Мы были

Яков отказывался верить в то, что это происходит с ним. Роман так часто убеждал его, что с тихонями, вроде него, не случается ничего дурного, что Яков уверовал в свою неуязвимость. Кто же мог подумать, что он оступится в том, что делал успешно много-много раз?       Яков и раньше падал с лошади, но обычно это происходило не так болезненно. Он либо срывался с седла перед ней, либо — падал под неё. В таких случаях следовало вовремя откатиться в сторону, чтобы лошадь тебя не затоптала. А тут… можно ли сказать, что Якову повезло?       Противное лекарство господина Блюментроста ненадолго сняло боль. Даже несмотря на то что он находился в состоянии покоя, она пронизывала грудь изнутри — словно некто режет её маленькими ножичками. Теперь даже чихнуть было пыткой.       Что же до головы, то она просто сводила Якова с ума — кровь пульсировала в глазах, желая исторгнуть их из глазниц. Головой он старался лишний раз не шевелить. Ко всему вышеперечисленному она ещё и кружилась — так сильно, что когда господин Блюментрост попросил его ответить, сколько пальцев он показывает, Яков сказал, что видит четыре, хотя господин Блюментрост показывал два.       — Что люди говорят? — спросил Яков, когда взрослые спустились на первый этаж и наконец оставили детей наедине. — Боже, отныне никаких соревнований в следующем году! Надо же было так опозориться!       Елизавета и Роман переглянулись.       — Никто не считает случившееся позором, — сказал последний. — Ты же едва не погиб, все страшно перепугались!       — Господин Блюментрост сказал, — добавила Елизавета, — что кости быстро срастутся; потерпи месяц, а потом…       — А потом еще полгода затворничества! — воскликнул Яков. — Что, если я больше никогда не смогу сесть в седло?       — С чего бы это? — Роман нахмурился. — Кто не ломал рёбер? Тем более возраст у тебя еще юный — всё быстро заживет, и садись, куда хочешь.       — Мы с маменькой места себе не находили, — сказала Елизавета. — Пока ты не очнулся, она сама едва от страха не умерла.       — А отец? — спросил Яков.       — Он тоже переживал, — сказал Роман. — Кажется… он пожалел о том, что между вами произошло. Знаешь, когда человек находится между жизнью и смертью, уже не до шуток.       — Выходит, он уже не злится на меня? — спросил Яков.       — Нет, конечно, — ответила Елизавета. — Вам надо поговорить.       — Я был груб с ним…       — Но это не значит, что он должен был поднимать на тебя руку. Это запрещено.       — Елизавета, ты не понимаешь…       — Я понимаю. Тебе неловко думать об этой беседе, однако чем копить обиду, лучше всё выяснить раз и навсегда. И тебе и ему так будет спокойнее. Вы же родные люди.       Яков перевел взгляд на Романа в поисках поддержки, но тот лишь пожал плечами:       — Ну а что ты на меня смотришь? Я с ней согласен.       — Папенька — не чудовище, — сказала Елизавета. — Он тебя выслушает.       — Он накричал на меня за то, — сказал Яков, — что я явился на тренировку на Принцессе. Сказал, что я обязательно опозорю его на выступлении, потому что Принцесса — старая. Сомневаюсь, что он меня выслушает.       Елизавета понурила голову.       — Думаю, то, что с тобой случилось, изменило его. Он чувствует свою вину.       — Если бы не он, — в сердцах выпалил Яков, — ничего бы этого не было!       Елизавета и Роман выглядели растерянными. Даже между собой они никогда не говорили о родителях плохо.       — Тебе, — неуверенно проговорил Роман, — нужно отдохнуть, прийти в себя…       — Мне уже ничего не нужно! Я опозорен на всю слободу! У меня сломаны ребра, на лбу — здоровенная шишка, я прикован к постели до конца лета, зато все вышло так, как он хотел!       Яков спрятал лицо в ладонях и застонал.       — Даже опытные наездники иной раз оступаются, — сказал Роман. — А то, что так случилось… нам с Елизаветой искренне жаль.       — Всё, чего я хотел, — сказал Яков, — это успешно выступить, а вместо этого стал посмешищем! Идите, оставьте меня одного…       — Ну нет, — сказала Елизавета. — Мы не бросим тебя одного в таком состоянии.       — Оставьте меня, — повторил Яков. — Вы хорошие друзья, лучшие, и я вам за всё благодарен, но сейчас мне хочется побыть одному.       Елизавете и Роману очень хотелось поддержать Якова; уходя, они чувствовали себя так, словно оставляли его в большой беде. Но если человек о чём-то просит, значит — нужно принять его просьбу и не настаивать на своём. Нет — значит, нет.       Но Елизавете и Роману не стоило так беспокоиться, потому что почти сразу после их ухода, к Якову пришла Кэтрин.       — Мне очень жаль, — сказала она, присаживаясь рядом. — Этого не должно было случится.       — Благодарю вас за сочувствие, мисс Кэтрин. Мы каждый день тренировались, я думал, что справлюсь…       — Главное — не вини себя. И не думай, что всё могло бы сложиться иначе. Так будет только хуже. Знаю: такое сложно принять, но тебе станет легче, поверь.       Яков кивнул. Действительно — времени вспять не обернёшь. А продолжать отрицать, плакать и гневаться — бессмысленно. Будет только хуже.       Кэтрин взяла с прикроватного столика книгу.       — «История жизни пройдохи по имени Дон Паблос», — прочитала она, улыбнувшись. — Франсиско де Кеведо. Он был великим испанским писателем и поэтом. Как тебе «Жизнь пройдохи», нравится?       Яков пожал плечами.       — Пока не знаю, я только начал.       — Хочешь, я почитаю тебе?       — Было бы здорово! — Яков просиял было, но вспомнил, что Кэтрин это может быть неудобно — её собственные раны ещё не зажили, поэтому поспешил исправиться: — Если вам это не будет затруднительно.       — Нисколько. Ты же знаешь, что для меня чтение как второе дыхание. И мне и тебе нужно отвлечься.       — Тогда давайте хотя бы с самого начала, чтобы и вы насладились историей целиком.       — Я её уже читала, так что могу начать с любого места.       — Хорошо. — Яков улыбнулся.       Устроившись поудобнее, он приготовился слушать. Из-за сотрясения господин Блюментрост запретил Якову читать, соответственно — о книгах пока следовало забыть. Если бы мисс Кэтрин не предложила ему почитать, он бы здесь совсем сошёл с ума. А как она читала! Слушая её, Яков представлял всё так красочно, как если бы сам являлся героем книги. Отвлечься от столь вдохновенного повествования оказалось крайне нелегко. Кэтрин была похожа на актрису — она мастерски меняла голос, с лёгкостью и чувством переходя от меланхолии к унынию, от бодрости к печали.        «Знал бы только господин Басс, — подумал Яков, — каким исключительным талантом обладает его дочь!» А впрочем, если бы даже и узнал, что бы это изменило? Такие люди, как Басс, отказываются принимать в своих детях таланты, которые по каким-то причинам им не нравятся или которые они считают пустяковыми, тогда как для ребенка его любимое занятие — весь мир. Почему-то некоторые родители думают, что ребенок — их прямое отражение, они не хотят принимать, что дети — личности со своими мечтами и желаниями. Отдельные от родителей и их грёз.       Якову было очень обидно за Кэтрин. Да и за себя — тоже.       Он не заметил, как погрузился в сон. Наверное, это случилось, когда Кэтрин понизила голос и он стал совсем тихим и убаюкивающим. В другое время Яков, конечно, не уснул бы, а только в нынешних обстоятельствах, возможно, проспал бы ещё час, если бы не легкое прикосновение к руке.       Яков открыл глаза — вместо читающей Кэтрин у изголовья, встретился взглядом с полковником. Это он держал его за руку.       С трудом сев, Яков почувствовал острую боль в груди. Полковник помог ему устроиться, подложил под голову подушки и снова взял за руку.       — Я знаю, — сказал он так мягко, как никогда прежде не обращался к Якову, — то, что я сделал, было глупо и жестоко. Я поступил так, как мне хотелось бы, чтобы никогда в своей жизни не поступил ты. Я позволил себе думать о ком угодно, но не о тебе и твоих чувствах. И вот что из этого вышло… — Полковник так тяжело вздохнул, как будто это у него были сломаны ребра. — Извини меня, Яков. Извини, что сделал тебе больно и возложил на тебя вину за то, в чём ты не был виноват. Я не должен был так поступать.       Яков растерялся. Услышав слова извинения, которые, он думал, никогда от отца не дождется, почувствовал облегчение. Освобождение из плена обиды и злости.       — Сэр, — сказал Яков, сжимая руку отца, — и вы извините меня — мне очень стыдно за своё поведение.       Полковник наклонился вперёд и осторожно обнял Якова за плечи.       — Стыдно быть бесчувственным, грубым и жестоким. Стыдно обижать слабых и не признавать своей вины. Ты любишь Принцессу и не видишь её старой. Мне следовало догадаться, что ты пожалуешь в тот день на ней.       Яков опустил голову.       — Принцесса всегда любила тебя, — продолжал полковник. Губы его тронула ностальгическая улыбка. — Когда ты был ещё совсем маленьким, она так бережно относилась к тебе, словно понимала — эту кроху нужно оберегать. Мы и посадили-то тебя на неё только потому, что были уверены — она не подвергнет тебя опасности. Принцесса стала спокойнее с твоим появлением; она будто хочет быть похожей на тебя. Её преданность восхищает, как и твоя любовь к ней.       В продолжении всего рассказа, Яков тоже улыбался. Принцесса занимала особое место в его сердце. Если ко всем своим любимицам он испытывал отеческую любовь, то к Принцессе — почтительную. Веснушке был едва ли месяц от роду, когда Яков нашел ее в саду, Крошка — напоминала брошенную и несчастную сиротку, а Принцесса была похожа на бабушку. Спокойную, медлительную и всегда готовую выслушать.       Иногда Яков приводил Принцессу на бережок Яузы и они ложилась на траву в тени большого дерева. Он гладил лошадь по широким бокам, целовал в нос и давал слизать с ладони нарезанную кружочками морковку, потом — обязательно что-нибудь ей рассказывал. Принцесса с таким интересом внимала ему, что иногда у Якова не оставалось сомнений — она его понимает. Даже когда разговор заходил о математике, глаза у неё становились очень умными.       Якову было очень горько думать о том, как сейчас хорошо девчонкам и мальчишкам на ярмарке. Как они там веселятся: соревнуются в метании колец, пробуют яблоки в карамели, потягивают холодный чай со сливками, смотрят уморительную постановку кукольного театра, качаются на исполинских качелях в вечерней июльской прохладе и чувствуют себя такими свободными и счастливыми, какими они чувствовали себя с Романом перед выступлением.       Из-за случившегося они с Елизаветой тоже были вынуждены покинуть ярмарку.       — Я так виноват перед вами, — сказал им Яков. — Из-за меня вы…       — Можно подумать, — перебил его Роман, — ты бы остался и продолжил веселиться, если бы один из нас попал в беду!       Яков согласился с этим вполне себе весомым аргументом. Елизавета принесла им с Романом обещанные печенья, которые они с удовольствием между собой разделили. Андрей и Кэтрин, тоже пожаловавшие навестить Якова, сказали, что не пробовали ничего вкуснее. Елизавета заметно приободрилась. Печенья и впрямь вышли чудесными.       Затем в комнату вошла госпожа Брюс и сообщила Якову, что на время его переместят в гостевые покои на первом этаже. Господин Блюментрост прописал ему ежедневные прогулки, не станет же он каждый день преодолевать сотню высоких ступеней на второй этаж — словом, излишние нагрузки сейчас были для него крайне нежелательны.       Когда и госпожа Брюс помогла ему устроиться в постели, он спросил:       — Что будет с мисс Кэтрин, маменька?       — Она может оставаться у нас столько, сколько пожелает, — ответила госпожа Брюс. — Для неё двери нашего дома всегда открыты.       — Господин Басс никогда не примет её такой, какая она есть?       — Чужая душа — потёмки.       — Он был так жесток с ней.       — Я знаю, сынок. Но изменить господина Басса мы не в силах. Зато — в силах помочь Кэтрин и обеспечить её безопасность. Я уверена: господину Бассу вскоре придётся столкнуться с непростым выбором — навсегда лишиться дочери или принять её увлечение.       — И что же он выберет?       — Этого я не могу сказать.       — Маменька, а ведь мисс Кэтрин владеет удивительным талантом. Она читала мне — с таким чувством, с такими эмоциями! Я попрошу её почитать и вам завтра.       Госпожа Брюс улыбнулась.       — С удовольствием её послушаю.       На следующий день Кэтрин сама пришла почитать Якову. Госпожа Брюс тоже находилась в покоях — сидела в кресле возле окна и вышивала.       — Я не помешаю вам, госпожа Брюс? — смутилась было Кэтрин, но госпожа Брюс сказала:       — О, нисколько, милая! Я буду только рада, если ты почитаешь нам и разбавишь тишину своим приятным голоском.       Яков боялся, что Кэтрин не сможет сосредоточиться при маменьке, но она довольно быстро вошла в раж. Казалось, для неё не существует никого на свете, кроме книги. Пока глаза жадно бегают по строчкам, пока буквы складываются в слова, слова — в предложения, а предложения — в историю, Кэтрин живет и по-настоящему наслаждается жизнью.       Яков и не заметил, как госпожа Брюс отложила вышивку в сторону, а в покоях уже было не протолкнуться: Елизавета присела на краешек кровати, Роман — растянулся на животе рядом с ней и подпер руками подбородок, Андрей и полковник — устроились на софе, Софи — встала у двери, да так и осталась стоять с медным подносом в руке. Даже Веснушка пришла. Но не за тем, чтобы послушать — просто она не любила находиться в одиночестве.       Когда же Кэтрин решила сделать небольшую паузу, обнаружила, что в покоях почти весь особняк. В глазах её, полных искреннего изумления, читался вопрос: «И давно вы все здесь?» Однако она его не озвучила.       Вопреки воцарившейся тишине, Роман, оглядев простодушным взглядом собравшихся, сказал:       — А что дальше будет?       — Если я расскажу, — сказала Кэтрин с улыбкой, — вам будет не интересно слушать дальше.       — Кэтрин, — сказала госпожа Брюс, — ты прирожденная чтица. Тебе следует декламировать для более обширной аудитории.       — О, благодарю вас, госпожа Брюс, однако… раньше у меня не было ни единого слушателя. Читать для вас и вашей семьи — большая честь для меня.       — Ваш отец должен узнать о том, каким талантом вы обладаете, — сказал Андрей. — Быть может, тогда его гнев сменится на милость?       При упоминании господина Басса, лицо Кэтрин помрачнело.       — Смилуйтесь, господин Инглис! Ему не за чем знать…       — Не пропадать же таланту! — сказал Роман. — Я будто побывал на постановке!       — Да, — поддержала его Елизавета. — Вы были просто невероятны, мисс Кэтрин!       — В конце концов, — сказала госпожа Брюс, вставая с кресла, — это не простое увлечение. Это может стать твоей работой. У нас много стариков в слободе, которые уже давно перестали видеть и которым просто необходим свой чтец.       — Вы так считаете? — с надеждой в голосе спросила мисс Кэтрин.       — Более того, дитя моё, я считаю, что тебе необходимо отстаивать свои интересы. Господин Басс поступил ужасно, но Андрей прав — он должен хоть раз услышать тебя, чтобы понять, за что ты борешься. Чтобы понять, как сильно ошибался. Пригласим не только его, пусть здесь соберутся наши друзья, чтобы поддержать тебя. Они останутся под большим впечатлением. Но все это — только тогда, когда ты сама будешь готова, Кэтрин. Никто не станет принуждать тебя ко встречи с господином Бассом насильно. Ты всегда желанная гостья в нашем доме!       Госпожа Брюс протянула к мисс Кэтрин руки и они обнялись.       — Я готова, госпожа Брюс, — прошептала Кэтрин. — Благодарю вас за такую возможность…       Через пару дней Якову разрешили совершать небольшие прогулки по саду. Елизавета и Роман всегда составляли ему компанию. Они поддерживали Якова и делали вид, словно испытывают большое удовольствие от этих смехотворных получасовых прогулок. Всё это, чтобы ему не было обидно, конечно же (отныне Елизавета и Роман не покидали особняка без острой на то необходимости). И пусть подобная жертвенность с их стороны казалась госпоже Брюс весьма благородной, ей было жаль, что они не пользуются возможностью насладиться долгожданными деньками лета, которое всегда так быстро заканчивается. Поэтому она давала им разные поручения, которые им приходилось неукоснительно выполнять. Например, перед собранием госпожа Брюс попросила Елизавету и Романа собрать корзинку полевых цветов для украшения залы и разослать приглашения на выступление Кэтрин.       — Госпожа моя, — возмутилась Софи, — да за что же вы детей мучаете? На что вам мы, слуги?       — Всё в порядке, Софи, — сказала госпожа Брюс. — Я ценю твоё стремление помочь, но дети справятся.       До собрания оставалось всего ничего. Яков очень волновался за Кэтрин — что, если господин Басс откажется прийти? Или придёт и устроит скандал?       — Мы не дадим мисс Кэтрин в обиду, — уверяла его госпожа Брюс. — Не думай о плохом.       — Маменька, — сказал Яков, — я вдруг вспомнил кое-что… Как вы относитесь к мисс Эдер?       — К мисс Эдер? Замечательно отношусь. Урсула умная и добродетельная девушка.       — О ней говорят так много гадостей.       — Она красива и мила — этого достаточно, чтобы развязать сплетникам языки. Что ж? — Госпожа Брюс остановилась и, поставив руки в боки, сказала: — Думаю, следует сменить путь.       — Сменить путь? — не понял Яков. — Но в саду больше некуда пойти, кроме этих двух тропинок.       — Даже прогулки по саду могут быть веселыми.       Госпожа Брюс подмигнула Якову, и они направились в сторону сарайчика, где временно пребывала Крошка.       — Признаков болезни нет, — сказала госпожа Брюс. — Следует выпустить её.       Яков так обрадовался, что чуть не подпрыгнул, но вовремя себя остановил.       — Спокойнее, — сказала госпожа Брюс, — ни то я пожалею о своем решении.       Когда они наконец дошли до сарайчика и выпустили Крошку, та боязливо озиралась по сторонам и норовила юркнуть обратно в своё тёмное убежище. Сколько бы госпожа Брюс её не подзывала, Крошка лишь прижималась к земле и робко виляла хвостом: мол, не обижайте меня, я хорошая.       — Мне её так жалко. — Яков вздохнул. — Крошка, иди сюда, не бойся! Не хочет. В прошлый раз она дала себя даже на руки взять. В чем же дело?       — Ловцы очень испугали её в тот день, а тебя — она знала. Быть может, меня боится? Давай попробуем чем-нибудь её приманить.       И правда — стоило госпоже Брюс отлучиться в дом за угощением, Крошка бесстрашно приблизилась к Якову, дала себя погладить и даже улеглась на спину, чтобы он почесал ей животик. Крошка была очень доброй и трусливой собакой. Когда госпожа Брюс вернулась, та предпочла спрятаться у Якова за спиной, вместо того, чтобы, подобно почти всем собакам, облаять незнакомку. Однако госпоже Брюс быстро удалось завоевать доверие Крошки. Она обращалась с ней очень ласково и осторожно, так что Крошка довольно скоро поняла: этой женщине можно доверять.       Оставив её привыкать к просторам сада, госпожа Брюс и Яков вернулись в дом — через пару часов состоится собрание, следовало тщательно подготовиться к приходу гостей.       — Вы уже выбрали, что будете читать, мисс Кэтрин? — спросил Яков не из праздного любопытства, но чтобы хоть немного отвлечь Кэтрин от беспокойства.       — Да, выбрала, — ответила она, рассеяно расхаживая по комнате. — Почитаю «Тартюфа», эта пьеса мне очень нравится. Мы как-то читали её с Урсулой… — Тут мисс Кэтрин остановилась и задумчиво улыбнулась: — Поделили между собою роли и читали вместе. Это было удивительно весело. Мы всегда так делаем, когда читаем пьесы.       — Мисс Эдер будет очень рада, если вы прочтете вашу любимую пьесу.       — Да, я тоже так думаю.       — Только не волнуйтесь так. Поверьте: вы превосходно декламируете.       — Но я никогда ни перед кем не выступала…       — Почему же? А в тот день, когда судили Андрея в доме господина Лефорта? Вы ведь отлично выступили.       — О, благодарю тебя за поддержку, милый Яков, но… ах, как мне страшно!       — Мы всегда поддержим тебя, дорогая подруга!       В комнату вошла Урсула Эдер — как всегда, прелестная, с завитыми волосами и в новом платье.       — Урсула! — Кэтрин обняла подругу за плечи. — Что ты здесь делаешь так рано? Собрание состоится в восемь часов.       — Я не могла оставить тебя одну в такой день.       — Добрый день, мисс Эдер, — сказал Яков.       — Здравствуй, душка! Тебе уже легчает?       — Благодарю, мне уже гораздо лучше. Даже гулять разрешили.       — Чудно! Я молюсь о тебе каждый день. Ты просто обязан выздороветь до сентябрьского пикника. В этом году у вас с братом и сестрой будет самый красивый воздушный змей.       — Думаю, мы сделаем к сентябрю нового, тот уже порядком истрепался.       — Что ж? Не сомневаюсь, что и запланированный змей по своей красоте не уступит предыдущему.       Яков еще раз поблагодарил Урсулу и подумал, что никогда раньше с ней так долго не разговаривал.       — Что, если я запнусь? — между тем продолжала волноваться Кэтрин. — Что будет со мной, Урсула? Я опозорюсь!       — Никто не читает с таким энтузиазмом, с каким погружаешься в историю ты.       — Но как же справиться с волнением?..       — Легко, дорогая! Я займу место в первом ряду. Как только почувствуешь себя дурно — обрати взгляд на меня; я улыбнусь тебе — и ты продолжишь.       — Быть может, — сказал Яков, — вам выступить вместе?       Кэтрин и Урсула синхронно обернулись на него.       — Вместе? — переспросила последняя. — Что ты, душка? Я не умею читать с таким же исключительным выражением, как Кэтрин. Во время чтения я всегда мямлю себе под нос как дурочка. Если бы я читала тебе, ты бы умер от тоски.       — Тебе так только кажется, — обратилась к ней Кэтрин. — Возможно, мы не замечаем в процессе, какие на самом деле способные и звучные. Если бы госпожа Брюс не предложила мне выступить, я бы никогда не узнала, что обладаю каким-то талантом. К тому же — читать одной за дюжину лиц мне будет трудно.       Урсула растерялась.       — Да вы что? Ведь я…       — Ты и не заметишь никого вокруг. Просто будем читать, как читаем с тобою всегда. Пусть узнают, что моя дорогая Урсула Эдер — не только самая красивая девушка в слободе, но еще и самая талантливая!       Яков был рад, что Кэтрин уговорила Урсулу выступить вместе. Возможно, если бы об Урсуле не ходило так много дурных сплетен, он бы и не догадался предложить им с Кэтрин пойти на сей смелый шаг. Вдвоем им — весь мир был не страшен. Так неужели парочка соседей их смутит?       А только Яков не ожидал, что гостей пожалует так много. Всем просто не хватило стульев!       — Я слышала, — шепнула Якову Елизавета, — какой-то мальчишка сказал, что уговорил родителей прийти, только чтобы не упустить позора нашей бедной мисс Кэтрин! А ведь мы с Романом даже не приглашали сюда их семью! Особняк превратился в проходной двор.       — Урсула Эдер будет выступать вместе с мисс Кэтрин.       — Что?!       — Я предложил, а мисс Кэтрин ее уговорила.       — Да ты что, Яков?! Теперь точно жди беды!       — Урсула справится, — твердо сказал Яков. — Вот увидишь, сплетники сегодня же замолкнут.       — Аминь.       — К слову, ты не видела господина Басса?       — Он пришёл, — сказал Роман, наклонившись к ним с Елизаветой. — Вон там, у входа трется точно побитая собака. Всё на Андрея озирается, а тот — как ни в чем не бывало, будто вовсе не заехал ему по его жирной морде!       — Ш-ш-ш! — Елизавета дернула Романа за рукав. — Ты что, услышат!       — Ладно-ладно! Скажите лучше: это правда, что Урсула будет выступать вместе с Кэтрин?       — Правда, — ответил Яков. — А что, слухи об этом уже разнеслись?       — Лесной пожар, кажется, медленнее захватывает новые области.       Роману пришлось устроиться рядом с ними на полу, потому что гости всё пребывали. В зале уже было не протолкнуться. Вскоре и Елизавете пришлось уступить место госпоже Бухгольц.       Отовсюду на них лились нескончаемым потоком десятки разговоров: кто-то жёстко критиковал «сборище» и называл его «срамным» (видимо, сторонники господина Басса, для которых выступление двух девушек являлось чем-то непристойным), кто-то пришёл посмеяться, кто-то — поддержать. Среди всего этого неумолчного гвалта, Яков услышал голос отца:       — Прежде чем судить, послушайте.       Перед выступлением Кэтрин и Урсула разделили персонажей между собой и успели порепетировать. Урсула, благодаря тоненькому голоску, читала не так громко, как Кэтрин, но с не меньшим энтузиазмом, поэтому ей отдали все женские роли. Соответственно, Кэтрин взяла себе мужские.       Гости были очарованы этим невероятным перевоплощением: до этого все считали Кэтрин тихоней и скромницей, а Урсулу — дурочкой и гордячкой. Даже те, кто пришёл лишь потешиться над девушками, замолкли. Смеялись только тогда, когда в самой пьесе происходило что-то смешное, а смешного там было очень много. Но отыграть это так, как удалось Урсуле и Кэтрин — стоило наивысшего умения и мастерства. Но особенно — большой любви к литературе.       После выступления, гости не спешили покидать особняк. Кэтрин и Урсула находились в центре внимания и отовсюду получали красноречивые похвалы. Их поздравляли, сулили большое будущее и называли настоящими актрисами. Нашлись и те, кто позавидовал девушкам и посчитал нужным дать им несколько советов, которые они послушно выслушали, но сразу же забыли.       Кэтрин безрезультатно пыталась высмотреть в толпе отца, но тот покинул особняк, едва выступление началось. Она чувствовала себя и самой счастливой и самой несчастной в одночасье. Отец не принял её. Не захотел отделиться от бремени предрассудков и извиниться перед дочерью за то, что сделал. Ему было всё равно, что она чувствует, что любит и к чему стремится. Главным оставался он сам — он и его желания.       — Не расстраивайтесь, мисс Кэтрин, — сказал Яков, когда они вышли в сад. — Вы замечательно выступили, гости остались под большим впечатлением.       — Благодарю, Яков, но мне хотелось бы, чтобы он сейчас был здесь, и вместе со всеми нами радовался нашему успеху.       — Быть может, ещё всё изменится? Быть может, вскоре он поймёт, что был не прав?       — Я буду надеяться на это.       На следующий день к Кэтрин пожаловал господин Миллер. Им с женою так понравилось выступление, что они пригласили Кэтрин к себе, чтобы она читала их детям. Потом заглянул пастор Фогель, предложив Кэтрин почитать для ветеранов, которые находились в госпитале на попечении прихода. А после него явилась вдова Джилсон — её бедная матушка уже почти ослепла, не соблаговолит ли Кэтрин переехать к ним, чтобы каждое утро и вечер проводить у её изголовья? Кэтрин с удовольствием приняла все предложения, и сегодня же переехала, горячо благодаря семью Брюсов за радушие и доброту.       Она часто наведывалась в особняк и была здесь желанной гостьей. В один из визитов с нею пришла и Урсула. Она поблагодарила Якова за то, что он предложил ей выступить вместе с Кэтрин в тот день. Если бы не он, её жизнь никогда бы не стала такой весёлой — ей тоже поступило очень много предложений о работе чтицы. Что же до самого Якова, то он не считал себя таким уж героем, каким его считали девушки. Он сделал то, что должен был.       «Какой я герой? — простодушно думал Яков. — Если бы не сломал рёбра, Кэтрин не стала бы мне читать…»       — Я горжусь тобой, — сказал Якову полковник, когда они прогуливались по саду. — Ты поддержал мисс Эдер, тогда как каждый был готов осудить её. Ты не согласился с мнением большинства, но думал своей головой. У тебя большое и справедливое сердце, Яков.       — Благодарю, сэр, но я не сделал ничего такого, за что бы меня следовало столь горячо и часто поощрять. Мисс Эдер незаслуженно обижали долгие годы. Надеюсь, что теперь у неё всё будет хорошо.       — Не сомневайся. — Полковник улыбнулся Якову. — Не желаешь проведать Принцессу? Уверен, она будет рада твоему визиту.       — С большим удовольствием, сэр!       — Тогда — пойдем.       — Сэр?       — М?       — А это правда, что я больше никогда не смогу сесть в седло?       Полковник нахмурился.       — Кто тебе такое сказал? Как только кости срастутся, сможешь снова ездить верхом.       — Правда? А я уже было отчаялся. Но до соревнований в следующем году меня теперь точно никогда не допустят…       — До них же ещё целый год! Потренируешься — и выступишь.       — Надо мной станут смеяться. — Яков грустно вздохнул. — Только и будут ждать от меня очередного поражения.       — Ты справишься. И докажешь, чего на самом деле стоишь.       «Как Кэтрин и Урсула», — подумал Яков. И улыбнулся своим мыслям.       Всё-таки жить с надеждой приятнее, чем без неё.       Вилим Брюс прибыл в Россию в августе 1647 года. Отношение к иностранцам в России было тогда в наивысшей степени презрительным и совсем уж нерадушным. Их оставляли без содержания и долго не могли определить на службу, пока они не подали царю челобитную. На иноземцев смотрели как на наемников, были с ними грубы, лживы, жестоки и «мнили себя выше всех прочих народов», как пишет в своих «Дневниках» Патрик Гордон о русских.       Несложно представить, с какими трудностями столкнулся Вилим Брюс — тогда еще поручик. Чтобы дослужиться до полковника ему потребовались долгие семнадцать лет военной службы и непосредственное участие в войнах.