Мы были

От отца Андрей унаследовал шелковистые тёмные волосы и голубые глаза, от матушки — мягкие черты лица и манеру сцеплять руки в замок во время беседы. Это Яков заметил только вчера вечером, когда они всей семьей собрались в гостиной и Андрей рассказывал о службе. Это было так странно, ведь он знал Андрея с рождения, почему же раньше не обращал внимания на эти, безусловно, милые детали? «Откуда они вообще берутся, — подумал Яков, — привычки? Передаются по наследству? Ну конечно: Роман время от времени щёлкает пальцами, прямо как отец. А Елизавета — как маменька, поджимает нижнюю губу. А может, мы просто перенимаем манеры того, с кем живем, и наследственность тут совершенно ни при чем?..»       И словно читая его мысли, госпожа Брюс сказала Андрею:       — Ты держишь трубку точно так же, как твой отец.       А с отцом — господином Юрием Инглисом, отошедшим в мир иной тринадцать лет назад¹, — Андрей никак не мог повстречаться и перенять его манеру держать трубку. Так что наследственность имела место быть. Только вот сам Яков осознал страшное: у него не было никакой привычки — ни доставшейся от родителей, ни даже своей собственной.       Это было так несправедливо, что и наутро Яков продолжал думать об этом. Он завидовал Роману — казалось, одного его не тяготили никакие раздумья. Сразу после трапезы он ринулся на второй этаж и занял место у распахнутого окна.       — Обожаю, когда Андрей приезжает, — с удовольствием протянул Роман, наблюдая за тем, как Андрей воркует через заборчик с подошедшими к дому девушками. Теперь они появлялись на их улице чаще обычного.       — Потому что скучаешь по нему? — прыснул Яков, присаживаясь рядом.       — Очень смешно, — бесцветно сказал Роман. — Ха-ха.       — Девушки пришли к Андрею, а не к тебе.       — Но я — их посредник. Я с ними общаюсь, докладываю о делах Андрея. И что же? Некоторые даже удостаивают меня поцелуем. И не смотри на меня так. Я тебе не какой-нибудь там Тейлор — не вымаливаю у девчонок поцелуи на коленях. Они сами целуют!       Яков закатил глаза.       — Если ты пришел читать мне нотации, — предупредительно сказал Роман, — и портить созерцание прекрасного своей кислой миной, можешь идти.       — Со дня на день должен приехать господин Басс.       — А, дурнушку свою ждешь?       Яков вспыхнул.       — Не говори так о мисс Кэтрин, она замечательная девушка.       — Но все-таки дурнушка.       — Только потому, что читает?       — Она может читать, сколько ей влезет, но никогда не сравниться с Урсулой Эдер. — Роман перевел взгляд на Андрея и девушек. — Она самая красивая девчонка в слободе. Не то, что твоя страшная Кэтрин.       — Мисс Кэтрин вовсе не страшная, — сказал Яков.       — Смотри, как бы её отец не прознал про вашу книжную тайну. И тебе и ей достанется.       — Нам удавалось скрывать это в прошлом году, удастся и теперь. Ладно. — Яков поднялся. — Карауль тут своих девушек, пойду к Елизавете.       Роман обернулся на Якова.       — А потом?       — Мы хотели прокатиться верхом после её урока. Ты с нами?       Роман немного поколебался, но всё-таки променял пост наблюдателя на прогулку верхом. Якову хотелось верить, что он понимает, как ещё мал для красавицы Урсулы Эдер, которой, очевидно, симпатизировали ребята постарше.       Елизавету же эта влюбленность Романа в Урсулу забавляла. Она называла её банальной:       — Что ещё можно ожидать от столь незаурядного человека? — сказала Елизавета по дороге в конюшню. — И что ты в ней нашел? Она же тупа как пробка.       — Она — самая красивая девушка в слободе, — невозмутимо сказал Роман.       — И это все, что ты можешь о ней сказать?       — Хм, — Роман покосился на Якова, — по крайней мере, я не пускаю слюни на дурнушек.       — Господин Басс приехал? — спросила Елизавета у Якова.       — Пока нет, — ответил Яков, — но уже скоро. Представить страшно, как мисс Кэтрин страдала в этом путешествии без чтения. Сколько их с господином Бассом не было в слободе? Пять месяцев?       — Ничего, скоро ты снова снабдишь мисс Кэтрин книгами.       Господин Басс был ростовщиком, и иногда им с дочерью приходилось покидать Немецкую слободу, чтобы разрешить дела в других уездах. А ещё — господин Басс был человеком устаревших нравов. Он запрещал Кэтрин читать, считая это занятие мужским, а потому бесполезным и даже неправильным для юной девушки. «Нечего ей, — говорил, — засорять мозги всякой ерундой, пусть помнит, что для неё действительно важно». А по мнению господина Басса, для дочери было важно стать примерной женой и матерью, читать при этом совсем не обязательно. Поэтому Яков передавал мисс Кэтрин книги из отцовской библиотеки тайком, сначала не посвящая родителей в их с Кэтрин секрет — боялся, что полковник мог счесть его старания помочь подруге вероломными по отношению к господину Бассу, с которым поддерживал добрые отношения. Но правда все-таки вскрылась, когда Яков стал брать труды древнеримских философов и вообще слишком взрослые книги для восьмилетнего мальчика. Госпожа Брюс было глубоко поразилась высокому гению сына, но скоро поняла, что он не прочел из тех книг ни строки — книги просто пропали. Ни в библиотеке, ни в комнате сыновей госпожа Брюс их не обнаружила.       — Это очень ценные книги, — сказала она Якову, — где они?       Тогда Якову пришлось сознаться. Госпожа Брюс выслушала его без единого упрека и тем же вечером рассказала обо всем полковнику. Тот оказался поражен не менее её. Но что же делать? Кэтрин — не их дочь, и не им решать, что для неё хорошо, а что — плохо. Да и с господином Бассом говорить на эту тему было бы по меньшей мере безрассудно. Он бы просто заупрямился и не позволил Якову дружить с дочерью. Поэтому родители сжалились над бедняжкой и разрешили сыну по-прежнему передавать девушке книги из своей библиотеки. Поводом для подобного решения, безусловно, стала увлеченность чтением самой Кэтрин.       — Книги ещё никому не повредили, — вынес вердикт полковник Брюс. — Однако господину Бассу — ни слова. Если Кэтрин попадётся, мы с маменькой ничего не знаем. Будешь отдуваться сам.       Яков остался доволен. А самое главное — Кэтрин.       …Спустившись во двор и обогнув сад, Елизавета, Роман и Яков направилась к распахнутым резным воротам конюшни. Девушки, по-прежнему увлечённые беседой с Андреем, не обратили на них внимания. Хотя Роман по-разному изгалялся: весь подобрался, натянул на себя приветливую улыбку и даже махнул девушкам рукой.       — Ах, бедный Дон Жуан! — Елизавета артистично приложила ладонь ко лбу и закрыла глаза. — Женщины уже не падают к твоим ногам! Какой ужас! Какой позор!       — Заткнись, — буркнул Роман.       — Ах, он так уязвлён!       — Яков, заткни её, иначе я за себя не ручаюсь!       — Вам не следует затевать ссоры перед прогулкой, — сказал Яков. — Лошадям передаются эмоции наездника — если будете сильно возбуждены, животным тоже будет неспокойно.       — Господи, что не фраза, то строчка из учебника!       — А что я такого сказал?       — Да ты вообще умеешь говорить по-человечески? Это раздражает.       Яков не успел сказать Роману, что он раздражен вовсе не из-за его слов, но остановившись у входа в конюшню, увидел совершенно чужого пса. Осунувшегося и косматого. Пёс стоял на другом конце конюшни и странно пошатывался, точно вот-вот потеряет равновесие. Из пасти у него до самой земли тянулась блестящая ниточка слюны.       — Что за чертовщина? — сказал Роман. — Откуда он здесь взялся?       — Мне кажется, — сказала Елизавета, — я где-то видела его раньше.       — Это же Макс, — сразу же догадался Яков, — пёс Диксонов. Но что он здесь делает?       — Видимо, пролез через дыру в заборе.       — Диксоны что, — возмутился Роман, — снова отпустили его погулять по слободе? И почему он так… странно выглядит?       — Быть может, проголодался? — сказал Яков, выходя вперёд. — Нужно покормить его и отвести домой. Макс! Макс, иди сюда!       Макс недружелюбно осклабился и зарычал. Яков остановился.       — Макс? Это я. — Яков снова попытался приблизиться к некогда любвеобильному и доброму псу, но тот залаял.       Опустив руки, Яков попятился назад. Что-то не так.       — Не подходи к нему. — Елизавета схватила Якова за плечо и потянула назад. — Позовём кого-нибудь, нам помогут.       Яков решил, что это — самое разумное решение, но не ступил и пары шагов, как озлобленный Макс сорвался с места и ринулся в их сторону.       Елизавета взвизгнула.       — Бежим! — крикнул Роман, схватив её за руку. Из-за того, что он счёл правильным помочь в первую очередь Елизавете, Яков остался в отстающих. Так ещё и споткнулся, упав на землю. Ладони и колени тотчас же отозвались резкой болью — он проехался ими по острому гравию. Чулки порвались. Яков не успел ни взглянуть на окровавленные ладони, ни подняться с земли, когда Макс вцепился зубами в рукав его кафтана, брызжа слюной. Яков беспомощно заметался, не зная, что делать. Попытайся он освободиться, пёс точно вцепится ему в руку!       — Эй! — Роман принялся бесстрашно размахивать руками, чтобы отвлечь внимание пса на себя. Но тот не реагировал.       Выпустив рукав Якова, пёс вцепился бы ему в ногу, если бы на помощь не подоспел Андрей.       Раздался оглушительный звук выстрела. Брызнула кровь. Пуля, выпущенная из мушкета, угодила Максу прямо в голову. Пёс обмяк и рухнул на землю.       Пораженные этим зрелищем Роман и Яков, замерли словно громом пораженные. Елизавета уткнулась в Андрея. Он бросил мушкет на землю и схватил её за плечи:       — Он вас не укусил? — спросил, оглядывая её с ног до головы.       — Яков… — испуганно пропищала Елизавета. — Его…       Андрей бросился к Якову — тот не мог оторвать глаз от распростершегося в паре дюймов пса. Андрей присел перед ним на одно колено и взял за щеки:       — Яков, посмотри на меня! Пёс укусил тебя?       Но Яков не мог выдавить из себя ни словечка.       — Пёс тебя укусил?! — повторил Андрей, встряхнув Якова за плечи. — Яков, пожалуйста, ответь! Откуда царапина на подбородке? Почему колени в крови?       — Я не знаю, — зачем-то сказал Яков. Казалось, это сказал кто-то другой. Не он.       Чем дольше Яков смотрел на пса и дорожку крови, тянущуюся по гравию от его головы, тем больше возрастало желание позволить желудку исторгнуть завтрак.       — Яков, — Андрей так сильно сжал его плечи, что тошнота на секунду притупилась, — это сделал пёс? Отвечай, чёрт подери!       Яков вздрогнул. Никогда ещё он не видел Андрея таким испуганным. Никогда не слышал, как он кричит. А уж тем более — в его адрес.       — Пёс порвал мой кафтан, — наконец сказал Яков. — Меня не тронул.       Андрей опустил голову и с облегчением выдохнул:       — Господи, слава богу… Ты уверен?       — Уверен. Я просто ударился.       — Не бойся, говори правду. Если пёс тебя укусил…       — Да не укусил он меня. Всё в порядке, правда.       Андрей помог Якову подняться на ноги, стянул с него кафтан и попросил показать руку. К счастью, все было чисто. За исключением царапин, полученных в результате падения. Хотя Андрей так пытался убедить Якова в обратном, что он уже и сам подумывал, а не укусил ли его Макс?       Затем Андрей осмотрел Романа, который был почти таким же зелёным, как Яков.       Вскоре на переполох сбежались слуги, а за ними — у ворот конюшни появилась и госпожа Брюс.       — Андрей, что случилось? — озабоченно вопросила она.       — Пёс напал на детей, — сказал Андрей, — я осмотрел их, но нужно осмотреть ещё раз. Это бешенство.       — Бешенство?! — воскликнула госпожа Брюс, едва не лишившись чувств. — Боже, только не это! Мои дорогие детки!       Уже к полудню о произошедшем знала вся слобода.       И как это бывает обычно, жители разделился на два лагеря: первый нашел поступок Андрея героическим, второй — осуждал за убийство невинного пса. Сам Андрей чувствовал себя хуже некуда: понимая, что поступил правильно, защищая детей, в одночасье мучился угрызениями совести.       — Пёс был обречен, Андрей, — успокаивал его полковник Брюс. — Через день-другой его бы всё равно нашли мертвым. Нечего теперь казниться.       — Ты облегчил его страдания, — добавила госпожа Брюс. — Сам знаешь, как ему было нелегко. Слава богу, дети целы и невредимы…       — Только очень напуганы. Особенно Елизавета.       — Вечно отец тебя больше любит! — обиженно шепнул Роман Елизавете.       Та лишь толкнула его локтем в плечо: не мешай, мол, дай послушать! Взрослые, как всегда, заперлись в кабинете полковника, а детей — не пустили. Пришлось брать инициативу в свои руки, красться к двери и подслушивать.       — Ничего, — послышался голос госпожи Брюс. — Мы уже провели с ними беседу. Их душевное равновесие сегодня сотрясли сии ужасные события, но главное — они живы.       — Я защищал детей, — послышался слабый голос Андрея. Прозвучало так, словно он сам пытался себя успокоить. — Если бы не поспел вовремя…       — Не думай об этом. Ты поступил правильно.       — Диксоны придут в неистовство.       — Пусть приходят! — решительно сказал полковник. — Пусть ещё объяснят, как этот бешеный пёс оказался на нашей территории!       — И скольких успел заразить по дороге, — добавила госпожа Брюс.       — Не хотел говорить при детях, но встретился сегодня с господином Блюментростом, он сказал, сыну Эндрюсов недавно бродячий пес вцепился в плечо. Все было хорошо, однако через две недели мальчик слёг с жаром, уже на вторые сутки у него отняло конечности. От воды отказывается. Все признаки указывают на бешенство. Господин Блюментрост уверен, что мальчик не доживет до начала следующего дня.       Елизавета переглянулась с братьями и зажала рот рукой, чтобы нечаянно громко не ахнуть. Роман побелел. Он очень хорошо знал Тома Эндрюса.       — Господь не приведи! — воскликнула госпожа Брюс. — Что за напасть?       — Все просто, матушка, — сказал Андрей. — Бродячие псы нередко заражаются бешенством от диких животных — лис, ежей. Тоже и с псом Диксонов — они выпускали его за пределы дома, он запросто мог заразиться от любого из них через укус. Мелкие грызуны также являются переносчиками, они долго носят в себе сию инфекцию. Пса могла укусить и крыса. Вот только Диксонам этого не объяснишь. — Он тяжело вздохнул. — Они костьми лягут за своего пса.       — А мы, — сказал полковник, — за своих детей. Пусть только попробуют что-то сказать, я живо поставлю их на место!       — Подслушиваете?       Все трое разом обернулись. В коридоре в сопровождении слуги появился господин Лефорт. Красивый и гладко выбритый, в новом кафтане, украшенном золотыми позументами, и начищенных до блеска туфлях с серебряной пряжкой.       — Господин Лефорт. — Елизавета растерянно присела в реверансе. — Добро пожаловать.       — Вы расскажите родителям, что мы?.. — начал было Роман, но Лефорт его перебил.       — Нет. Но вы, дети, ошибочно полагаете, что взрослые — существа недальновидные. Ведь и мы когда-то были детьми, так неужто не догадываемся о ваших проделках? А теперь — ступайте, нечего вам здесь делать.       Поскольку Диксоны потребовали судить Андрея за его «преступление» по всем законам (даже обещали, если потребуется, дойти до царя), для начала было решено каждой из сторон собраться вместе и попытаться разрешить сей конфликт беседой — без излишних угроз и кровопролития. Сначала Диксоны не хотели ни с кем вести никаких переговоров, считая это делом неуместным в сложившихся обстоятельствах, но понимая, что многие в слободе встали на сторону Андрея, были вынуждены поступиться собственными интересами. Настроены они оказались и впрямь сурово; за почившего пса встали горой, и, кажется, были готовы всю душу вытрясти из Андрея на предстоящем собрании.       К слову, для этой судьбоносной встречи господин Лефорт предложил свой дом — один из самых больших и зажиточных в Немецкой слободе, там бы всем хватило места. А семей прибудет немало — всем в равной степени хотелось узнать детали произошедшего. Так сказать: из первых уст. Слухи-то разные ходили — кому верить? Тем, кто защищает Андрея? Или же тем, кто сочиняет байки о его кровожадности? Поговаривали, что он убил пса с особой жестокостью, измываясь и смеясь, словно бы в него вселился сам дьявол.       — Не слушай никого, — сказал господин Монс, навестивший Андрея перед собранием. — Честных людей в слободе больше, чем бездельников да смутьянов, навроде этих Диксонов. И господин Брандт, и господин Тиммерман, и господин Гордон, и Бухгольцы с Виниусами — все за тебя. И это — лишь малая часть!       — Благодарю вас, господин Монс, — сказал Андрей. — Вы принесли добрые вести.       До собрания оставалась всего пара часов, все в доме были взволнованны. Андрей, хоть и старался выглядеть невозмутимым, с самого утра не взял в рот ни крошки. Весь вчерашний день принимая поддержку от неравнодушных жителей слободы, он должен был воспрянуть духом, но почему-то все равно не находил себе места.       Как и госпожа Брюс. Сколько бы полковник не успокаивал ее, она продолжала беспокоиться.       — Веснушка сидела дома, — рискнул обратиться к ней Яков, — она точно не могла заразиться?       Почему он решил обратиться именно к госпоже Брюс? Наверное, считал ее самой ответственной в делах, касающихся здоровья. У женщин, а уж тем более — у мам, какой-то особенно проницательный взгляд на эти вещи.       — Нет, дорогой, — в очередной раз подтвердила госпожа Брюс. — Господин Блюментрост осмотрел Веснушку вчера по твоей просьбе. — Тут она улыбнулась, словно беспокоиться о кошке в данный момент совсем уж смешно. — С ней все в порядке.       — А вдруг она?..       — Мы проследим за ней. В беде — не оставим. В конце концов, в городе теперь объявлен карантин, бездомных собак отловят. Опасности больше нет. Пожалуйста, оставь меня одну, мне нужно подумать.       И так до самого собрания никто в семье Брюсов не проронил ни единого слова.       В исполинском особняке Франца Лефорта они были единственными детьми. Елизавету, Романа и Якова не пригласили бы вовсе, если бы они не являлись непосредственными свидетелями случившегося. Толпились бы у особняка и заглядывали в его широкие окна, как все остальные мальчишки и девчонки, если бы не это крайне незавидное обстоятельство. Хотел бы Яков оказаться на месте одного из них, и не встречаться с Диксонами. Неприятные люди.       Как только они вошли в залу, где должно было состояться собрание и куда уже набились слушатели, одарили Андрея таким одинаково свирепыми взглядами, что Яков снова задумался о привычках. Вроде бы, они были мужем и женою, но такими похожими друг на друга, словно брат и сестра. «Неужели мы всё-таки копируем того, кто рядом? — подумал Яков. — Почему тогда родители так не делают?»       Он перевел взгляд на отца и мать, которые тоже выглядели почти одинаково — очень решительными и строгими. «Наверное, — продолжал размышлять Яков, — в определенных ситуациях, мы и впрямь становимся похожи друг на друга…»       — Макс был нашим псом! — выкрикнул Диксон без формальных предисловий и даже банального приветствия. — Вы не смели его столь хладнокровно убивать! Изверг! Чтоб и тебя постигла та же участь!       Он разве что не плюнул Андрею в лицо.       — Не успел приехать, — вторила Диксону его злая жена, — уже вляпался в историю, да в какую!       — Успокойтесь, — Лефорт поднял руку, — не кричите! Мы дадим слово каждой из сторон. Андрей?       — Собака напала на детей, — обратился Андрей ко всем присутствующим. — Я был вынужден это сделать.       — Вы могли отогнать пса, — сказал кто-то из сторонников Диксонов, — зачем выстрелили?       — Пёс был бешеный. Отгонять — небезопасно.       — Как вы поняли, что пёс был бешеный?       — Пена изо рта, координация движений нарушена.       — А если бы не сей факт, что бы вы сделали? Тоже бы выстрелили?       — Нет.       — Все мы знаем, — вступился за Андрея господин Блюментрост, — чем чреваты последствия бешенства. Каждый бы поступил так на его месте.       — Клевета, — сказал Диксон, — Макс был здоров! Он специально это сделал!       — Я — не убийца! — не выдержал Андрей. — Что мне за нужда трогать вашего пса, уважаемый? Я не собираюсь бродить по слободе в поисках жертвы. Пёс напал на детей, порвал кафтан брата. Слава богу, что только кафтан!       Госпожа Брюс попросила Софи продемонстрировать разорванный кафтан Якова.       — Да ваш Роман тот еще безобразник, — сказал Диксон, — он сам спровоцировал Макса! Я знаю: он принялся размахивать руками!       — Кафтан Якова, — спокойно ответила госпожа Брюс, — не Романа.       — Убивайте тогда всех, кто нападает на вас! — выкрикнул Диксон. — Почему людей нельзя убивать, а собак — можно? Собаки тоже жить хотят!       — Так пусть живут на вашем участке, — подал голос господин Голдман, — к чему вы выпускали его за пределы оного? Каждый имеет право на безопасность! К тому же — это произошло на территории семьи Брюсов!       — Но он — не Брюс! Он не имел права решать судьбу нашего пса!       — О чем вы говорите? — возмутился полковник. — Андрей — моя семья, а Брюс он или нет — не имеет значения. Он — такой же мой сын, как Роман и Яков.       Госпожа Брюс сжала его руку и благодарно кивнула. Будто до этого не знала, что полковник любит Андрея так же сильно, как собственных сыновей.       — Как вы можете сравнивать людей и животных? — возмутилась вдова Джилсон. — Это сумасшествие.       — Да, — заговорила с нею Диксон, — я сравниваю живое существо с другим живым существом! Такие живодеры, как Инглис, травят наших собак, убивают!       — Замолчали бы лучше! — сказал Виниус. — Собаку вашу нельзя было убивать — она у вас живое существо, но того же теленка вы убить способны. А он тоже, знаете ли — жить хочет!       — Это другое!       — Ваш Макс со вчерашнего дня слонялся по окрестностям, — сказал Лефорт. — Не делайте из нас дураков — вы прекрасно знали, что он болен, и чтобы обезопасить себя, прогнали прочь.       — Клевета!       — Господа, — послышался голос Кэтрин, — позволите мне сказать?       Яков так обрадовался, что Бассы здесь, что едва сдержался, чтобы неприлично не махнуть Кэтрин рукой. Вот она — его милая подруга, пришла поддержать их. Как всегда, в строгом платье и с туго затянутыми в пучок волосами.       Господин Басс одернул дочь:       — Кэтрин, что ты делаешь? Встань на место!       — Мисс Басс, прошу, — пригласил ее выступить Лефорт.       — Как по-вашему, — сказала Кэтрин, пройдя вперёд и заложив руки за спину, — должен был поступить господин Инглис, господин Диксон? Позволить псу разорвать брата? По-вашему, жизнь собаки ценнее жизни человека?       — Этот пёс, — сказал Диксон не без трагизма в голосе, — был многим лучше человека. Ради такого пса и человеческой жизнью пожертвовать не жаль.       — То есть, господин Инглис должен был позволить псу растерзать мальчика? А потом привести вам обратно и похвалить за проделанную работу?       Кто-то в толпе хихикнул, остальные — подхватили и уже смеялись почти все. Только вот ситуация выглядела не смешной, но крайне грустной.       — Вряд ли можно хорошо относится к животным, — успел шепнуть Яков Елизавете и Роману, — когда так плохо относишься к людям.       Они согласно кивнули.       — Да он просто бездушный человек! — сказал Диксон. — При желании он мог…       — Вот именно: при желании! — перебила его смелая мисс Кэтрин. — В том положении, в котором оказался господин Инглис, не приходилось выбирать между желанием и решительным действием. Он защищал свою семью.       — Откуда мы знаем, быть может, Яков попытался ударить пса?       — Яков и мухи не обидит — это все знают, — неверяще махнула рукой вдова Джилсон. — Чушь какая!       — Мои дети никогда не отличались жестокостью, — добавила госпожа Брюс.       — То-то мы видим, — проворчала Диксон ей в лицо, — как он таскает животных!       — Мальчик сердоболен, — миролюбиво произнёс пастор Фогель, сложив руки на животе, — пройти не может мимо щенка или котенка, о чем вы говорите, дорогая сестра?       — Пусть сам расскажет!       Все до единого, кто был в зале, перевел взгляд на Якова.       — Я ничего не сделал, — сказал он, заметно растерявшись, — только подозвал его.       — Мы обнаружили Макса в конюшне и намеревались отвести домой, — поддержала его Елизавета. — Мы с братьями не позволили бы себе обидеть животное. Так нас учил Андрей.       Андрей опустил на неё взгляд и благодарно кивнул.       Убитый горем господин Эндрюс явился на собрание с опозданием, зато после его выступления ни у кого — и даже у сторонников Диксонов, — не осталось сомнений в честности Андрея. Сообщив о смерти Тома, господин Эндрюс во всех подробностях обрисовал тяжелое течение болезни сына. Это действительно было бешенство и поступить иначе Андрей не мог. Одни только Диксоны продолжали наседать на него, называя чудовищем и изувером. Но их уже никто не слушал.       Господин Лефорт попросил Андрея задержаться, поэтому домой они вернулись без него.       — Мисс Кэтрин безупречно выступила, — сказал Яков госпоже Брюс. — Можно отнести ей книги?       — Да. Нужно всенепременно отблагодарить ее. Она оказала нам неоценимую поддержку на собрании. Отнеси, пока ещё совсем не стемнело. Возьми корзину и ступай к отцу, он поможет тебе с выбором книг. А мы пока приготовим для Бассов что-нибудь вкусное.       Чтобы господин Басс не заподозрил дочь в «недостойном» увлечении, книги госпожа Брюс придумала упаковывать на дне корзины в грубую холщовую ткань, а сверху — щедро прикрывать какими-нибудь сладостями и фруктами из сада. Сегодня в корзину они положили аппетитный кекс с изюмом из белого винограда и миндальными орехами, окаймлённый зелеными яблоками и крупными сливами.       — Донесешь? — спросил полковник, окинув Якова недоверчивым взглядом. Корзина получилась тяжелой.       — Да, сэр, — пропыхтел Яков. — Донесу.       — На улицах сейчас небезопасно, — сказала госпожа Брюс. — Неизвестно, скольких животных успел заразить Макс. Поторопись.       — Дом господина Басса совсем рядом, маменька.       — Быть может, дождешься возвращения Андрея? Вместе бы сходили…       — Ничего не случится, — отрезал полковник, — пусть идет.       И впрямь. Добравшись до дома господина Басса за считанные минуты, Яков опустил корзину на землю, потёр друг о друга ладони и позволил себе отдышаться, прежде чем постучать в дверь.       К счастью, на пороге появилась мисс Кэтрин. Увидь она Якова в другое время, очень бы обрадовалась его визиту, но в тот вечер — тревожно огляделась по сторонам и, закутавшись в шаль, удивленно спросила:       — Яков, что ты здесь делаешь?       — Я принес книги, — прошептал Яков, передавая Кэтрин корзину. — Сервантес и Мольер.       Она улыбнулась.       — Благодарю тебя за такой чудесный выбор. Но как же ты доберешься обратно? Выходить ни в коем случае нельзя, пока не переловят всех бродячих собак.       — Да не волнуйтесь. Вероятность того, что на меня снова нападет бешеный пёс, крайне мала. Такого не случается дважды во столь короткий срок.       — Надеюсь, что ты прав. Однако опасность всегда есть. Быть может, останешься у нас?       — Маменька будет переживать, лучше мне отправиться домой.       — Кэтрин, — послышался недовольный голос господина Басса из глубины дома, — с кем это ты, позволь узнать, беседуешь на ночь глядя?       А затем на пороге появился и он сам. Но увидев Якова, изменился в лице.       — Добрый вечер, господин Басс. — Яков поклонился.       — Яков, сынок! Каким это ветром тебя сюда занесло? Видал — запретили?       — Я принес вам кекс. В честь приезда и… в благодарность за то, что поддержали нас на собрании.       — О, не стоило… — Господин Басс растерялся. — Мы благодарны вам. Тебя проводить?       — Нет, что вы, господин Басс? Я добегу.       — Ну, беги, беги. Доброй ночи!       Еще раз поклонившись, Яков незаметно кивнул Кэтрин и вышел на улицу. Как никогда пустынную и тихую. Обычно, в этот час досюда доносятся смех и весёлые звуки музыки из особняка Франца Лефорта, а им в аккомпанемент — пьяная болтовня и неумолчный стук кружек из пивнушки «У Боба». Все отдыхают и расслабляются после тяжелых рабочий будней. Но сегодня до Якова донесся только плеск воды из фонтана на главной площади. Теперь его хотя бы было слышно.       — Яков! Какого дьявола ты здесь слоняешься?       Яков обернулся и увидел Андрея. Лицо у него было таким бледным, точно он увидел приведение.       — Относил книги мисс Кэтрин, — сказал Яков. — Что с тобой? Все в порядке?       — Нельзя сейчас выходить, — строго сказал Андрей, взяв Якова за плечо, как маленького ребёнка, за которым нужен постоянный присмотр. Хорошо, хоть не за воротник. — Кто тебя отпустил?       — Родители. — Яков попытался вырваться, но Андрей оказался сильнее.       — Иди рядом, — строго приказал он. — Не отходи от меня ни на шаг.       — Я и не собирался. Отпусти, пожалуйста.       До этого нахмуренный и напряженный, Андрей виновато взглянул на Якова и выпустил его руку.       — Прости. Я сам не свой.       — Не беспокойся, ничего не…       Не успел Яков закончить, как на другом конце улицы раздался пронзительный собачий визг. Андрей предпринял попытку снова схватить Якова за плечо, но тот вовремя увернулся.       — Яков, стой!       Однако Яков был настроен категорически против того, чтобы трусливо поджать хвост и уйти. Возможно, не обладай он абсолютной уверенностью в том, кому принадлежит лай, послушался бы Андрея, но был больше чем уверен, что ловцы пытались забрать Крошку — маленькую и затравленную собачку, которую нередко видел на улице совсем одну. Из-за того, что её не принимали ни в одной стае, она держалась от сородичей в стороне и всегда выглядела крайне несчастной и одинокой.       Ловцы загнали Крошку в угол и пытались накинуть на её шею шнурок, подвешенный на конце длинной палки. Размером Крошка была не крупнее мопса, она могла запросто удрать от злых людей, однако трусливо жалась к стене и тряслась, как в сильной лихорадке.       — Не трогайте её! — выкрикнул Яков, встав между Крошкой и ловцами и бесстрашно расправив руки в стороны.       — Яков, — не унимался Андрея, — сейчас же иди сюда!       — Уйди с дороги, сынок, — сказал один из ловцов, — она может быть заражена.       — Это моя собака! — сказал Яков. — И она здорова!       — Твоя? — Ловец ухмыльнулся. — Что же тогда она здесь делает одна?       — Я отлучился. Должно быть, убежала через дыру в заборе, чтобы отыскать меня. Она очень преданная и добрая собака, уберите свою палку!       — Она не похожа на домашнюю собаку, — заметил второй ловец. — Вся всклокоченная и грязная.       — Да тебя, — сказал его приятель, — следовало бы хорошенько высечь за столь наглую дерзость! Видно, родители не научили тебя хорошим манерам. Шел бы ты отсюда, иначе худо будет!       И не дожидаясь подчинения, грубо отпихнул Якова в сторону.       — Что вы себе позволяете, сэр?! — возмутился Андрей. — Не смейте трогать ребёнка!       Едва не потеряв равновесие и чудом не угодив лицом в стену, Яков протянул к Крошке руки:       — Крошка, иди ко мне!       Поджав хвост и испуганно озираясь на страшных мужчин, собака подбежала к Якову и уткнулась ему в ноги.       — Хорошая девочка. — Он наклонился над ней и погладил по рыжей макушке. — Никто тебя больше не обидит.       Ловцы удивленно переглянулись и так же синхронно перевели полные недоумения взгляды на Андрея.       — Господин Инглис, это правда ваша собака?       — Да, — неуверенно ответил Андрей, — это наша собака…       — Ну так берите её и уходите прочь! Нечего ребенку делать на улице в такой час.       — Благодарим, господа. Яков, идём.       Прежде чем уйти, Яков взял Крошку на руки и смерил ловцов таким гневным взглядом, что те так и застыли на месте словно истуканы.       Удалившись же от этих грубиянов на почтительное расстояние, Яков закутал Крошку в свой кафтан. Хотя что-то подсказывало ему, что дрожит она вовсе не от холода.       — Яков, что ты наделал? — прошептал ему Андрей.       — Я знаю эту собаку. Она очень пугливая, но добрая.       — И Макс когда-то был добрым. Что, если она заразная?       — Нет, она хорошая.       — Да кто же говорит, что она плохая? — Андрей устало потёр переносицу. — Проклятье! И что теперь родителям говорить? Они ведь меня во всем обвинят: что не остановил тебя, подверг опасности…       — Я им всё объясню.       — Нельзя быть таким сострадательным! И как у тебя только смелости хватило броситься на двух здоровенных мужчин? Они бы мокрого места от тебя не оставили.       — Я должен был спасти Крошку, ведь они убили бы её, как же ты не понимаешь? Не волнуйся, мы проследим за ней. Если она заразилась, то… на все воля Божья. Но если здорова — станет верной собакой.       — Господи, Яков…        «Ну что опять не так?!» — чуть не произнес Яков вслух, тем не менее вовремя одумался. Нет, спорить с Андреем ни в коем случае нельзя. Он же взрослый, а взрослые всегда правы, даже если не правы. Переубедить его в обратном у Якова в любом случае бы не получилось, поэтому он сказал:       — К слову, спасибо, что поддержал меня. Ну, не выдал Крошку ловцам.       — Плохо дело, плохо, — самозабвенно бормотал себе под нос Андрей, совсем Якова не слушая.       — Ты стал таким мнительным.       — Конечно, я ведь волнуюсь о вас. А уж тем более — о тебе.       — Почему обо мне — тем более?       — Ты самый младший. А на младших никогда не лежит никакой ответственности, они беспечные и знают, что всегда есть кто-то старше, кто приглядит, поможет, выручит…       — Ты не прав, — обиженно сказал Яков. — Я несу ответственность. Много за кого! За Веснушку, Принцессу… Теперь еще и за Крошку. А Елизавета? Мы с Романом вместе несём за нее ответственность, когда такие недостойный люди, как Тейлор, просят ее о поцелуях. Быть младшим — не значит, быть безответственным.       Взгляд Андрея смягчился: он улыбнулся Якову и погладил его по плечу.       — Ты всегда был очень умным мальчиком, Яков. Извини, я был не прав.       — Если ты любишь свою семью, то заботишься о ней. Это естественно, и я вовсе на тебя не обижаюсь.       Андрей поблагодарил Якова за столь искреннее доверие.       — Я заметил, — сказал он, когда они уже почти подошли к особняку, — у тебя появилась забавная привычка.       Яков чуть не выронил Крошку, так его поразило это неожиданное признание.       — Привычка?       — Да, ни у кого из нас такой нет.       — Я думал, привычки передаются от родителей.       — Не всегда. У тебя своя, особенная.       — Какая?       — Когда ты о чем-то задумываешься, накручиваешь волосы на палец.       С одной стороны Яков был очень рад, что у него все-таки есть привычка, с другой — эта радость вот-вот улетучиться, стоит ему переступить порог дома. Уверенность в том, что родители разрешат ему оставить Крошку, с каждой секундой становилась такой мелкой и ничтожной, что войдя в гостиную, где собралась вся семья, Яков на одном дыхании протараторил:       — Её хотели убить, она очень добрая и не заразная, совесть не позволила мне оставить её там одну, и вы бы не оставили, а ещё она умная!       На пораженные взгляды родных Андрей простодушно пожал плечами:       — Я ему говорил.       Прижав Крошку к груди, Яков погладил её по спинке, на что она вяло махнула хвостом, точно боясь излишних проявлений эмоций перед неумолимыми взглядами родителей своего спасителя. Кажется, Крошка не хуже его чувствовала, что сейчас решается её судьба и нужно быть осторожной.       — Помнишь, — сказала госпожа Брюс, — мы говорили, что Веснушка — последнее животное, которое ты принесёшь в дом?       — Помню. Но этот случай — особенный.       — В тот раз тоже был особенный.       — Её же едва не убили…       — Предположим, — сказал полковник, — мы бы разрешили тебе её оставить. Но эта собака совершенно маленькая и неказистая. Для охраны — не подойдет. Разве что кур гонять.       — Она же такая одинокая. И никому не нужна.       — Яков, отнеси её туда, где взял. Разговор окончен.       — Её убьют, её не пощадят…       — Ты слышишь, что я говорю? Или ты вздумал спорить со мной?       — Пожалуйста, сэр…       — По-моему, хорошая собачка, — сказала Елизавета. — Мы позаботимся о ней и она наконец узнает, что такое — любовь и ласка. Папенька, — она положила голову на плечо отца, — пожалуйста, разрешите нам её оставить. Посмотрите на нее — какие у нее несчастные глаза, как она напугана. Ах, бедняжка! Ничего хорошего не видело это бедное, оставленное всеми создание за всю свою жизнь…       Полковника весьма растрогали слова любимой дочери; поцеловав её в лоб, он сказал:       — Ну хорошо, можете её оставить. Но какое-то время её придется подержать отдельно, чтобы исключить опасность заражения.       — Да! — Яков просиял. — Безусловно! Благодарю!       Правда, благодарить ему сейчас хотелось только Елизавету.       — Опять ты влез в историю. Это нечестно!       Роман обиженно скрестил руки на груди и плюхнулся в постель. Выглядело это забавно. Особенно, когда он с надутыми губами уставился в потолок, словно это он его обидел.       — Нужно дружить с интересными людьми, — сказал Яков, взбивая подушку, — чтобы события в жизни тоже были интересными.       — Это здесь при чем?       — Если бы я не дружил с Кэтрин и не передал бы ей сегодня книги, неизвестно, где бы сейчас была Крошка.       Роман что-то пробурчал себе под нос. На Якова он все ещё не смотрел.       — Эй, я же шучу, — примирительно сказал Яков. — Событие было совсем невесёлое. Не завидуй.       — Надеюсь, скоро всё это закончится. — Роман потер глаза. — Не выдержу еще один день дома…       — Боишься, что Урсула больше не пожалует на нашу улицу?       — Заткнись!       Яков рассмеялся, за что получил подушкой в лицо.       — Ты придумал имя собаке? — спустя минуту спросил Роман, как ни в чем не бывало.       — Её уже давно зовут Крошкой, — сказал Яков.       — Жаль, я думал назвать её Елизаветой.       — Не смешно.       — А по-моему — очень! Такая же рыжая и жалкая.       — Елизавета вовсе не жалкая. Жалостливая — да. Особенно, когда плачет.       — Или когда видит паучка и начинает визжать во все горло, как дурочка. И почему девчонки такие странные?       — Почему они странные?       — Ну как же? — Роман перевернулся на бок и, подперев подбородок кулаком, серьезно посмотрел на Якова. — Например, иногда они весьма переигрывают в своей брезгливости, ты не замечал? Прямо все — в обморок падают, если увидят на себе грязь. Казалось бы, что в этом такого? Ну, грязь и грязь, она что, не смывается? Или морщатся, если возле них кто плюнет. Господи, ну, это же просто смешно!       — Наверное, — сказал Яков, — не очень приятно, когда возле тебя плюют. По крайней мере неприлично.       — Ну конечно, я же забыл, что ты у нас самый правильный.       — Каждый чем-то брезгует и чего-то боится. Нельзя осуждать кого-то за это, а уж тем более — преуменьшать. Это их чувства, и они имеют на них право.       — Ну не паучка же бояться!       — Да чего угодно.       — Какой же ты зануда.       — Хорошо! — Яков сел и скрестил ноги по-турецки. — Чего ты боишься?       — Я ничего не боюсь.       — Так рассуждают только глупые. Разве ты не испугался за меня, когда Макс рвал мой кафтан?       — Ну, испугался. Но это совсем другое, это другой страх. Не дурацкий, навроде страха перед паучком.       — Но все-таки страх.       — Ну а ты чего боишься, умник?       — Того же, чего и ты. Потерять кого-то из вас.       Роман выдержал паузу, прежде чем драматично сказать:       — Сейчас расплачусь… господи… уже слеза течет…       — Какой же ты бесчувственный!       — А ты очень чувствительный. Все потому, что много времени проводишь с Елизаветой. — Роман отвернулся к стене. — Доброй ночи.       — Доброй. Пусть тебе приснится Урсула.       — Заткнись.       — Ну и кто тут из нас чувствительный?       — Не нарывайся!       Яков натянул одеяло до подбородка и захихикал в него, чтобы снова не получить подушкой по голове. Но разве Роман мог спокойно проигнорировать смешки в свою сторону?       Об Андрее Юрьевиче Инглисе сохранилось немного информации. Известно, что он был полковником и командовал 85-м Выборгским пехотным полком, был назначен комендантом Нарвы.       Пребывая на военной службе, Яков Вилимович поручил ему ведение своих имущественных и хозяйственных дел. Также Андрей Юрьевич занимался устройством загородного дома-усадьбы младшего брата. «Загородный дом твой, — писал Инглис Брюсу, — совсем построен и забор сделан около всего двора кругом, а хоромы и поварню, и крылец — все покрыл тесом».        «За труд милости твоей, государь братец, — отвечал Яков Вилимович, — благодарен, что изволил двор мой загородный построить; и что убытка за то строение стало, о том изволь ко мне отписать; и я милости твоей плательщик».