Мы были

Роман был вынужден извиниться перед Елизаветой за то, что пихнул её в тот день. И всё бы ничего, если бы не Яков, который не отставал от него целую неделю:       — Ты так и не извинился, — говорил противным, как казалось Роману, будничным тоном, — извинись.       Вскоре Роману так надоел этот его тон, что он пошёл — и извинился. Елизавета же удивилась, потому что уже давно обо всём забыла и зла на Романа не держала.       — Я же знаю, — сказала она, — это ты из-за Стокера так вспылил.       Так что отныне Роман чувствовал себя оскорбленным вдвойне. «Как, — думал он, — этот несчастный Яков посмел вынудить меня просить у неё прощения? Да кто он такой, чтобы командовать мной?»       Нет, Роман бы и сам охотно перед Елизаветой извинился, это весьма достойный поступок — признать свою ошибку и раскаяться, — если бы ему об этом так повелительно не напоминали. Как будто он дурачок и сам ничего не понимает. Но это еще что! Получается — он послушался Якова? Какой кошмар! С чего бы это ему слушаться какую-то малявку?       Поэтому, когда Яков направился в умывальною, чтобы искупаться, Роман незаметно прокрался внутрь и стащил у него со стульчика аккуратно сложенные кюлоты. Он не стал швырять их под кровать, да и вообще всячески над ними издеваться (вещь-то ему ничего не сделала), просто положил Якову под подушку. Пусть поищет. И — о, какое счастье! — как раз в этот момент госпожа Брюс велела детям собраться в гостиной, чтобы сообщить какую-то важную новость.       — Яков уже спускается? — спросила она. — Что-то он задерживается.       — Да разве нам это в диковинку? — сказал Роман. — Вы же сами знаете, какой он бывает нерасторопный, маменька. Вечно о чём-то мечтает, что-то там себе думает…       Госпожа Брюс спорить не стала, даже улыбнулась. Да, все знали, что у Якова такое бывает. Но прошло уже больше двадцати минут, а его — как не было, так и нет.       — Да где же он? — раздраженно бросила госпожа Брюс. — Почему не спускается?       — Все ещё в умывальной, сударыня, — сказала горничная.       — Он уже час там сидит! Прикажи ему немедленно спуститься в гостиную!       — Слушаюсь, сударыня.       — Быть может, он там перегрелся и ему стало дурно? — взволновалась Елизавета.       — Сейчас Софи все выяснит, доченька, — сказала госпожа Брюс. — Не волнуйся.       Елизавета толкнула Романа локтем.       — Твоих рук дело?       — Вечно я во всем виноват! — возмутился Роман. — Я, что ли, его там удерживаю?       Госпожа Брюс осуждающе посмотрела на Романа.       — Роман?       — Да, маменька?       — Что ты сделал с братом?       — Утопил! — выпалил Роман. Только затем осознал, что это уже слишком — говорить с матерью таким тоном: — Почему все думают, будто я что-то с ним сделал? Неужто я такой негодяй? Да будет вам известно: я и сам его торопил, но он лишь сказал: «Отстань!» — Роман обиженно скрестил руки на груди и пробормотал себе под нос: — Хороший ваш Яков…       Очевидно, почувствовав себя виноватой за напрасные обвинения, госпожа Брюс больше ничего Роману не сказала. До тех пор, пока Софи не вернулась в гостиную. Чего и следовало ожидать — без Якова.       — Он спускается? — спросила ее госпожа Брюс.       — Не может спуститься, сударыня.       — Это ещё почему?       — Говорит, кто-то украл его кюлоты.       Госпожа Брюс медленно обернулась к Роману. Он — отвёл взгляд в сторону.       — Сам где-то потерял, — буркнул Роман, — а на меня всю вину перекладывает, грешная душонка…       — Роман, — сказала госпожа Брюс, — верни брату кюлоты.       — Быть может, еще подождем? — Роман мило улыбнулся. — Посмотрим, что он дальше станет делать. Уверен: сам пойдет искать свои кюлоты. Вот смеху будет, если спуститься к нам в гостиную, в чём мать родила!       — Роман!       — Эх, — Роман страдальчески вздохнул, — никто не даёт повеселиться в этом доме…       Когда он удалился, госпожа Брюс рассмеялась. Елизавета глазам своим не поверила — ей что, совсем Якова не жалко? Несмотря на то что ситуация сложилась действительно забавная, сначала Елизавета запретила себе смеяться. Яков все-таки ее лучший друг. Но все строгие обеты рухнули, когда они с Романом появились в гостиной. Добавляло смехотворных штрихов этой и без того смехотворной картине то, какими разными они выглядели в тот момент: Роман, засунув руки в карманы, непринужденной походкой вошёл в гостиную, Яков — весь красный, взволнованный, застегивающий на ходу свои пропавшие кюлоты, семенил позади него.       — Простите за опоздание, маменька, — виновато протараторил он. — Я не успел привести себя в порядок…       — Знаю, — перебила госпожа Брюс. — Садитесь.       Мальчики уселись по обе стороны от Елизаветы. От Якова исходил такой жар, что Елизавета сама едва не запотела. С мокрых волос капала вода. Прямо на её платье. Да и вообще на всё, что находилось в ближайшем диапазоне его головы.       — Вчера мне пришло письмо от вашего брата, — сказала госпожа Брюс. — Через неделю он прибудет к нам.       Эта новость обрадовала всех в одинаковой степени.       — Нужно подготовиться к его приезду, — продолжила госпожа Брюс, как только дети немного угомонились.       — Андрей надолго останется? — возбужденно спросил Роман.       — Нет. Погостит немного, затем — снова на службу.       Яков сидел неподвижно уже весьма длительное время. Книгу, которую читал, он положил на стол и заложил двумя пальцами, как видно, не найдя более подходящей закладки. Другой рукой — подпёр подбородок. Впрочем, Елизавета тоже невольно предалась своим размышлениям: думала о приезде Андрея; о платьях, из которых ещё не выросла; о двух рысаках, купленных отцом на прошлой недели. Один из них предназначался для неё — тот, что «в яблоках».       Поэтому, когда Елизавета вышла из задумчивости, поняла: Яков уже довольно долго молчит.       — Всё еще на Романа дуешься? — спросила она, отложив корзинку с вышивкой на стол.       Он посмотрел на неё.       — А?       — На Романа, говорю, дуешься? Почему ты такой молчаливый?       — Хочу сделать что-нибудь великое. — Яков выпрямился и быстро заглянул в книгу, чтобы запомнить страницу, прежде чем окончательно её закрыть.       — Не сомневаюсь, что у тебя это получится. А что ты хочешь сделать?       — Да думал кое над чем…       — Над чем?       — Господин Гордон показывает нам много всяких интересных гравюр и карт на занятиях. Так вот… среди них не было ни одной карты нашей слободы.       — И?       Яков ответил не сразу. Прежде повздыхал, потеребил пальцами оборки на рукаве. — Не сочти мои намерения слишком уж самонадеянными, — наконец сказал он, — в конце концов я только попробую…       — Да говори уже!       — Я хочу сделать эту карту сам. Однако одному с такой трудоёмкой работой не справиться. Поможешь мне?       — С удовольствием! А как мы это сделаем?       — Подключим к нашей грандиозной кампании Романа. Не расстраивайся раньше времени, по крайней мере у него есть друг, который одолжит нам плоскодонку. Так как я решил начать с Яузы.       — Но ведь на суше легче ориентироваться, чем в воде. Не проще ли сначала сделать зарисовки окрестностей?       — Тебе только кажется, что это проще. Подумай сама: с картой реки будет гораздо легче начертить сушу, чем с картой суши — реку.       — А потом что?       — Потом покажем нашу карту господину Гордону и он её оценит.       — А ты скажешь господину Гордону, что я тебе помогала?       — Разумеется! Это будет наша с тобой совместная карта. «Карта Немецкой слободы брата и сестры Брюсов»! Звучит?       — А как же Роман? Мы включим его в соавторы?       Яков призадумался, поскреб указательным пальцем подбородок.       — Ну, если он нам поможет, несправедливо будет не включить.       — Тогда красивое название испортим.       — Ну а чем тебе не нравится «Карта Немецкой слободы братьев и сестры Брюсов»?       — Уже будто бы не два человека над картой трудились, а целый отряд. Откуда же людям знать, сколько их там, этих братьев Брюсов?       — Да ведь это совсем неважно. Главное — карту начертить, а название — приложится.       Елизавета расстроенно пожала плечами. Почему-то она заранее решила, что Роман всё испортит. А потому — его имя уже не заслуживает значится в их с Яковом карте.

***

      Поделившись своими намерениями с Романом, Яков не ожидал от него никакой поддержки, да только оказался весьма удивлен, когда тот с не меньшим воодушевлением, что и Елизавета, вызвался помочь. Договорившись на следующий же день со знакомым насчет временного пользования плоскодонки, уже к полудню притащил Елизавету и Якова, запасшимися всем необходимым — листами, линейками, угольками и чернилами, — на берег Яузы.       Юный Джордж Тейлор — владетель той самой плоскодонки — ждал их в тени большого ветвистого дерева. Ни Яков, ни Елизавета никогда раньше не видели этого мальчишку. А может, и видели, просто не замечали. В любом случае, у обоих Тейлор вызвал одинаковое чувство — брезгливость. Увидев его, Елизавета и Яков даже друг с другом неприлично переглянулись. Все потому, что под ногтями у него чернела грязь, к носу прилипли какие-то крошки, а коротко остриженные волосы были такими сальными, что с них, пожалуй, можно было бы выжать на сковороду целую унцию масла и что-нибудь пожарить. Стоял Тейлор босиком, в одной рубахе и старомодных протершихся панталонах.       — Отдам, — прогнусавил он, деловито покосившись на свою плоскодонку, прислоненную к дереву. — Но с условием.       — С каким ещё условием? — грозно спросил Роман. Очевидно, они ни о чём подобном не договаривались. Но вопреки тому что Тейлор был ниже Романа на голову, и глазом не моргнул.       — С условием, что Елизавета меня поцелует.       Елизавета ахнула.       — Какая неслыханная наглость!       — Тебе что, жить надоело?! — прокричал Роман, взяв Тейлора за грудки и прижав спиной к дереву. — Ты о моей сестре говоришь!       — И о моей! — присоединился к нему Яков. — Какое право ты имеешь думать о её поцелуях?! Думаешь, раз девчонок принято считать слабыми, значит — можно ими крутить, как тебе вздумается?! Забудь!       — Да! — подтвердил Роман. — Забудь!       Тейлор растерялся. Переводил взгляд уличенного в преступлении человека с Романа на Якова. Одинаково грозных.       — Ну что вы? что вы? В щёчку лишь. В щёчку — не преступление!       Елизавета задрала подбородок и с благородной гордостью отчеканила:       — Я — леди. А леди не целуются с кем попало.       — Тогда и плоскодонку не дам! Идите вон!       Роман выпустил Тейлора и, оглядев с головы до пят испытующим взглядом, сказал:       — Быть может, хочешь, чтобы все в слободе узнали, что ты ешь собственные козявки?       — Ты ешь козявки?! — Яков ахнул, прикрыв рот ладонью. Потом переглянулся с Елизаветой. Ту, кажется, чуть не стошнило.       С бесстрашного лица Тейлора наконец сошел весь румянец.       — Какой вздор! — выкрикнул он. — Ничего подобного я не ем!       — Я это один, что ли, видел? — невозмутимо сказал Роман. — Свидетелей — куча.       Ещё немного поколебавшись, Тейлор сдался:       — Ладно, берите.       — Вот это другое дело. Вернем ровно к семи часам.       — Милости прошу…       — Благодарим, — сказал Яков, по всем правилам этикета раскланявшись с Тейлором, хотя ему очень этого не хотелось. После того, что он возомнил себя достойным получить поцелуй Елизаветы Якову больше хотелось дать ему в нос. Впрочем, он мог бы так не стараться — Тейлор не ответил на его поклоны, но, понурив голову, поспешил скорее скрыться из виду. Как будто это спасло бы его от страшной правды о козявках.       — Скажи маменьке, — спуская плоскодонку на воду, обратился Роман к Елизавете, — что мы с Яковом прибудем вечером.       — Вообще-то, — сказал Яков, бросив сумки на дно плоскодонки, — она поплывет с нами.       — Что?! Я с ней не поплыву!       — Это ещё почему?       — Да потому! Женщина на корабле — к несчастью!       — Не знал, что ты веришь в суеверия. Женщины на корабле, наоборот, к счастью. Они намного бдительнее нас, мужчин. Если что-то пойдет не так, Елизавета тут же это увидит.       Елизавета заглянула Якову в лицо и с самым неподдельным страхом проронила:       — А что может пойти не так?..        «Вот же болван! — подумал Яков. — Почём зря перепугал бедняжку?»       — Да что может произойти на Яузе? — сказал он. — Это же самая спокойная река в мире! Всё будет хорошо — клянусь честью! Это я так, обобщил… Если бы мы поплыли в открытое море, тогда — да, тогда — страшно, а по Яузе-то — хм, ерунда!       — Ну и плывите одни! — не унимался Роман. Если честно, Яков о нем уже забыл.       — Что? А, всё еще вредничаешь?       — Я лишь хотел со спокойной душой поплавать, — с досадой в голосе сказал Роман, — без девчонок.       — А я-то думал, ты наш друг. Кто лучше тебя справиться с управлением? Я бы и сам, но на мне заботы о карте.       — Так пусть твоя незаменимая Елизавета управляет кораблем!       — Во-первых, она — не только моя, но и твоя тоже, во-вторых, это всего лишь плоскодонка, в-третьих, Елизавета в отличие от тебя всегда меня поддерживает, и, к слову, будет помогать мне с картой.       — А мне всю грязную работу, мол?       — Не думал, что капитаны занимаются грязной работой.       — Капитан… — хмыкнул Роман. — У капитана хотя бы команда есть, а вы кто? Дурачки?       — Ладно тебе, Яков, с ним лаяться, — прервала его Елизавета, взявшись за веревку, которой лодка была привязана к дереву. — Не хочет — пусть не плывет. Я сама справлюсь с управлением. Сама буду капитаншей!       — Не смеши меня! — Роман грубо выхватил из рук Елизаветы веревку. — Капитаншей она будет! Да вы без меня и пары минут на воде не продержитесь! Забирайтесь давайте на борт, отчаливаем.       Запрыгнув в плоскодонку, Яков и Елизавета устроились на корме, Роман — взялся за вёсла. Выглядел он очень важно, словно и впрямь возомнил себя капитаном настоящего судна.       — Ой, — хихикнула Елизавета, — как непривычно!       Да, на воде — не то, что на суше. Здесь качает, и это даже может оказаться весело, если ни у кого вдруг не обнаружиться морской болезни.       — А почему у этого Тейлора волосы острижены? — спросила Елизавета, разворачивая на коленях большой лист бумаги, как раз подходящий для размеров идеальной карты. — Он чем-то болен?       — Да просто вшивый, — пропыхтел Роман, напирая на весла. — Родители его ещё в прошлом месяце остригли налысо — его башка была похожа на варёное яйцо, вот смеху-то было. Уж и не знаю, занимают ли вши его голову теперь, а только всякие глупости — наверняка!       — К слову, — робко сказала Елизавета, — спасибо, что заступились за меня. Я так испугалась, хотя совсем этого не показала… Как он неприлично на меня смотрел! И чем я только это заслужила?       — Не прибедняйся, каждый мальчишка в слободе мечтает о твоем поцелуе.       — Но ты вовсе не обязана, — вставил Яков, — каждому встречному целовать щеки. — Он взял её за руку — видел, расстроилась. — Быть девочкой сложно, но…       — По себе судишь? — хохотнул Роман.       Яков лишь одарил его оскорблённым взглядом, прежде чем продолжить:       — …но у тебя всегда есть мы, Елизавета.       — Да, — серьезно сказал Роман, — мы-то живенько расправимся со всякими Тейлорами.       — А ведь маменька говорила, — сказала Елизавета, — что драться — нехорошо.       — Таким ничего не докажешь. Да и когда дело касается сестры — это другое.       — Ну, вы же договорились без драки, верно? Выходит, можно.       — Только если твой соперник такой же сопляк, как Тейлор.       Яков знал, что Яуза берет исток в Погонном Лосином Острове¹, знал, что она очень длинная и впадает в не менее длинную и известную Москву-реку. Также он знал, что проплыть её всю за один день — не получится. Слишком уж непосильная задача — и для них с Елизаветой, и для Романа, которому только на днях разрешили снять повязку с руки. Впрочем, всю Яузу им проплывать и не требовалось, только в пределах Немецкой слободы. Так что теперь он пытался придумать, как подступиться к Роману с вопросом и о завтрашнем прокате плоскодонки. За все те унижения, которые Тейлор снёс от них на берегу, он ни за что не согласиться отдать её вновь.       — Скоро ты там намалюешь свою карту? — нарушил тишину Роман. — Долго еще плыть?       — Ты устал? — спросила Елизавета. — Хочешь, я тебя сменю?       — Да ты и пяти секунд не выдержишь. И вообще — я вовсе не устал, скучно мне что-то. Давайте хотя бы поговорим.       — О чём? — подключился к беседе Яков, при этом не отрываясь от работы.       Роман положил одно весло на колени и почесал затылок.       — Не знаю. Навроде, у вдовы Джилсон появился ухажёр.       — Рад за нее.       — Значит, скоро опять будет свадьба.       — Значит.       — А пастор Фогель недавно посадил возле прихода ирисы. Мы с мальчишками даже помогали ему — он вчера попросил нас перетащить здоровенные кадки с землёй.       — М, здорово, — так же не отвлекаясь от работы, пробормотала Елизавета.       — А господин Ван-дер-Гульст наведывался вчерашнего дня к царице. Может, она чем-то заболела?       — Может быть.       — Или её сын, маленький царевич Пётр. Интересное это дело, быть младшим сыном в царской семье — до тебя же никогда очередь не дойдёт, так и будешь всю жизнь в принцах ходить, как дурак, тогда как твои братья уже давно займут престол. Не повезло малому.       — Кто его знает, — сказал Яков. — Быть может, он и будет царём.       — Очень в этом сомневаюсь. Ну вот представь хотя бы нас. Кто из нас стал бы королём — ты или я?       — Якову больше подходит быть королём, — сказала Елизавета, — он хотя бы воспитанный.       — А я по-твоему шут гороховый?       — Да нет, просто ты… несерьёзный человек, Роман, праздный. Прости уж.       — С чего ты это взяла?       — Какой воспитанный молодой человек станет водить знакомство с Тейлором?       — Вот именно — король должен знать свой народ, а не книжки читать. Я, между прочим, общительный, меня вся слобода знает, а Якова некоторые отродясь в глаза не видели — он как мифическое существо, о нём только сказки сказывать. А всё потому, что он всё равно что монах — сидит себе дома, света белого не видит.       — Ну, — сказал Яков, — это ты совсем не прав, меня много кто знает.       — Благодаря мне — я про тебя рассказываю.       — Ах, весьма тебе обязан.       — Господи! — недовольно вскрикнул Роман. — Какие же вы скучные! Я вам о таких важных вещах втолковываю, а вы?!       — Мы работаем, — сказал Яков.       — И что, у вас при этом рты завязаны?       — Мы сосредоточены.       — В конце концов, мы что, — обратилась к нему Елизавета, — по-твоему, скоморохи, тебя развлекать?       — Да с вами здесь весь день пробыть — помереть можно!       — Твоё дело — править кораблем, — поддержал Елизавету Яков. — Капитаны, обычно, не такие сговорчивые, как ты.       — Потому что все время пьяные от рома. А у меня рома нет. К сожалению!       — Развлеки себя сам, — заключила Елизавета.       Роман ещё какое-то время поворчал и подулся, и только потом сказал:       — И что вообще была за нужда плыть по реке? Ты что, не мог вдоль берега пройтись и свою чертову карту на ходу нарисовать?       — Карты не рисуют, — сказал Яков, — а чертят. И мы уже это, кажется, обсуждали. На берегу могут встретиться препятствия. Чуть дальше — не пройти.       — А на суше я тебя тоже на своем горбу потащу? И её — в придачу?       — В следующий раз справимся без нытиков! — снова заключила Елизавета.       Очевидно, Роману не понравилось, что и на сей раз последнее слово осталось за Елизаветой, поэтому он с почти скорбным страданием в голосе выдал:       — До чего ж неблагодарные люди…       Между тем, работа шла хорошо. Яков был очень доволен тем, что получается. При заметной и немного тошнотворной качке у них с Елизаветой вышла бы самая лучшая карта на свете, если бы не одно непредвиденное обстоятельство. Как Яков и предполагал, Елизавета оказалась куда бдительнее их с Романом, потому что первая заметила на дне плоскодонки воду.       — Эй, Роман, — предварительно обвиняющим тоном заявила она, — ты что, зачерпнул воды веслом? Откуда под ногами столько воды?       — Чёрт возьми! — Роман бросил весла и вскочил с места. — Да мы тонем!       Очевидно, Елизавета хотела ахнуть, но вместо этого — громко взвизгнула. Полный отчаяния крик отдался эхом в склоненных к воде деревьях.       — Что делать?! — заметалась она. — Что делать?!       — Говорил, — проворчал Роман, — что Елизавета — к несчастью!       — Вычерпывайте скорее воду со дна! — сказал Яков, бросив возиться с картой.       Плоскодонка предательски накренилась на правый бок.       — Чем вычерпывать? — закричал Роман. — Заткни лучше чем-нибудь течь!       — А я знаю, где она?       — Неужели я умру такой молодой?! — Елизавета заплакала и воздела руки к небу. — Боже, мы умрем!       — Никто не умрет, — твердо сказал Яков, — успокойся!       — Мы утонем!       — Да ты что, совсем? — Роман нахмурил брови. Даже в такой ситуации он оставался до безобразия вредным.       — Не кричи на неё! — заступился Яков. — Греби к берегу! Елизавета, не бойся, мы умеем плавать и ни за что не бросим тебя, слышишь?       Плоскодонка стремительно уходила ко дну. Вычерпывать со дна воду, браться за весла и затыкать невидимую течь оказалось совершенно бессмысленно.       Елизавета вцепилась в Романа и Якова, словно смертельно боящаяся воды кошка. Роман с одной стороны, Яков — с другой поддерживали её за талию и плечи. Однако, когда лодка окончательно скрылась по водой, соответственно, лишив их опоры, драгоценная ноша оказалась тяжелее, чем они могли представить. Все из-за пышного платья, которое намокло и тянуло свою рыдающую обладательницу вниз.       Роману и Якову пришлось напрячься изо всех сил, чтобы постоянно удерживать Елизавету на поверхности. Один раз, правда, ее голова скрылась под водой, но они быстро перехватили сестру поудобнее.       Так что, выбравшись на берег, все трое рухнули на траву и никак не могли отдышаться. Дышали так жадно, шумно и надрывно, будто кто-то мог забрать у них воздух.       — Слава богу… — первая сказала Елизавета, — боже, мы живы… Спасибо, что спасли меня…       — Ну а как бы мы тебя не спасли? — сказал Роман, присев и уперев руки в бедра. Ленточка, до кораблекрушения стягивающая его волосы в хвост, должно быть, осталась плавать где-то на поверхности реки.       — Мне очень жаль нашу карту, Яков… — сказала Елизавета. — Прости, всё из-за меня…       — Из-за тебя? — возмутился Роман. — Не ты подсунула нам дырявую лодку!       Встав с земли, Роман принялся нарезать вокруг Елизаветы и Якова нервные круги. Те всё еще лежали на спине, как будто их придавило весившей тонну каменной плитой.       — Ну, надо же, а! — говорил Роман. — Какой назал! Какой негодяй! Подсунуть нам дырявую лодку! Ладно мы с тобой — мальчишки! Но видел же — с девчонкой отправляемся, такой опасности её подверг!       — Роман, ты меня поражаешь… — сказала Елизавета, изумленно наблюдая за Романом.       — Знаешь, как я перепугался за тебя?! Что маменьке говорить, думаю?! А отцу?! Он тебя так любит, что случись с тобою что, точно не переживет!       — Как и с маменькой, — добавил Яков.       У Елизаветы задрожали губы.       — Вы такие у меня хорошие… Я вас так люблю…       Роман наконец остановился — Яков не сомневался, что сейчас он примется отчитывать её за «нежности». Но обнаружив Елизавету во столь ужасном положении, такой несчастной, жалобной и к тому же — промокшей до нитки, смягчился:       — И мы тебя.       — Пойдемте домой, — сказал Яков, с трудом поднявшись на ноги.       — А как же этот гнусный козявкоед?       — Скорее всего, он и сам не знал, что его плоскодонка — дырявая.       — Так надо ему об этом сообщить! Немедленно! Идемте к нему!       — Елизавета не дойдет — платье очень тяжелое. Ей бы лучше переодеться. Да и нам. Потом — тут же отправимся обратно и скажем козявкоеду, что лодки у него больше нет.       — Даже извиняться за это не стану!       Яков хлопнул Романа по плечу:       — И в этом я тебя поддержу.       Чтобы избежать излишних вопросов, Елизавета предложила братьям пройти через кухню и незаметно юркнуть на второй этаж. Маменька им в таком виде явно не обрадуется. Поэтому, стараясь ступать очень аккуратно и бесшумно, они почти добрались до лестницы, когда услышали:       — Стоять!       Пришлось остановиться.       — Чёрт! — прошипел Роман. — Так и знал!       Госпожа Брюс вышла из гостиной и, сложив руки на груди, строго спросила:       — Почему вы снова мокрые?       — Мы потерпели кораблекрушение, — сразу же признался Роман, глядя себе под ноги. — Яков хотел нарисовать…       — Начертить, — поправил Яков.       — …начертить карту, мы отправились вниз по Яузе на лодке, но тот мальчишка, что одолжил её нам, не знал, что она дырявая.       — Маменька, — восторженно сказала Елизавета, — пожалуйста, не спешите ругать Романа и Якова. Когда вы узнаете, что ваши сыновья — настоящие герои, вам не захочется их наказывать. Вы только представьте: они спасли меня! А ведь я уже прощалась с жизнью… А ещё они заступились за меня перед хозяином лодки, когда он намеревался меня поцеловать…       — Что я слышу? — донесся из гостиной чей-то знакомый голос. — Да мои братья стали настоящими мужчинами!       И в коридор вышел Андрей.       Когда Яков его увидел, то едва не потерял дар речи. Елизавета и Роман тотчас же бросились в его объятия. Яков последовал их примеру, все ещё пораженный столь неожиданным появлением брата.       — Боже праведный, как вы выросли! — сказал Андрей. — Какими стали большими! Елизавета, ты настоящая красавица! А вы, мальчики? Я же оставлял вас совсем крошечными!       — Как же я рада тебя видеть! — сказала Елизавета, едва сдерживая слезы. — Мы так скучали…       — Но нам сказали, что ты приедешь не раньше, чем через неделю! — сказал Роман. — Как ты здесь оказался?       — Если бы мы знали, — вставил Яков, — что ты приедешь, ни за что бы не покинули дома.       — Очевидно, — ответил Андрей, — посыльный доставил письмо позже, чем я рассчитывал.       — Что ж, — обратилась госпожа Брюс к детям, — ступайте наверх и приведите себя в порядок. Ни то Андрею тоже придется переодеваться.       — Мы быстро! — убегая вверх по лестнице, пообещал Роман.       — Никуда не уходи! — добавил Яков.       — Даю слово: никуда не уйду, — сказал Андрей. — Ближайшие пару недель — я весь ваш.       Во время второго Азовского похода (1696 г.) Яков Вилимович не только принимал участие в боевых действиях, но и работал над составлением карты юга европейской части России. Руководил ее замерами генерал-майор фон Менгден, из русских лифляндцев. По его описи Яков Вилимович составил карту. Как пишет А. Филимон: «Петр еще перед началом похода поставил иностранным офицерам задачу показать кратчайший путь из Москвы в Средиземноморье преимущественно водным путем». И еще: «Он использовал четыре вида масштабов, сделал привязку местности по параллелям и меридианам, что в то время могли делать только сведущие картографы Европы». Яков Вилимович проявил себя как талантливого картографа. Его работу справедливо считают первым открытием в области Российской географии.       Сейчас оригинал карты Брюса-Менгдена находится в Государственном историческом музее.