Мы были

Госпожа Брюс души не чаяла в детях. Казалось бы, что в этом удивительного? Каждая мать любит своё дитя. Но помимо любви и заботы, госпожа Брюс понимала чувства детей и серьёзно относилась к ним. Даже если они являлись самыми что не на есть пустяковыми, она всегда приходила на помощь и становилась в такие моменты особенно чуткой. Спокойствие — не равнодушное, но бережное и участливое — передавалось домочадцем.       Яков, для которого подобная атмосфера была вполне привычной, совсем недавно осознал, как матушка на самом деле оберегает душевное равновесие каждого члена семьи. И как, должно быть, этого бывает нелегко добиться. Например, когда семья уселась за стол и начала трапезу с обязательных слов молитвы, Веснушка, охотящаяся за влетевшей в дом мухой, запрыгнула на стол и опрокинула тарелку с кашей госпоже Брюс на платье. Досталось и Роману, так как он сидел с ней рядом.       — Надо же, — сказала госпожа Брюс, — какая неприятность.       — Она испортила мой кафтан! — возмутился было Роман, однако госпожа Брюс сказала:       — Это всего лишь каша.       Несмотря на то что запал у Романа был короткий, он удивительным образом согласился с её словами. «Интересно, — подумал Яков, — если бы маменька отреагировала по-другому, он бы продолжил обвинять Веснушку во всех смертных грехах?» Учитывая, что Роман имел склонность наговорить лишнего, вполне возможно.       С того дня Яков принялся наблюдать за тем, как госпожа Брюс прекрасна в своём уверенном спокойствии. С Андреем они всегда очень тепло беседовали, он целовал ей руку и говорил такие трогательные слова, что у Романа едва не случался приступ рвоты. К слову о нём. В один день он явился с прогулки очень недовольный, пыхтел и ни с кем не хотел разговаривать. Тогда госпожа Брюс вышла к нему на веранду и, присев рядом, спросила:       — В чём причина подобного поведения? Не желаешь поделиться?       Роман, естественно, сказал, что ему не нужна ничья помощь, на что госпожа Брюс с прежним пониманием ответила:       — Когда будешь готов высказаться, я обязательно тебя выслушаю.       — Да эти противные мальчишки, — выпалил Роман, — сказали, что мы с Адамом — дурачки! Мы никого не трогали, шли по своим делам, а они за нами увязались, вот что мы им сделали?! Я предлагал Адаму их поколотить, но он такой святоша — нет, говорит, и всё! Да я бы их!..       — Но драться — нехорошо, забыл?       — Знаю, что нехорошо, но так хочется!       Госпожа Брюс поднялась и протянула Роману руку:       — Пойдём со мной.       — Куда?       — Пойдём.       Роман повиновался. На заднем дворе в ворохе сухих веток, заготовленных для растопки камина, госпожа Брюс выбрала две самые крепкие и протянула одну Роману. Он недоумённо следил за действиями матушки; особенно, когда она попросила Алексея подвесить к дереву мешок, набитый соломой.       — Теперь, — сказала госпожа Брюс, — бей.       — Но это… как-то глупо.       Зная, что он смутиться, госпожа Брюс первая ударила веткой по мешку. И бичевала его до тех пор, пока Роман к ней не присоединился. Выместив всю злость на мешке, он опустился на скамейку совсем обессиленный.       — Ну как? — спросила госпожа Брюс, переводя дыхание и стирая со лба пот. — Полегчало?       — Полегчало…       — Уже не хочется никого колотить?       — Не хочется…       — Вот и прекрасно.       Якова просто поразила эта сцена! Где ещё увидишь благородную даму, размахивающую палкой? Но маменька и не на такие шла жертвы, чтобы поддержать детей. Например, она не побрезговала попробовать обещанный чай от мигрени, который Яков всё-таки ей приготовил.       — Невероятно! — сказала госпожа Брюс. — Как тебе удалось сделать такой вкусный чай, Яков? У господина Блюментроста он немного горчит.       — Правда?       — Правда, чистая правда! Благодарю тебя за заботу и время, что ты потратил на его приготовление, милый.       Ответив взаимной благодарностью, Яков, на мгновение окрыленный сей маленькой победой, продолжил наблюдение. Так он выяснил, что госпожа Брюс никогда не использовала по отношению к Роману нежных сентиментальных слов, от которых он приходил в бешенство, но говорила их в адрес Елизаветы или его, Якова. Может быть, Якову тоже не нравилось быть «малышом» или «крошкой», а только он терпеливо сносил все нежности, чтобы не огорчать маменьку. Пусть умиляется, пусть трепет его за щеки — он от этого не умрёт.       За пару дней до открытия ярмарки умереть собиралась Елизавета. Все потому, что какой-то мальчишка сказал, что их с девочками печенья, на идеальное приготовление которого они употребили ни одну неделю, на вкус просто отвратительны. Елизавета расплакалась.       — Вот ещё, — сказал Роман, — убиваться из-за какого-то негодяя!       — Он сказал, — прохныкала Елизавету в подушку, — что наши печенья такие ужасные, что их и дворовые псы есть не станут! Я руководила приготовлением, а значит — всех подвела. Ну почему мальчишки порою бывают такими бестактными? такими жестокими? И не говорите, что он влюбился во всех нас, поэтому так сказал! Я не верю, что когда человек влюблен, способен говорить такие гадости!       — Ты думаешь, — сказал Роман, — они нам гадости не говорят? И чего вы вообще растерялись и сразу — в слезы? Нужно было обратиться к Якову — он бы сделал для них слабительное, и в следующий раз они бы сто раз подумали прежде чем обижать девчонок почём зря.       Яков смерил Романа осуждающим взглядом: кто же так утешает?       — Ну а что? — Роман развел руками.       К счастью, госпожа Брюс поспела вовремя. Присев рядом с Елизаветой на софу, она убедила её в том, что их с девочками печенья были просто изумительными.       — Я сама их пробовала, — сказала госпожа Брюс. — Кому же ты веришь, дорогая, мне или какому-то вредному мальчишке? Роман и Яков правы — не следовало вам соглашаться с его словами.       — Но мы не соглашались, маменька.       — Вы промолчали, а значит — согласились.       — Но он бы всё равно наговорил нам гадостей…       — Не имеет значения. Если человек всё время молчит, смиренно терпит оскорбления и плачет, его просто перестанут уважать, да что там — он сам себя перестанет уважать. Обязательно высказывай всё, что тебе не нравится. Твоё слово могут не принять и даже попытаются снова оскорбить, но никогда не молчи и не закрывайся. Пусть не услышат, пусть не поймут — это не важно. Важно то, что ты высказалась, что ты имеешь своё мнение.       — Подумаешь — печенье! — высказал Роман Якову по дороге в конюшню. — Тут вон конные состязания на носу, а она плачет из-за ерунды.       — Если для неё это важно, — сказал Яков, — значит — не ерунда. Её ведь унизили! Посмотри, как она старалась сделать эти дурацкие печенья вкусными, с какой ответственностью всем руководила. Она очень страдает.       — Быть может, ты и прав, но… наше дело — куда серьезнее.       — Когда не тебя касается, конечно, всё покажется пустяком.       — Хочешь сказать, я бесчувственный сухарь?       — Ага, ты — бесчувственный сухарь.       Роман скрестил руки на груди и обиженно бросил:       — Думай, как хочешь!       Яков был рад, что Роман ему это позволил. Впрочем, он довольно скоро остыл, так как дело предстояло действительно важное. В честь открытия ярмарки состоится традиционное конное соревнование по преодолению препятствий. И открывать его доверили Роману и Якову, а в следующем году, как знать, быть может, и поучаствовать позволят. Однако они выехали из дома не просто на очередную тренировку, но чтобы продемонстрировать свои способности полковнику. Они с Андреем и господином Гордоном уже ждали их на специально обустроенной для соревнования площадке.       Правда, стоило им появиться, как Яков заметил, что лицо отца, до этого открытое и доброе, помрачнело. Он был явно чем-то недоволен. И хотя они с Романом показали блестящие результаты, полковник Брюс, проводив довольного зрелищем господина Гордона, обрушил на Якова целый поток негодования:       — Как ты посмел явиться сюда на этой старой кляче? Совсем стыд потерял? Хочешь меня завтра опозорить?       Роман, которому поручили приглядеть за лошадьми, остался у ограждения, хотя отчетливо услышал всё, что сказал Якову отец. Андрей опустил глаза — видимо, служба в армии сделала его таким смиренным, а только Яков не собирался сдаваться. Бросив взгляд на Принцессу, он с твердостью в голосе сказал:       — Принцесса — хорошая и послушная лошадь! Мы не сбили ни одного препятствия. Все время, что я тренируюсь с ней, она никогда меня не подводила, к тому же — она…       Не успел Яков договорить, как полковник дал ему пощечину. До того звонкую, что у Якова зашумело в ушах. Тем не менее он стойко снёс это унижение — от силы удара пошатнулся, прижал ладонь к щеке, но не стал молить полковника о прощении; он смотрел на него так же свирепо, как смотрел бы на врага. Этот враг пробурил в его сердце дыру, затем — положил в неё трут и разжег пламя. Единственной проблемой оставалось то, что это пламя невозможно было выплеснуть — невозможно высказать отцу, что он сделал ему больно, как учила госпожа Брюс. Отец бы просто не стал его слушать — за этим ударом последовал бы следующий.       В последний раз Яков чувствовал себя так же скверно и беспомощно, когда господин Стокер сёк его указкой по рукам или трепал за уши. Даже не так. Господин Стокер ведь был посторонним человеком, а полковник — родным отцом…       — Да как ты смеешь пререкаться со мной? — сказал он. — Что за дерзость?       Андрей, до этого соглашающийся с каждым его словом, стал бледнее полотна. Он, обескураженный и мечущийся меж двух огней, попытался успокоить полковника.       — Сэр, — Андрей взял его за плечо, — не мне вас учить, но за что вы с ним так сурово? Чем вам не угодила лошадь?       — Он знал! — Полковник одёрнул руку. — Знал, что я не стану терпеть это!       — Зачем же бить?       — Если бы он не был таким несносным и дерзким со мною, не получил бы этой пощечины!        «Я виноват в том, — подумал Яков, — что вы меня ударили?» Он едва не озвучил этого вслух, но вовремя себя остановил.       — Посмотри, — обратился к нему полковник, — что ты наделал! Ты заставил меня опуститься до столь недостойного поступка!       Обвинив Якова в том, в чем он не был виноват, полковник снял с себя часть вины. Если не всю вину. Вот только Якову от этого легче не стало.       Госпожа Брюс сразу же почувствовала неладное. За обедом никто не проронил ни единого слова: у Якова пропал аппетит — он лишь вяло размазывал кусочки рыбной запеканки по тарелке, Андрей и Роман — мрачно переглядывались.       — Тренировка прошла успешно? — нарушила тишину госпожа Брюс.       — Позже об этом поговорим, — отрезал полковник.       Казалось, он совсем не чувствовал себя виноватым. Скорее наоборот — считал, что поступил правильно. От этого у Якова всё внутри переворачивалось с ног на голову; хотелось, подобно Роману, выйти на задний двор и бить мешок с сеном, пока тело не откажет от усталости. Но он даже этого не мог. Тогда бы госпожа Брюс обязательно спросила его, что случилось, а он не смог бы ответить. Ему было бы очень стыдно признаться в том, что его ударили. Что его щека по-прежнему пылает от удара, а сердце — готово разорваться от несправедливости.       — Тебе плохо? — шепнула ему Елизавета.       — Нет, — сказал Яков, — я просто устал, не волнуйся.       Елизавета улыбнулась. Он тоже улыбнулся, хотя хотелось расплакаться. К счастью, в столовую вбежала Софи — и завладела вниманием всех присутствующих.       — Беда! — воскликнула она. — Мы пропали, пропали!       — Что ты такое говоришь, Софи? — сказала госпожа Брюс. — Что стряслось?       В столовую, пошатываясь и прижимая к груди книгу, вошла Кэтрин. Всё лицо у нее было в крови и синяках, волосы — растрепаны.       Госпожа Брюс встала из-за стола, в глазах у неё стоял ужас.       — Кэтрин! — воскликнул полковник Брюс, вставая. — Что случилось?!       Кэтрин уткнулась ему в плечо и горько заплакала. Полковник обнял её, погладил по плечу и усадил на стул. Кэтрин, по-прежнему прижимающая к груди книгу, наконец отняла её от сердца и оставила на столе. Платье у неё оказалось разорвано — очевидно, кто-то жестоко тряс бедняжку за грудки; нескольких пуговиц не хватало, швы разошлись.       Госпожа Брюс присела на колени рядом с Кэтрин и взяла за руку.       — Милая, — спросила она, — кто сделал это с тобой?       — Извините, — с трудом выдавила из себя Кэтрин (из-за внушительных кровоподтёков на губах ей было больно говорить), — что вторглась вот так в ваш дом, я просто не знала, куда мне идти… Не волнуйтесь, меня никто не видел…       — Кэтрин, — обратился к ней полковник Брюс, — ответь же: кто тот негодяй, что поднял на тебя руку? Твой отец знает об этом?       — Быть может, — подал голос Андрей, — послать за господином Бассом?       — О нет, господин Инглис! — воскликнула мисс Кэтрин. — Тот негодяй, о котором говорят их высокоблагородие… — Она задохнулась и спрятала лицо в ладонях. — О, боже, это сделал мой отец! Он узнал обо всем и пришел в ярость…       Полковник тревожно посмотрел на Якова. Яков свой взгляд отвёл.       Он представить не мог, какую боль сейчас испытывала Кэтрин. Если от одного отцовского удара в его душе что-то надломилось, что же происходит с ней, которую отец так жестоко избил? На бедняжке не было живого места!       — Пожалуйста, — взмолилась она, — не выдавайте меня ему! Если он пожалует, не говорите, что я здесь!..       Родители пришли в замешательство, однако не отказали Кэтрин в убежище, при этом понимая, что уже к вечеру вся слобода встанет на уши, что сплетники наконец оставят старые пересуды и возьмутся за новые, что господин Басс станет разыскивать сбежавшую дочь…       Госпожа Брюс не отходила от Кэтрин, а Кэтрин, давно лишенная материнского тепла и заботы, льнула к ней как потерянный бездомный котёнок. Раньше она казалась Якову такой взрослой и самостоятельной, а теперь — он смотрел на неё и видел, как она на самом деле слаба и уязвима.       Как слабы и уязвимы дети перед родителями.       Яков вошел в гостевые покои, выделенные для Кэтрин, встретился взглядом с госпожой Брюс и получил приглашение войти. Сев рядом с Кэтрин, взял её за руку. Она стиснула его в объятии — таком крепком, что он едва не задохнулся. Однако не посмел вырваться, пока она его не отпустила. Кэтрин не переставала плакать с тех пор, как пришла.       Яков чувствовал её боль, как никто другой. Сегодня их связывали не только книги.       Когда мисс Кэтрин уснула, госпожа Брюс шепнула Якову:       — Я побуду с ней, ступай.       Яков кивнул и спустился в столовую, где на столе все еще лежала книга, которую принесла Кэтрин. Попавшие на обрез пятна крови впитались в страницы. Яков коснулся их указательным пальцем — перед его глазами возник господин Басс, пытающийся вырвать книгу из рук дочери, а она, в первую очередь думающая о чужой вещи, подставляет себя под град ударов. Жаль, книга не могла впитать в себя всю ее боль.       Оставив книгу на столе, Яков наконец вернулся в реальность и услышал из гостиной оживленную беседу Андрея, Романа и Елизаветы:       — Никак не ожидала такого от господина Басса… — сказала последняя.       — Хм, а я был уверен, — сказал Роман, — что он обязательно отличится!       — Поднять руку на дочь… — Андрей тяжело вздохнул. — Немыслимо!       — Чему удивляться? Говорят, он свёл свою жену в могилу.       — Андрей, это правда? — недоверчиво спросила Елизавета.       — Не знаю, — сказал Андрей. — Возможно. Насколько я знаю, у госпожи Басс было слабое здоровье.       — Говорю вам: это он её убил! — воскликнул Роман. — И Кэтрин скоро убьёт!       Яков больше не мог это слушать, поэтому вошёл в гостиную.       — Как она? — тут же спросил у него Андрей.       — Плохо.       — А ты? — спросил Роман.       Яков долго смотрел ему в глаза, прежде чем резко ответить:       — А я-то что?       — Не притворяйся, будто не знаешь.       — Роман, — строго сказал Андрей, — лучше помолчи.       — Ну а что он?       — Мне всё равно, — сказал Яков, стараясь придать голосу холодности.       Елизавета насторожилась:       — А что случилось?       — Ничего.       — Отец ударил его на тренировке, — выпалил Роман.       — Как? — Елизавета вскочила с места. — Яков!       — Ударил и ударил, — сказал Яков. — Что вы в самом деле раздуваете из мухи слова?       — За что?..       Роман только было открыл рот, чтобы ответить, как из холла донесся голос господина Басса:       — …боюсь, она натворит глупостей! Проводите же меня скорее к его высокоблагородию!       — Их высокоблагородие отлучились по неотложным делам, — извиняющимся голосом проронил слуга.       Андрей знаком показал детям оставаться в гостиной, а сам вышел к господину Бассу в холл.       — Приветствую, господин Басс. Чем могу быть обязан?       — Кэтрин! — воскликнул Басс. — Моя девочка! Она пропала!       — Успокойтесь, сэр. Ваша дочь в безопасности.       — Вы знаете, где она?!       Андрей, с трудом сохраняющий удивительную неприступность, ответил:       — Почему она сбежала?       Господин Басс что-то промямлил себе под нос, чего нельзя было разобрать, после чего всё-таки ответил:       — В общем, мы… повздорили. Эта упрямица меня совсем не слушается. Ах, да от этих женщин одни неприятности. Господь в отместку ниспосылает отцам дочерей, поверь на слово, Андрей. Лучше бы мне никогда не знать ее матери — такой же упрямой ослицы! Да кто давал этим женщинам право так с нами обращаться? Хозяйкою себя возомнила — обманывать меня! Ах, проклятые женщины…       — Разве это достойно настоящего джентльмена, — жёстко ответил Андрей (Яков представил, как при этом он нахмурил брови), — выражаться подобным образом о дамах?       Господин Басс снисходительно ухмыльнулся:       — Ах, молодость! Ты не знаешь, о чем говоришь, сынок. В силу молодости и неопытности, конечно. Вот будешь в мои летах, припомнишь ещё мои слова, припомнишь… Так что же там с Кэтрин? Где она, Андрей? Не сбежала ли она к любовнику? Если так, то я отрекусь от неё!       — Вы лжете, господин Басс!       Елизавета, Роман и Яков разом друг с другом переглянулись. Это была госпожа Брюс. Спустившись в прихожую, она продолжила:       — Вы знаете, почему Кэтрин сбежала.       — Она была здесь?! — вскричал господин Басс. — Где она?! Ответьте: где моя дочь?! Кэтрин! Кэтрин! Пустите же меня! Что вы себе позволяете?!       Роман осторожно выглянул из-за двери.       — Слуги, — шепнул он, — его едва удержали. Ну и толстяк же этот Басс!       — Она не хочет видеть вас, — сказала госпожа Брюс. — После того, что вы сделали.       — И она останется здесь до тех пор, — добавил Андрей, — пока не будет готова вновь встретиться с вами.       — Да как вы смеете ставить мне условия?! Вы насильно удерживаете мою дочь! Кэтрин! Кэтрин, отзовись!       — Мы вынуждены попросить вас покинуть наш дом, господин Басс, — сказала госпожа Брюс.       — Я не собираюсь принимать условий от женщины! — с отвращением выплюнул Басс. — Да еще и от истерички, навроде вас!       — Однако говорите на повышенных тонах вы, а не я.       Не успела госпожа Брюс договорить до конца, как до Елизаветы, Романа и Якова донеслись какие-то странные звуки. Не столько любопытство, сколько естественная реакция на переполох понудила их выглянуть в холл. И то, что они увидели, привело в замешательство каждого в равной степени. Согнутый пополам господин Басс стонал и держался за нос, слуги — пытались оттащить от него разъяренного Андрея.       — Только посмей еще отозваться о моей матери так же презрительно, мерзавец! Я тебя убью, жалкий, никчемный подлец!       — Ах ты дерзкий мальчишка!       Но господин Басс, уже замахнувшийся на Андрея и разгневанный не менее его, был вовремя остановлен подоспевшими слугами.       На следующее утро о том, что произошло в доме Брюсов уже знала вся слобода. Когда слуги уводили господина Басса прочь из особняка, кто-то услышал, как он клянет Андрея, а тот — кидается на него с кулаками. Разное судачили, но на сей раз сошлись во мнении, что Кэтрин сбежала из дома, потому что они с Андреем влюблены друг в друга. И как это обычно бывает, принялись перемывать бедной Кэтрин косточки. Про Андрея тоже говорили — называли коварным змеем, соблазнителем и ещё бог весть как, но больше гадостей говорили, конечно, про Кэтрин. К счастью, среди болтунов нашлись и хорошие люди, которые пришли поддержать Кэтрин. Всё-таки многие знали её взбалмошного отца и могли поручиться — она бы не сбежала просто так.       Среди таких было семейство Эдер. Как выяснилось, Урсула являлась близкой подругой Кэтрин, и когда появилась на пороге особняка, у Романа отвисла челюсть. Он и в покои Урсулу проводил и прощал ей все нежности в свой адрес.       — Благодарю за гостеприимство, душка. — Урсула потрепала Романа по голове и попросила оставить их с Кэтрин наедине. Роман едва на ногах держался, Яков испугался было, что не удержит его один, если он вздумает рухнуть в обморок, — Елизавета чуть свет убежала к подругам готовить печенье.       — За что же мне всё это? — сокрушалась тем временем мисс Кэтрин. — Скажи, милая подруга, за что же мир так несправедлив ко мне?       — Успокой свое сердце, дорогая Кэтрин, — сказала Урсула. — Обрати взгляд на меня: все считают меня глупенькой, хотя не знают по-настоящему. Некоторые до сих пор недоумевают, почему мы с тобою дружим. Никому и в голову не придёт, что я так же, как и ты, люблю читать, что часами готова обсуждать истории, которые мы с тобою так любим. В таких, как я, можно только влюбляться. — Урсула грустно вздохнула, но довольно быстро овладела собой: — Даже маленький брат Андрея влюблен в меня.       — «Маленький брат Андрея»?! — возмутился Роман.       Яков дернул его за рукав:       — Ш-ш!       — Раньше меня это оскорбляло, — продолжала Урсула, — но я научилась не обращать внимание на презрительные взгляды, потому что… это не имеет смысла. Пусть себе сплетничают, не все ли равно, что они скажут? Если все в жизни воспринимать подобным образом — не спать ночами да лить слёзы, — не останется времени на радости. А жизнь, как ты знаешь, и без того слишком слишком коротка, чтобы тратить её на пустые переживания о чьих-то осуждениях. Пусть считают меня легкомысленной, самое главное — я не такая, и знаю это.       Кэтрин горячо поблагодарила Урсулу; когда мальчиков позвали готовиться к открытию ярмарки, девушки еще говорили. Кэтрин было неудобно перед подругой — ради неё, та поступилась желанием посетить ярмарку.       — Что за веселье, — сказала Урсула, — если на ярмарке не будет тебя? Нет уж, я тебя не брошу, моя милая Кэтрин!       Спустившись в конюшню, где их уже ждал полковник, Яков готовился к худшему. На Принцессе ему выступать запретили, но ни с какой другой лошадью он не будет чувствовать себя так же уверенно и спокойно, как с ней. Ему даже не дали потренироваться перед выступлением.       — Хороший наездник справится с любым конем, — холодно бросил Якову полковник и приказал конюху привести подготовленных для мальчиков лошадей.       Очевидно, отец все ещё был зол на Якова за вчерашнее. Яков знал, что должен извиниться перед ним, но не понимал, в чём его вина. Если встать на защиту любимой лошади — дерзость и оскорбление, а не искренняя любовь и преданность, то он всем существом противился молить за такое прощение. Принцесса понимала его лучше, чем некоторые люди, и он был очень привязан к ней. Может быть, даже больше, чем к отцу, к которому следовало испытывать неприкосновенное благоговение. Который был родителем, но вместе с тем — господином. «Однако, — подумал Яков, — маменька тоже — госпожа, но всегда понимает и поддерживает меня».       Конюх вывел из конюшни под уздцы лошадь Романа и купленного недавно строптивого рысака. Конь был молод и неспокоен — стучал копытами, встряхивал головой и нетерпеливо пыхтел. Яков слышал, что его уже объездили, и он всенепременно справится с ним — полковнику назло.       Тем не менее на душе у него было неспокойно.       Прибыв на тренировочную площадку, мальчики обсуждали всё, что успели увидеть: сколько развлечений сулило предстоящее торжество! Яков немного отвлекся от мыслей об отце и от гадкого чувства вины, которое тот на него возложил, ведь здесь действительно было чем занять воображение. Шатры для аукционов, лотерей, театра и всевозможных призовых конкурсов, лотки со сладостями, игрушками и украшениями — всё пестрило, блестело и переливалось. Настоящая сказка.       Елизавета махнула им рукой, когда они проезжали мимо ее лоточка с печеньями, и пожелала удачи.       — Ты не придёшь? — спросил Яков.       — Конечно, приду! — сказала она. — Как не посмотреть на братьев? Девочки меня подменят.       — Удачи вам с печеньями, — сказал Роман. — Оставь и нам парочку!       — Оставлю!       Несмотря на то что открытие должно было вот-вот состояться, Роман увлек Якова в противоположную от тренировочной площадки сторону.       — Мы не успеем подготовиться, — сказал ему Яков. — Нужно хотя бы один круг сделать, чтобы…       — Брось! Мы каждый день усердно тренировались, и с закрытыми глазами все препятствия преодолеем. А как выступим, представь — ведь в очереди придется стоять на каждую игру!       Так они успели и кольца пометать, и посмотреть уморительную репетицию кукольного театра, и покачаться на исполинских качелях. Роман так сильно раскачивал Якова, что тот едва не улетел в небо. Дух захватывало.       И всё-таки не так сильно, как перед выступлением, когда у ограждения уже было не протолкнуться. В преддверии начала, дамы и господа нетерпеливо переговаривались между собой:       — Да когда же уже?       — Не терпится взглянуть!       — Ты за кого болеешь: за Роджерсона или Эдера?       — За Эдера! У него сестра — красавица!       — Да, Урсула хороша! Жалко, что дурочка.       — Как и все женщины.       — Да!       Яков так крепко сжал поводья, что костяшки пальцев у него побелели. Как же ему хотелось спрыгнуть с коня и разогнать этих неотёсанных болванов прочь. Но Яков отвел взгляд от болтунов и увидел в толпе отца, мать, Андрея и Елизавету в окружении знакомых лиц — господина Лефорта, господина Гордона, госпожи Бухгольц и многих других.       Госпожа Брюс улыбнулась и махнула им с Романом рукой, затем резко изменилась в лице. Яков насторожился — маменька смотрела на него! Сначала он не понял причины её недовольства — что он опять сделал не так? И только когда госпожа Брюс обратилась к мужу, указывая на рысака, понял: она возмущена тем, что Яков выступает не на Принцессе. Полковник что-то буркнул ей в ответ и отвернулся. Наверное, сказал, что не хочет сейчас ничего обсуждать. Госпожа Брюс смешалась; кажется, она и представить не могла, как ей удастся вернуть Якову Принцессу за столь короткий срок. При всём желании у неё ничего бы не получилось, потому что как раз в этот момент объявили о начале.       — Удачи. — Роман хлопнул Якова по плечу.       — И тебе.       До начала Яков ещё переживал — казалось, сердце выпрыгнет из груди, он просто не выдержит натиска сотен глаз, жадно направленных на него, и обязательно сорвется на самом сложном препятствии — высотной крестовине, — но пути назад не было. Потому и волнение осталось позади. Впереди маячило только успешное завершение дебюта. Конь хоть и был непослушным, но первые три препятствия прошёл блестяще. Яков боялся, что он начнёт сопротивляться, но конь был достаточно выносливым и прытким, чтобы высоко перепрыгивать через жерди и не останавливаться даже на самых сложных барьерах.       Правда, с Принцессой, которая проходила через эти барьеры каждый день и в которой Яков был полностью уверен, никогда бы не оступилась, никогда бы не сбила ни одного бревна. Рысак сбил, понудив Якова растеряться, почувствовать себя скованно ненадежно. Толпа ахала и разочарованно вздыхала.       Однако на самом сложном препятствии рысак споткнулся о крестовину и перелетел через нее, рухнув на землю. Яков вылетел из седла и ударился о ограждение грудью. Он потерял сознание, когда перелетел через забор и ударился головой.       Яков очнулся от боли. Такой острой и пронизывающей, какой прежде ещё никогда не чувствовал.       Он полусидел, полулежал в своей постели, а над ним стояло около дюжины человек. Первого он заметил господина Блюментроста, за его спиной — госпожу Брюс, полковника, Андрея, Елизавету, Романа, Кэтрин, Урсулу, господина Гордона и Лефорта…       Блюментрост попросил Якова не делать резких движений. Но Яков всё-таки застонал и схватился за бок.       — Теперь тебе следует поберечь себя, — сказал Блюментрост, доставая из своего сундучка пузырек с каким-то тёмным лекарством. — Это для снятия боли. Горькая трава, но действенная. Да, сынок, придётся поберечься… — Блюментрост виновато опустил глаза, вздохнул и, почмокав губами, так же виновато продолжил: — Ну что поделать? Через месяц-другой уже побежишь, но вот седло… про поездки верхом придётся забыть. Но не огорчайся раньше времени — всё вскоре заживёт, да, заживёт…       — Господин Блюментрост, — спросила госпожа Брюс не своим голосом, — вы уверены?..       — Да, госпожа Брюс, ребра сломаны, это — не просто ушиб. Также — оберегайте его от нагрузок, всё-таки голова пострадала не меньше остального…       — Возблагодарим Бога, — обратился к матери Андрей, — что брат жив, маменька!       Госпожа Брюс всплеснула руками, губы у неё задрожали. Полковник было протянул к ней руки, чтобы обнять, но она отстранилась…