спросила:       — Яков, ты что, сегодня не читал?       Этот вопрос, кажется, удивил Якова не меньше, чем саму Елизавету его резкое охлаждение к книгам.       — Не охота что-то читать, — сказал он, понурив голову.       — Как это на тебя не похоже. — Елизавета покачала головой. — Когда ты вообще в последний раз брал книгу в руки?       — Он наконец-то начитался, — заносчиво усмехнулся Роман, — оставь его в покое. И вообще… у тебя что-то важное?       — Так ведь пора отправляться, — растерянно сказала Елизавета. — Родители ведь разрешили прокатиться верхом, вы забыли?       — Забыли, — честно сказал Яков. — Но это пустяки, сейчас соберёмся.       Переведя взгляд на Романа, Елизавета увидела запечённую капельку крови у него на шее, должно быть, выступившую из поврежденного уха.       — Роман, у тебя кровь, — обеспокоенно сказала Елизавета. — Яков, дай мне, пожалуйста, платок.       Роман смущённо провёл ладонью по шее, стирая следы преступления господина Стокера.       — Не надо, — сказал он, — это ерунда.       — Дай посмотреть.       Елизавета было приблизилась к Роману, но он грубо отпихнул её в сторону:       — Да отстань ты от меня!       — Ты что, совсем?! — выкрикнул Яков, сорвавшись с места. — Я тебя поколочу!       Елизавета опешила, она ещё никогда не видела Якова таким взбешённым! Он взял Романа за грудки и затряс, что есть мочи.       — Какой достойный мужчина кидается на женщин?! Ещё раз только попробуй её ударить, я от тебя мокрого места не оставлю!       — Думаешь со мной тягаться, ты, щенок?!       — Да я тебя…       Елизавета взяла Якова под руки, и успела вовремя оттащить от Романа, прежде чем он успел бы его ударить.       — Прекратите! — воскликнула Елизавета, едва удерживая Якова на безопасном от Романа расстоянии. Он, однако, не оставлял попыток вырваться. — Яков, успокойся!       — Не успокоюсь, пока он не извиниться перед тобой! Нет, это же надо — кинуться на девочку! Как у тебя только совести хватило поступить так низко?! Извинись! Извинись сейчас же, подлый малодушный злодей!       — Я её даже не тронул! — сказал Роман. — Бешеный!       — Извинись, ничтожная каналья, ни то я тебя убью!       — Яков, да не нужно мне его извинение! — сказала Елизавета. — Успокойся! Богом заклинаю!..       — Нет, он извиниться! Иначе я за себя не ручаюсь! Я… я не знаю, что я с ним сделаю! Я из него весь дух вытрясу! Я вызову его на дуэль — вот!       — Ты?! На дуэль?! — Роман громко рассмеялся. — Ха-ха-ха! Насмешил! Да я живо стряхну с тебя эту спесь, глупый мальчишка!       — Елизавета, пусти меня, я всё-таки его убью!       — Яков, пожалуйста, послушай! — взмолилась Елизавета. — Вы что же, не понимаете, что из-за Стокера сделались такими злыми?! Неужто ты пойдешь на братоубийство? Ты же любишь Романа, каким бы иногда он делался невыносимым! И ты, Роман, прекрати выводить Якова, видишь — он не в себе? Я не смогу разнять вас, если вы подерётесь, потому прошу вас прекратите эту глупую ссору!       На этом Елизавета, не страшась, что Яков выцарапает Роману глаза, выпустила его. А Роман, видимо, проникнувшись её словами, но, как всегда, не собирающийся признавать собственную неправоту, холодно сказал:       — Извини, что пихнул. Доволен, Яков?       — Нет, не доволен! Проси прощения как следует! С раскаянием! И чтобы я слышал его в твоём голосе!       — Ещё чего не хватало! Перед тобой ещё пресмыкаться, мелочь?       — Да ты за сей безнравственный поступок должен до скончания дней гнить в тюрьме, приступная твоя душа!       — Пожалуйста! — Елизавета встала между ними. Они между тем продолжали сверлить друг друга пронизывающими взглядами. Елизавете ничего не оставалось, как взять их за руки. — Если любите меня, жмите друг другу руки и миритесь. Быстро!       — А если мы тебя не любим? — ухмыльнулся Роман.       — Любите, — сказала Елизавета. — Я почти в этом уверена.       — Почему почти? — спросил Яков, недоумённо заглядывая ей в лицо.       — Потому что пока вы ещё не помирились. Вот пожмёте руки — и буду убеждена сполна.       Яков с раздражённым вздохом протянул Роману руку. Тот опустил на неё брезгливый взгляд и закатил глаза.       — Роман, — сказала Елизавета.       С таким же глубоким вздохом Роман, не глядя на руку Якова, взял его за кончик указательного пальца и легонько его встряхнул — мол, довольно с тебя и этого. Тогда Елизавета сама вложила руку Романа в ладонью Якова.       — Теперь обнимитесь, — сказала Елизавета. — Объятия сближают и…       — Может, мне его ещё в лоб расцеловать? — проворчал Роман. — Пойдёмте уже, а. Скоро стемнеет, родители тогда вообще никуда не отпустят.       — Если потребуется, — стояла на своём Елизавета, — поцелуешь.       — Я не буду его целовать, — шепнул Яков Елизавете.       — Чтобы я не заставила вас сделать это, сейчас же обнимайтесь.       Оба одновременно цокнули языком — и это так рассмешило их, что они обнялись без дальнейших увещеваний Елизаветы.       Оседлав лошадей, они покинули особняк. На какое-то мгновение все проблемы остались позади. Навстречу несся лишь горячий ветер, наполняя юные сердца ощущением полной и безграничной свободы. Тем не менее было бы неплохо, если бы Яков не был так привязан к Принцессе — его любимой лошади, — во избежание перенапряжения которой просил брата и сестру не гнать так быстро.       — Ну и на кой черт ты взял с собой эту старую клячу?! — возмутился Роман, одной рукой натянув вожжи. — Чтобы она плелась еле-еле, и нас задерживала? Да пусти ты её побегать, она хоть и старая, но всё-таки —лошадь!       — Много ты понимаешь! — ответил Яков. — Принцесса — не просто лошадь!       — А кто, по-твоему? Корова?       — Лошади — не просто средство передвижения. — Яков подался вперёд и погладил Принцессу по длинной шелковистой гриве. — Они — наши друзья. Не слушай его, Принцесса, он ничего не понимает.       — Снова вы за старое? — вмешалась Елизавета. — Я думала, мы выехали из дома, чтобы вы помирились. Яков, в самом деле — не выдумывай всякий вздор, с Принцессой ничего не случится, если она немного побегает.       — Кто последний доскачет до Яузы, — сказал Роман, — тот — Яков.       Яков вспыхнул.       — В смысле?!       Но Роман уже ускакал вперёд.       — Я тебе покажу! — крикнул Яков ему вслед, стукнув Принцессу шпорами по бокам.       После того, как все трое доскакали до Яузы — Роман пришёл первым, Яков — вторым, а Елизавета — третьей, — на обратный путь она придумала действительно обидное прозвище — Стокер.       — Тогда уж лучше козявка из носа Стокера, — сказал Роман, усаживаясь в тени деревьев на берегу. — Это действительно обидно.       — Я всё видела, — призналась Елизавета, привязывая свою лошадку к тоненькой берёзке. — Я затаилась там, в библиотеке, до начала урока. Нам нужно поговорить с родителями. Добром это не кончится.       — Ты сошла с ума?! — возмутился Роман.       — И слышать не желаю! Я это так не оставлю!       — Никто не станет об этом распространяться, ясно? — отрезал Роман. — И нечего об этом говорить.       — Мы благодарны тебе за всё, Елизавета, — сказал Яков, — но никто ничего не скажет родителям.       — Предлагаю сменить тему, — тоном, не терпящим возражений, сказал Роман. — Всё хотела спросить: тебе удобно ездить верхом в дамском седле?       Елизавета глянула на свою лошадку.       — Привыкла. Но думаю, это тяжелее, чем в обыкновенном.       — Ну так садись в моё, — с энтузиазмом воскликнул Яков, вскочив с места, — пока никто не видит!       — А ты хочешь попробовать в моем?       Яков помог Елизавете подняться с земли и рассмеялся:       — Да нет, спасибо. — Потом призадумался и сказал: — Хотя давай, интересно же!       — Я первый! — сказал Роман. — Мне тоже интересно.       И они полезли в сёдла друг друга, хохоча и обмениваясь шутками. Усадить Романа в узенькое дамское седло со сломанной рукой оказалось задачей не из лёгких. Затем уже стали думать, как его оттуда снять.       — Ну всё, — пошутил Яков, разводя руками, — придётся тебе ехать до дома в седле Елизаветы.       — Ну и что? — парировал Роман. — Меня это девчонкой не сделает.       Елизавета была счастлива, что братья немного повеселились. Неизвестно, какое решение примет отец, относительно господина Стокера. Но так или иначе сказать им с матушкой правду Елизавета была настроена решительно.       Вернувшись с прогулки, Елизавета первым делом зашла в кабинет к полковнику. Он насторожился.       — Что-то случилось, любовь моя? Ты встревожена.       — Да, папенька, — сказала Елизавета. — Маменька, вы тоже здесь — какое счастье.       — Ты хотела о чём-то поговорить с нами? — спросила госпожа Брюс.       — Господин Стокер издевается над братьями, — выпалила Елизавета. — Я собственными глазами видела, как он избивает их и какие ужасные вещи позволяет произносить в их адрес. Они не хотят, чтобы вы об этом узнали — на то у них достаточно причин: и вас огорчать не посмеют, и храбрятся почем зря. Верно, вы и сами заметили, как они изменились. Роман-то всегда был вспыльчивым, но Яков — сегодня он бросился на Романа с кулаками, словом — мне едва удалось помирить их. Они чуть не убили друг друга. Но это еще что — Яков перестал читать.       Госпожа Брюс совсем не удивилась. Вместо бессмысленных падений в обморок и бесполезных криков, она попросила горничную привести мальчиков. И до тех пор, пока они не появились в кабинете полковника, никто не произнес ни единого слова. Тишину разбавляли разве что потрескивающие в камине поленья и ритмичное постукивание пальцами по столу — отец, как показалось Елизавете, был взволнован сильнее матери. Та сидела неподвижно — как изваяние.       Елизавета вдруг почувствовала себя очень плохо. С одной стороны, она, безусловно, помогла братьям, но в то же время — предала их секрет. Что, если они больше не станут ей доверять? Или того хуже — проклянут и больше никогда не захотят с нею общаться?       — Сядьте, — сказала госпожа Брюс. — Все трое. Тебя это тоже касается, Елизавета.       Выполнив строгий наказ матушки, Елизавета, Роман и Яков сели на софу, она — напротив них.       — Господин Стокер, — сказала госпожа Брюс, — не прав. Он поступал недостойно, когда вознамерился воспитывать вас подобным образом. Никто не смеет прикасаться к вам без вашего разрешения. Также — вы не смеете прикасаться без разрешения к кому-либо, это понятно?       Елизавета, Роман и Яков молча кивнули.       — Очень хорошо, — сказала госпожа Брюс. — Тот, кто позволяет себе издеваться над слабым, истязать и угнетать его, не заслуживает называться воспитанным, добродетельным членом общества. Подобное поведение позволяют себе лишь те, кто не уважает ни себя, ни окружающих. Всё можно решить словами. Но обычно такие люди не понимают слов, они понимают лишь язык грубой силы. Что же в таком случае делать?       — Дать в ответ, — сказал Роман.       — Нет, дорогой. Тогда вы оба уже не остановитесь — и драка может обернуться для одного из вас трагедией. Ещё какие-нибудь варианты?       — Я бы настояла на беседе, — сказала Елизавета.       — Не всегда это может помочь, милая. Пока ты будешь настаивать на беседе, противник лишь сильнее разгорячится и не оставит на тебе живого места. Есть ли у вас ещё какие-нибудь предположения?       — Уйти от такого человека, — сказал Яков. — Не слушать его и просто… найти безопасное место.       — Правильно. Нечего связываться с такими людьми.       — А если желание ударить, — спросил Роман, — возникнет у меня. Что делать?       — Во-первых, ты достаточно умён, чтобы знать, как это низко. Во-вторых, всегда думай о душе — своей и того, кто стал объектом твоей злости. Душа ведь неразрывно связана с телом. Если страдает тело — страдает и душа. Тебе же было не очень приятно, когда господин Стокер трепал тебя за уши и бил указкой по рукам. Что ты чувствовал?       Роман опустил голову.       — Злость, стыд, — сказал он. — Но я-то ладно, я-то что, а вот за Якова мне было вдвойне обидно — господин Стокер невзлюбил его с первого взгляда, а ведь он умнее самого заядлого зануды, дар божий для любого учителя! Я едва сдерживался, чтобы не… В общем, я только сильнее возненавидел господина Стокера за то, как сильно он бил Якова.       — И мне было очень больно смотреть на то, как он бьёт тебя, — сказал Яков.       — Не волнуйтесь, — сказала она, — мы с отцом приняли решение, что господин Стокер больше не будет преподавать вам.       — Как?! — в один голос прокричали Роман и Яков. Роман даже подскочил на месте.       — Значит, господин Тиммерман вернулся? — сказал Яков.       — Пока нет. Господина Тиммермана вам заменит господин Гордон.       — Господин Гордон?! — снова в один голос прокричали Роман и Яков.       — Именно, господин Гордон, — улыбнулась госпожа Брюс. — Мы уже обо всём с ним договорились, и он охотно согласился преподавать вам математику до прихода господина Тиммермана.       — Да пусть навсегда остается, — возбужденно сказал Роман, очевидно, не подумав, — мы не против!       Госпожа Брюс укоризненно покачала головой: как не стыдно?       — Но когда же вы успели, маменька? — спросила Елизавета.       — Как только поняла, что твои братья меня обманывают. Никогда так больше не делайте. Если случилось что-то, если кто-то вас обидел — расскажите. Мы с отцом всегда вас выслушаем и поможем найти верное решение. А теперь — ступайте, иначе не успеете подготовиться к ужину. И чтобы все были чистыми, — госпожа Брюс сморщила нос, — и не пахли так, словно вымазались в лошадином навозе. Сколько раз говорила, как только вернулись с конной прогулки, будьте любезны: приведите себя в порядок. Ступайте!       Елизавета, Роман и Яков, хихикая над матушкиными словами, покинули кабинет полковника.       — Кто последний добежит до умывальной, — протараторил Роман, приготовившись бежать, — тот — козявка из носа господина Стокера!       В 1717 году в России вышло в свет первое пособие для обучения и воспитания детей дворянского сословия, составленное по указанию Петра I — «Юности честное зерцало, или Показание к житейскому обхождению, собранное от разных авторов». Яков Вилимович принимал активное участие в создании книги и курировал ее издание. В ней составлен перечень правил, как вести себя детям в обществе и дома. До наших дней книга дошла с большими исправлениями, последнее из которых сделано в XIX веке. Данное пособие полно мудрых наставлений, пословиц и поговорок; написано простым и доступным языком, что, безусловно, отличает его от истинно «взрослых» трактатов. Именно «Юности честное зерцало» положило начало детской литературе, как самостоятельной отрасли, в России. Это пособие считали образцом, и использовали все дворяне на протяжении очень долгого периода времени.