Мы были

Яков попросил Романа принести ему какую-нибудь книгу из библиотеки. Под словом «какую-нибудь» Яков имел в виду приключенческий роман или смешную пьесу, Роман же решил, что «какая-нибудь книга» это, конечно же, любая, какая попадётся под руку. Таким образом Якову достался Мишель де Монтень и его «Опыты», ничего общего не имеющие с развлечением. Однако он стал читать и книга показалась ему не такой уж и скучной. Пока Елизавета и Роман бестолково уничтожали на шахматной доске пешки друг друга, он зачитывал им всякие любопытные места.       Алексей помог им поставить палатку, поэтому теперь они весь день напролёт проводили в саду под прохладной сенью шатра на принесённых из дома подушках и одеялах.       — Что-то у меня разболелась голова, — страдальчески сказала Елизавета. — Схожу в дом за водой.       — Быть может, — спросил Роман, — тебе остаться там?       — Нет-нет, я сейчас вернусь.       Елизавета вяло сунула ноги в туфельки и покинула палатку. Роман лениво растянулся на животе и посмотрел на Якова.       — Что-нибудь ещё вычитал? Или тебе принести другую книгу?       — Нет, — сказал Яков. — Я нашёл кое-что весьма занимательное.       — Что же?       — Смотри, что пишет Монтень: «существуют люди, на которых лишь внимание со стороны медицины уже действенно».       — И что это значит?       — Это значит, что человек может выздороветь сам, если только поверит, что лечение ему помогает.       — То есть?       — Знаешь о врачах-шарлатанах?       — Ну. — Роман подтянулся на локтях.       — Когда страждущие обращаются к ним за помощью, они дают им какую-нибудь бесполезную пилюлю — и те всё равно исцеляются, потому что верят в чудодейственные свойства этой пилюли, понимаешь?       — Да ну?       — Да. Как наше сознание на самом деле удивительно!       — А давай проверим?       — Как?       — Елизавета сказала, что у неё болит голова. Ты притворишься, что приготовил для неё матушкин чай от мигрени, но на самом деле дашь ей простую воду.       — Она же всё поймёт.       — Ты скажешь, что добавил в чай специальную сыворотку, которая устраняет запахи и меняет цвет на прозрачный.       — Елизавета нам не поверит…       — А вдруг поверит?       И они отправились вслед за Елизаветой в дом, откуда она уже собиралась выходить. Мальчики задержали её на пороге.       — Постой, — сказал Яков, — нам нужно вернуться и приготовить для тебя лекарство.       — Какое ещё лекарство? — удивилась Елизавета. — Я в порядке.       — Ты же говорила, что у тебя голова болит.       — Да, но это не повод…       — Да ты что, сдурела? — перебил её Роман. — Это может быть что угодно — даже солнечный удар!       — Да, — подтвердил Яков, — терпеть головную боль ни в коем случае нельзя. Пойдём, — он взял Елизавету под руку — я приготовлю тебе чай от мигрени.       — А я посижу с тобой в гостиной. — Роман взял Елизавету под руку с другой стороны. — Нам нужна здоровая сестра, а не болезная лягушка.       — Это очень мило с вашей стороны, — торопливо проговорила Елизавета, — но неужели я так плохо выгляжу?       — Да ты серая, как смерть!       — Думаешь, — сказал Яков, — мы напрасно забеспокоились?       — Ах, — сказала Елизавета, — а ведь и правда, я чувствую себя такой слабой…       Пока Роман занимал Елизавету всякой болтовнёй, Яков отправился в кухню и стал ждать. На приготовление чая у него обычно уходило пять минут, поэтому пришлось употребить это время на беседу с поваром — господином Поупом. Несмотря на то что профессия его располагала к большим количествам дегустаций, он был худ и бледен.       Господин Поуп нашёл, что это весьма находчиво — превратить пустышку в лекарство. Он всегда поддерживал ребят с большим энтузиазмом.       — Но если всё-таки не получится, — назидательно сказал он, ловко превращая большущий кусок теста в маленькие завитушки, — не мучайте сестру, дайте ей лекарство.       — Конечно, сэр, — сказал Яков, наполняя фарфоровую чашечку водой. — Если через полчаса Елизавете не полегчает, мы обязательно ей поможем.       Задумавшись об этом, Яков решил, что по отношению к Елизавете это не совсем справедливо. С другой стороны, она же потом горячо поблагодарит их за эту жертву. Если у них, конечно, всё получится. «Этот эксперимент, — подумал Яков, — не проведёшь на том, кто о нём знает, всё должно быть засекречено». Поэтому он наконец успокоился и вошёл в гостиную. Главное — выглядеть невозмутимо.       — Что это? — спросила Елизавета, заглядывая в чашку. — Ты же сказал, что приготовишь чай.       — Это по новому рецепту, — сказал Яков. — Помнишь, какое горькое лекарство мне давали, чтобы кости скорее срастались? Так вот пить его было совсем невозможно. Тогда господин Блюментрост прописал мне специальные капли, которые вбирают в себя вкус и цвет лекарства. Я же знаю, что тебя воротит от пустырника. Зачем же мучиться, если есть капли?       Елизавета сначала сомневалась, но увидев, что братья как никогда серьезны, выпила всё до последней капли.       — Давай посидим дома хотя бы полчаса, — сказал Яков, — пока тебе не полегчает.       — Хорошо, — сказала Елизавета. — Меня жутко умиляет ваше участие, как будто вы что-то задумали.       — Неужели мы такие плохие братья, — возмутился Роман, — что наша искренняя забота вызывает у тебя сомнения?       — Ну ладно, ладно, извините меня, я ужасная сестра.       Возразить ей мальчики не успели, так как в гостиную вошли полковник и Андрей.       — Слышали новости? — сказал последний. — Пастор Фогель поскользнулся на только что вымытых полах и сломал ногу.       — Ах, какой ужас! — сказала Елизавета, прикладывая ладони к щекам. — Бедный, бедный пастор Фогель…       — Получается, — сказал Роман, — завтрашней проповеди не будет?       — Почему же не будет? — сказал полковник, набивая трубку табаком. — Будет. Вплоть до своего возвращения пастор Фогель поручил одному из служителей проводить проповеди за него. Но смотрите, — отец погрозил детям пальцем, — не вздумайте хохотать над мальчишкой, если он вдруг запнётся. Всё-таки это его первая проповедь.       — Не беспокойтесь, сэр, — сказал Яков, — мы с радостью поддержим нашего временного пастора.       Эксперимент удался на славу — спустя уже пятнадцать минут Елизавета сообщила, что чувствует себя превосходно и готова снова отправиться в сад.       — Ну и колдун же он, — сказал Роман, — этот твой Монтень!       Он даже хлопнул Якова по плечу, совсем забыв о рёбрах.       — Получается, — ошеломлённо проговорила Елизавета, — я вылечила себя сама, просто поверив?..       — Ну да, — сказал Яков. — Оказывается, наши мысли куда сильнее, чем мы о них думаем.       — Эдак можно выдумать лекарство от всех болезней, — сказал Роман, — и прославиться на весь мир! И почему Монтень сам этим не воспользовался?       — Потому что понимал: не все поверят в чудодейственное свойство лекарства. Есть же ведь и такие люди, которых ничем не прошибёшь.       — А что насчёт того, чтобы просто быть убедительным? Елизавета ведь поверила.       — Потому что я доверяю вам, — сказала Елизавета, — и знаю, что вы никогда не причините мне вреда.       — Вот именно, — сказал Яков. — Скажи: ты сам-то поверишь проходимцу, который станет убеждать тебя в том, что в стакане у него вместо воды чай от мигрени? Наверное, нет.       — Если он будет достаточно убедительным, — настаивал Роман, — то, пожалуй, что поверю.       — Было бы здорово, но практически невозможно.       Елизавета, к слову, совсем не обиделась, что мальчики выбрали её в качестве подопытной в своём грандиозном исследовании, напротив — она была очень рада, что, во-первых, у них получилось доказать эффективность теории Монтеня, во-вторых, ей не пришлось пить невкусный чай. Ей сразу же захотелось поделиться этим удивительным открытием со всеми своими подругами, но Роман строго-настрого запретил, потому что — кто знает? — быть может, однажды ему и удастся уверить свет в целебном свойстве обычной воды.       В тот день мысли всех троих занимало это событие. Вот только каждый думал о нём разное: Елизавета до конца не могла поверить в то, что это возможно, и считала больше не простым научным явлением, а волшебством; Роман — пытался выдумать, каким образом внедрить это в мир; а Яков — предался глубоким размышлениям о том, сколько всего ещё человек не знает о своём же сознании.       До кирхи решили доехать в коляске, запряжённой парой гнедых. Яков был счастлив наконец выбраться из дома, хотя поводом для вылазки и послужила проповедь. В прошлое воскресенье его с собой не взяли, зато сегодня он наконец-то встретится со всеми, кто навещал его и поддерживал во время болезни.       — Ты уже выглядишь гораздо лучше, Яков — сказала ему Кэтрин. — Надеюсь, чувствуешь себя так же?       — Благодарю, мисс Кэтрин, — сказал Яков, — я чувствую себя хорошо. Как ваши дела?       — Замечательно. Более того — впервые за восемнадцать лет я чувствую себя счастливой.       — Рад это слышать.       — А я буду рада, если когда-нибудь смогу принять тебя у себя. Приходи, когда душе угодно. Госпожа Джилсон не против посетителей.       — Благодарю вас за приглашение, мисс Кэтрин.       Раньше Кэтрин посещала католическую церковь вместе с господином Бассом, видеть её сегодня у подножия кирхи, где собирались другие протестанты, было весьма необычно. Оказывается, она давно планировала перейти в лютеранство, но господин Басс — ревностный папист — был категорически против подобных решений дочери, поэтому на протяжении долгого времени она тайно посещала приход, в чём добрый пастор Фогель не мог ей отказать. Господин Басс считал, что веру не выбирают, но рождаются в оной, и ненавидел тех, кто не был католиком.       Якову это казалось странным, ведь сам он никогда не относился плохо к знакомым-католикам. Например, к господину Патрику Гордону. Или к господину Францу Лефорту, который исповедовал кальвинизм. Яков вообще полагал неправильным относиться к кому-то дурно из-за подобных мелочей. Верить человек может во что угодно, лишь бы был добрым, честным и никому не причинял зла.       — Ну что, — прошептал Роман, когда все уселись на скамьи, — готовы к развлечению?       — Не вздумай, — сказала ему Елизавета. — Папенька строго-настрого запретил смеяться над заместителем пастора Фогеля!       — Мало ли, что он сказал, я если захочу посмеяться, то меня и семь печатей не удержат. Куда, по-твоему, деть смех, если он сам лезет из горла?       — Куда хочешь.       — Ладно вам, — прервал их Яков. — Я уверен, что всё пройдёт хорошо, и мы даже не заметим отсутствие пастора Фогеля.       И Яков оказался абсолютно прав — отсутствие пастора Фогеля действительно не заметили. Всё потому, что тот, кого он обязал себя замещать — молодой служитель Лисандр, — произвёл одинаково сильное впечатление на прихожан. На мужчин сильное раздражение, на женщин — не менее внушительную симпатию. Молодой Лисандр был так красив, что, пожалуй, затмил бы собственным очарованием самого обаятельного и пользующегося популярностью щёголя. Золотые кудри его обрамляли лицо, глубокие голубые глаза с отеческой теплотой смотрели на прихожан, а мягкий голос эхом отдавался от стен. Всё в нём было безупречно — от внешности до внутренних качеств.       Начав проповедь со скромных слов представления, Лисандр сказал:       — Дорогие братья и сёстры, я никогда не смогу заменить пастора Фогеля, но постараюсь, чтобы сегодняшние слова мои, вложенные в уста из самого сердца, проникли в ваши; затронули те струны души, на которых сыграет сегодня великий оркестр любви к ближнему…       Сначала Лисандр немного смущался, зато потом, должно быть, заметив на лицах женщин влюблённое выражение, продолжал уверенно и упоённо. Только вот о чём он там распинался, не смог бы пересказать никто из присутствующих.       — Откуда он вообще взялся? — недоумённо прошептал Роман на ухо своему неизменному собеседнику во время проповедей Адаму.       — Я почём знаю? — пробубнил тот.       Обычно, госпожа Брюс шикала на мальчиков за разговоры, сегодня — не отводила внимательных взоров от прекрасного юноши у алтаря. Елизавета — тоже. Правда, в отличие от матушки она залилась румянцем и почти не дышала.       Впрочем, ни одна Елизавета угодила в ловушку молодого чаровника. Все женщины и девочки внимали Лисандру, словно заворожённые. Зато среди мужчин наблюдалась заметная возня: мужья и отцы недовольно друг с другом переглядывались, кашляли и ёрзали. Даже полковник бросил пару ревнивых взглядов на жену. Стоило же госпоже Брюс обернуться к мужу и с улыбкой на устах спросить, всё ли в порядке, как взгляд его тотчас же смягчился, плечи опустились и весь он расслабился. Но до конца проповеди держал жену за руку и украдкой поглядывал на неё.       — Нет, ну это просто бесстыдство!       — Каков нахал, этот молодой выскочка!       — Он свёл с ума моих дочерей — одна упала в обморок, другая весь день только и говорит о следующей проповеди!       — А имечко какое — Лисандр!       — Да уж, словно сбежал из какого-то слезливого романа!       — Я сказал жене: следующее воскресенье никаких проповедей!       — Да, будем сидеть дома до прихода пастора Фогеля!       Теперь подобные разговоры лились из-за всех уголков Немецкой слободы. Недовольство мужчин оказалось так велико, что они завалили покои бедного пастора Фогеля всевозможными дарами и за свой счёт посылали к нему лекарей, чтобы те скорее поставили его на ноги.       — Это просто смешно, — высказался Андрей, когда в один вечер вся семья собралась в гостиной после ужина, — и далеко от того, во что мы веруем. Эти безумные мужчины желают выздоровления пастору Фогелю лишь за тем, чтобы скорее избавиться от Лисандра, но не потому, что сочувствуют его беде. На месте пастора Фогеля я бы страшно обиделся на прихожан, которые так плохо внимают его словам о любви к ближнему.       — К сожалению, это правда, — отвечала госпожа Брюс. — На Лисандра обрушилось несправедливое бремя ненависти — мужчины и юноши весь день только и делают, что злословят о нём ужасные вещи. Разве это человечно?       Полковник вспыхнул.       — Вы защищаете его, сударыня, но лишь по незнанию. Мне доложили, что этот молодой служитель — просто коварный соблазнитель. После той проповеди девушки так и вьются около кирхи, а он, не будь дураком, их принимает.       — Разве он может не пустить их в приход, сударь?       — Вы не поверите, матушка, — сказал Андрей, — но сам Лисандр сказал мне сегодня эти же слова.       — Ты виделся с ним? — осторожно спросила Елизавета.       — Да, мы встретились у мельницы, и он был поражён тому, что я «соблаговолил побеседовать с ним». Это его слова.       — Что он делал у мельницы?       — Спасался от женщин, которые взяли приход приступом. Он был в отчаянии, сказал, что у него и в мыслях не было сбить кого-то с пути благочестия, он просто цитировал Священное писание. Я поддерживал его как мог, но даже на пастора опускается смертельная хандра, когда его ни за что изгоняют из общества. К тому же — за то, в чём он не виноват. Не его вина в том, что родители даровали ему такую внешность. И уж точно не его вина в том, что мужья недостаточно крепко любят своих жён, раз те так легко влюбились в приходского служителя.       — А что насчёт совсем молодых девушек? — настаивал полковник.       — Каждому мужчине, конечно же, приятно внимание дамы, сэр, но Лисандр понимает, что они влюблены лишь в его внешность, души же его не знают.       — Хм, ну, прямо сама невинность!       — Вы не верите в искренность его слов, сэр?       — Ты ещё слишком молод и неопытен, чтобы понять хитроумный замысел этого человека, Андрей. Я же на своём веку повидал целое море таких Лисандров, и вполне догадываюсь, какие цели он преследует: притвориться ангелом, чтобы вскружить голову понравившейся девушке, после чего жестоко предать — всё это старо как мир.       — Да, сэр, всё так, но, поверьте, Лисандр — исключение.       — Почему ты так в этом уверен?       — Потому что он… — Андрей смутился и замолчал. — Потому что, — продолжил он, — проявлять недоверие к человеку, которому так доверяет пастор Фогель, значит — проявить недоверие к самому пастору Фогелю.       В гостиной воцарилось тяжёлое молчание, прерываемое лишь треском обугленных полешек в камине. Полковник долго думал над словами Андрея, прежде чем сказать:       — Может, ты и прав.       Чего и следовало ожидать, Романа хватило ненадолго — спустя пару дней, проведённых вместе с Елизаветой и Яковом, он удрал с мальчишками на Яузу. Что ж, насильно мил не будешь, поэтому скорбеть об его уходе ни Елизавета, ни Яков не стали. Вместо этого они весь день мастерили нового воздушного змея для осеннего пикника.       — Как думаешь, — спросила Елизавета, — мы выиграем в этом году?       — Мы хорошо постарались, думаю, шанс есть.       — Ага, а все лавры, как всегда, достанутся Роману, который к змею и не притронулся.       — Он обещал налепить на хвост разноцветные кружочки из бумаги, так что свою лепту он всё же внесёт.       Изначально они мастерили красного китайского дракона, но Роман случайно пролил на него баночку с чернилами. Спасти несчастного не получилось, впрочем, как и сделать нового (честно говоря, начинать столь масштабную работу заново уже не очень-то и хотелось), поэтому Елизавета и Яков решили создать птицу — большого и яркого павлина.       Во всю занятые работой и мыслями о сокрушительной победе, они и не заметили, как день незаметно перетёк в вечер и Роман вернулся домой. Точнее — ворвался к ним в комнату и, как всегда, нарушил покой.       — Что случилось? — спросил его Яков. — Ты какой-то взвинченный.       — Мы пропали! — сказал Роман, меряя комнату широкими шагами. — Пропали!       — Почему? — спросила Елизавета. — Что ты опять натворил?       — Я натворил?! Это твой любимый братец натворил — спроси его!       — А что я сделал? — опешил Яков. — Я не выходил из дома уже целую вечность.       — Ты открыл это дурацкое открытие! Ну это, про внушение!       — И?       — И я решил испытать мальчишек: поверят ли они мне, если я буду достаточно убедительным.       — Что ты им сказал?       — Я сказал, что… — Роман наконец остановился, всплеснул руками, а потом со стоном шмякнул себя ладонью по лбу. — О боже, они начали обсуждать братьев друг друга — какой у этого невероятный фехтовальщик, какой у этого искусный наездник, какой у этого силач и крепыш, — а у меня-то только ты и Андрей! Я выбрал Андрея и начал превозносить его как мог, но они не особенно впечатлились: ну да, мол, и у меня брат в армии служит. Ну, тут я не выдержал и сказал, что у нас вообще-то есть ещё один брат, двоюродный, который ну просто зверь! В подмётки не годится, мол, ни один ваш брат моему брату, он-то всех живёхонько заткнёт за пояс. Они мне: ну, конечно, ври больше. Тогда я совсем растерялся и ляпнул, что завтра он приезжает из Шотландии — и всем наваляет. Они испугались, конечно, поэтому стали передо мной бегать и просить познакомить их с этой легендой. В общем, завтра я должен представить им несуществующего человека!       Елизавета и Яков медленно повернули головы друг к другу и залились таким громким смехом, что в оконной раме задрожали стёкла.       — Вряд ли маменька успеет за ночь родить нам двоюродного брата из Шотландии, — сказал Яков, простодушно пожимая плечами.       — Смейтесь, злодеи! — в сердцах бросил Роман. — Смейтесь над моим горем, предатели!       — А что мы ещё можем сделать? — спросила Елизавета, утирая слёзы. — Ты сам виноват — не нужно было врать.       — Я же не думал, что они не поверят!       — Я же говорил тебе, — сказал Яков, — предупреждал, что не все поверят в твою ложь, даже если она очень убедительна. Что теперь делать?       — Не знаю. Я поэтому и пришёл к вам, я надеялся, что вы поможете, а вы, как два стервятника, давай смеяться…       — Мы очень сочувствуем твоей беде, Роман, — сказала Елизавета. — Правда. Но откуда нам достать тебе целого человека, да ещё и к завтрашнему дню? Во всей слободе не найдётся ни одного мальчика, которого бы они не знали и который согласился бы притвориться твоим братом.       Если бы Елизавета не произнесла этих слов, Яков никогда бы не додумался до разрешения этой, несомненно, серьезной проблемы. Он поднялся с софы, встал рядом с Романом и, сложив руки на груди, сказал:       — Елизавета, ты — наша единственная надежда.       — Я? — не поняла Елизавета.       — Она? — вторил ей Роман.       — Она! — подтвердил Яков. — Она притворится двоюродным братом из Шотландии.       — Я?! — воскликнула Елизавета. — Ты что, Яков? Они же меня узнают!       — Ты переоденешься, наденешь маску — вот какой я, мол, загадочный! — и они ни за что не догадаются, что это ты.       — Для того, чтобы обман удался, я должна вести себя иначе, как… как мальчик.       — Хорошо, — сказал Роман, — мы научим тебя, как быть мальчиком, в этом нет ничего сложного.       — Очень сложно!       — Да брось, — сказал Яков. — Ты же проводишь с нами круглые сутки — просто веди себя, как мы.       — В том-то и дело, если бы мне нужно было вести себя, как вы, я бы не стала прилагать особых усилий, но Роман описал своего двоюродного брата… зверем.       — Ну, — сказал Роман, — это проще простого: сделаешь голос погрубее, заучишь пару метких фразочек и… хм, мы научим тебя плеваться и вести себя… ну, более свободно, что ли.       Яков поморщился.       — В каком окружении ты находишься, в котором люди ведут себя так недостойно?       — В мужском, — ответил Роман. — Советую и тебе хотя бы раз в нём побывать.       — Настоящие мужчины не плюются, так делают только невоспитанные дикари!       — Также — настоящие мужчины не ведут себя, как нежные цветочки, только ты.       — Я просто джентльмен, а ты — нет.       — Вы совершенно меня запутали! — воскликнула Елизавета. — Так как нужно себя вести?       Роман едва сдержался, чтобы не встряхнуть Якова за грудки.       — Ты виноват, — гневно прошептал ему Роман. — Она же совсем из-за тебя откажется!       — Из-за меня?! — разозлился Яков. — А может, из-за тебя и твоей дурацкой зависти?! Я между прочим мог страшно обидеться на тебя за то, что ты даже не счёл нужным сказать мальчишкам обо мне, но вместо этого зачем-то пытаюсь тебе помочь!       — А что о тебе скажешь?       — Я бы нашёл, что сказать о тебе! И даже если бы кому-то что-то не понравилось, я бы остался при своём мнении, потому что люблю тебя и не считаю позором семьи!       — Я не считаю тебя позором семьи, просто ты… ну…       — Ну?       — Ты что-то среднее между мальчишкой и девчонкой.       — Что?!       — Посуди сам: ты предпочитаешь чтение фехтованию, в играх про войну всегда проигрываешь, обожаешь тискать всяких кошечек и собачек, с Елизаветой проводишь больше времени, чем со мной, да и наездник из тебя так себе, учитывая то, что случилось в тот день…       Елизавета ахнула.       — Роман!       — А что, — сказал Роман, — не так, что ли?       Однако ни одно обидное слово, небрежно сорванное с уст Романа, уже не смогло бы сделать Якову больнее. Он никогда не думал, что его невезения являются признаком слабости или того, что он недостаточно мужественен. Также — он наивно думал, что Роман считает неудачное стечением обстоятельств ничем иным как просто случаем. Оказывается, он всегда сомневался в нём и считал тряпкой.       — А ты не думал, — сказал Яков, — что я провожу больше времени с Елизаветой потому, что она никогда бы не сказала мне таких ужасных слов?       — Я сказал тебе правду.       — Ты сказал неправду, Роман, — вступилась Елизавета. — Ты сам знаешь, что случилось в тот день: никто бы не удержался в седле, даже опытный наездник.       — Хорошо! — заносчиво сказал Роман. — А как насчёт всего остального?       — Если Яков не похож на тебя, не ввязывается в опасные авантюры и не рискует жизнью ради забав, это ещё не означает, что он размазня. Отличаться друг от друга — это нормально. Ненормально, когда все одинаковые.       — А может, я выдумал этого брата, потому что настоящего никогда нет рядом? Ты никогда не разделяешь со мной моих радостей. А знаешь, почему? Да потому что ты считаешь ниже собственного достоинства якшаться с подобными мне — свободными, смелыми и простыми парнями! Наши развлечения слишком глупы для тебя, великого умника, джентльмена и философа! Но знаешь, кто ты на самом деле? Деловая надутая вша!       У Романа пылало лицо от возмущения, у Якова — от борющихся друг с другом чувств обиды, вины и стыда. Последние он вовсе не должен был испытывать, но всё-таки испытал. «Возможно, — подумал Яков, — я действительно был плохим братом…»       Понимая, что оба они «хороши», Яков промолчал. В порыве обиды он хотел сказать Роману, что отказывается ему помогать, однако совсем скоро осознал, что ему не доставит удовольствие его огорчение. Разве не будет ему жаль Романа, когда его засмеют?       — Ладно, — сказал Яков. — Будь по-твоему: вша так вша. Но сейчас нужно думать о другом — как исправить ошибку, которую ты совершил.       — Можете вообще мне не помогать, — проворчал Роман, направившись к выходу, — сам справлюсь.       — Если не хочешь завтра опозориться, закрой дверь и иди сюда!       Голос Якова прозвучал достаточно повелительно, чтобы Роман закрыл дверь и вернулся обратно.       — Елизавета, — сказал Яков, — ты сама должна прочувствовать персонажа, которого выдумал Роман. Представь, что это игра, что ты — актриса, а они — актёры. Вообрази себе самого деловитого и категоричного парня на свете, будь невозмутима и уверена в себе.       — И голос погрубее, — добавил Роман.       — Но самое главное — не волнуйся. До завтрашнего дня у нас ещё есть время порепетировать.       — Нет, Яков, — отрезала Елизавета, — извини, но это выше моих сил. Я была бы очень рада помочь, но вам придётся найти кого-нибудь другого для этой роли.       Сказав это, Елизавета устало опустилась на софу, откинулась на подушки и прикрыла глаза ладонью.       — Боже, эти оба когда-нибудь сведут меня в могилу…       — Я боюсь, — шепнул Роман Якову, — что до завтрашнего дня она сама сбежит от нас в Шотландию!       — Ну так придумай что-нибудь, — ответил Яков, — постарайся её утешить. Она же твоя сестра.       — Давай лучше ты — ты лучше знаешь, что ей сказать…       Яков не стал долго думать — он действительно знал, ради чего Елизавета бы согласилась пойти на любой, даже самый безрассудный риск. Он присел рядом с ней и деликатно сказал:       — Елизавета, Роман обещает надеть твоё платье без всякого спора, если ты поможешь нам разобраться с мальчишками. Тогда вы оба просто останетесь квитами: ты наденешь его кафтан, он — твоё платье, всё честно.       Елизавета, всё ещё прикрывающая верхнюю часть лица ладонью, растопырила указательный и средний пальцы, чтобы одним глазом посмотреть на Якова.       — Правда? — спросила она.       Яков посмотрел на Романа взглядом человека, которому удалось заключить великую сделку — не хватало лишь его согласия.       — Правда, — насупившись, сказал Роман. Почти неслышно.       — Мы не расслышали.       — Да хорошо, хорошо, ладно, я согласен, шут с вами!       Весь вечер и всё утро следующего дня Роман и Яков учили Елизавету, как стать настоящим сорванцом, грозой всех мальчишек и той самой легендой, которую все станут бояться и почитать. И судя потому, что лицо Елизаветы становилось всё мрачнее и мрачнее, уроки их нанесли ей серьёзную душевную травму. Такую серьёзную, что во время усердных речей Романа она ни с того ни с сего пробормотала:       — Я видела, как папенька с маменькой сидели вчера вечером возле камина. Он признавался ей в любви, она тоже говорила, что очень любит его. Обычно, они не задерживаются в гостиной допоздна. Наверное, это всё из-за Лисандра — папенька решил, что маменька разлюбила его, вот глупышка…       Роман и Яков переглянулись. Учитывая, что со вчерашнего дня они не разговаривали, это было достижением.       — Елизавета, — сказал Роман, — ты слышишь, что мы говорим?       — Слышу, слышу, — безразлично ответила та. — Плеваться, говорить грубым голосом и быть очень противной — я всё запомнила.       — Тогда выдвигаемся, — сказал Яков. — Роман, принеси свою одежду.       — Ещё рано, — сказал Роман, указывая на большие напольные часы, — куда ты собрался? Мы с мальчишками договорились встретиться на Яузе в два часа, сейчас — только двенадцать.       — Ты же не думаешь, что Елизавета выйдет из дома в таком виде — родители и слуги с ума сойдут. Мы переоденемся у мисс Кэтрин.       — Что?! И её посвятить в мой позор?! Ну нет уж!       — Успокойся, она будет рада нам помочь.       И правда — помочь-то Кэтрин оказалась бы очень рада, да только не в тот день. Когда Елизавета, Роман и Яков заявились к ней в комнату, она выглядела крайне растерянной, в волнении поправляла волосы, хотя они были уложены в идеальный пучок, и не могла спокойно усидеть на месте.       — С вами всё в порядке, мисс Кэтрин? — спросила Елизавета, выглядывая из-за ширмы, куда её отправили переодеваться. — Вы никуда не спешите?       — Нет-нет, — сказала Кэтрин, — я никуда не спешу.       — Нам очень стыдно, — сказал Яков, — что мы вот так к вам вторглись, мисс Кэтрин, просто… мы не знали, куда ещё пойти.       — И поступили правильно, что пришли ко мне. Я очень ценю ваше доверие. Только, прошу тебя, Роман, в следующий раз больше не выдумывай никаких братьев…       — Постараюсь, — уныло отозвался Роман.       За его спиной вдруг со скрипом приоткрылась дверца шкафа. Вздрогнув, Роман отошёл от него на почтительное расстояние.       — У вас тут что, — сказал он, — призраки обитают?       — Ну что ты, — ответила Кэтрин. — Просто старая мебель.       К счастью, Елизавета не увидела самопроизвольного открытия дверцы, ни то сбежала бы из гостиницы вдовы Джилсон, сверкая пятками.       Когда она наконец вышла из-за ширмы, то очень смутилась, ведь не ожидала, что все уставятся на неё так, словно вместо кафтана она нацепила на себя как минимум костюм каракатицы.       — Всё настолько плохо? — спросила Елизавета.       — Нет, — сказал Яков, первый овладевший речью, — совсем напротив. Просто я совсем не ожидал, что тебе так подойдёт эта одежда!       — Выглядишь необычно, — согласилась Кэтрин, — но при этом…       — Потрясающе! — договорил за неё Роман, подходя к Елизавете ближе. — Только не нужно делать взгляд побитого щенка. Побольше гордости, поменьше робости! И… что это у тебя на голове? Мальчишки не ходят с такими аккуратными причёсками. — Роман взлохматил Елизавете волосы. — Так-то лучше.       — Осталась только маска, — сказал Яков. — Роман?       — Что?       — Где маска?       Обернувшись к Якову, Роман как всегда состроил недовольную гримасу и сказал, загибая пальцы:       — Я был ответственен за туфли, чулки, кюлоты, рубашку, шейный платок, бантик, камзол, кафтан и шляпу. Тебе же доверили одну единственную маску, и ты её не донёс?       — Я вообще её в глаза не видел!       — Мальчики, — вмешалась Кэтрин, — не ссорьтесь, у меня найдётся маска.       Кэтрин отошла к шкафу, дверца которой, словно зная о её приближении, снова отварилась. Елизавета вздрогнула и спряталась Роману за спину. Яков тоже решил держаться подальше от страшного шкафа, поэтому встал рядом с ними. И правильно сделал — ведь внутри кто-то завозился, изнутри раздался стук и скрежет.       — Что за чертовщина? — сказал Роман.       — Мне страшно… — сказала Елизавета.       — Вы завели кошку? — спросил Яков.       — Кэтрин, у меня затекла шея, — сказал шкаф. — Я больше не могу…       Все трое синхронно ахнули.       — Пожалуйста, — взмолилась Кэтрин, — не бойтесь, я всё объясню!       И из шкафа, потирая шею, вылез Лисандр.       Елизавета, Роман и Яков снова ахнули, только на сей раз громче предыдущего.       — Что вы тут, чёрт возьми, делаете?! — воскликнул Роман.       Лисандр смутился. Когда они видели молодого служителя в последний раз, его щеки пылали благоговейным огнём триумфа, теперь же — пунцовым огнём стыда.       — Мы с Кэтрин любим друг друга, — виновато сказал Лисандр. — И не хотим, чтобы кто-то об этом узнал.       — Отец придёт в неистовство, — сказала Кэтрин, — если узнает о том, что я собираюсь связать себя узами брака с лютеранином…       — Поэтому я навещаю Кэтрин тайно — даже вдова Джилсон не знает о том, что я здесь. В нашу тайну посвящены только пастор Фогель и Андрей…       «Теперь понятно, — подумал Яков, — почему Андрей был таким загадочным, когда отец пытался уличить Лисандра в недостойном поведении!»       — Вы что, — спросил Лисандра Роман, — каждый раз через окно лазаете, чтобы встретиться?       — Да. — Лисандр улыбнулся и взял Кэтрин за руку. — Я готов пойти на всё что угодно, чтобы увидеть её, а окно — это пустяки…       — Ах, как это романтично! — сказала Елизавета, складывая ладони вместе.       У Романа же было совсем другое мнение на сей счёт — Яков разгадал это по его взгляду, недоумённо брошенному на возлюбленных: Лисандр и Кэтрин, серьёзно? Если Роман до сих пор считал девушку недостаточно привлекательной, тем более для такого красавца, как Лисандр, то Яков был уверен, что этот союз является вполне естественным. Лисандр полюбил ту девушку, которая прежде всего полюбила его доброе сердце. И вообще, если Кэтрин никогда не носила вычурных платьев, не завивала волосы, не делала замысловатых причёсок и не наклеивала на щёки мушки, это ещё не делало её уродиной.       — Мы познакомились год назад, — сказал Лисандр, — когда Кэтрин стала тайно посещать приход.       — Значит, — сказал Роман, — вам и вправду всё равно на тех несчастных, что обступили кирху со всех сторон?       — Когда любишь, для тебя больше никого не существует, кроме твоей возлюбленной.       — Но прошу вас, — сказала Кэтрин, — никому не выдавайте нашего секрета. По крайней мере до тех пор, пока мы не обручимся.       — Тайное обручение! — воскликнула Елизавета. — Как в романе!       — Другого выбора нет.       — Как только пастор Фогель выздоровеет, — сказал Лисандр, — мы поженимся. Будем молиться о том, чтобы ему скорее полегчало.       — Аминь.       — Ах да. — Лисандр протянул Елизавете маскарадную полумаску. — Желаю удачи. У тебя обязательно получится.       — Значит, — еле слышно сказала она, — вы не считаете наш поступок… дурным, грешным?       — Ты же помогаешь брату, где же здесь грех?       — Но это всё-таки обман…       — Да, обманывать — нехорошо, и на вашем месте я бы сказал тем мальчикам правду, но…       — Назад пути нет! — резко перебил его Роман.       — Я понимаю твои чувства, Роман, — сказал Лисандр. — И осуждать не смею, так как сам всех вокруг обманываю, чтобы не навредить Кэтрин. В таком уж несправедливом мире мы живём.       Роман недоумённо уставился на Лисандра.       — Не ожидал услышать ваше одобрение…       — На то мы и люди, чтобы ошибаться. Не бывает абсолютно идеального человека, который хоть раз бы не совершил ошибки. Да и как бы я осудил тебя? Во-первых, осуждение противно моим принципам, ведь осудить проще, чем попытаться понять. Во-вторых, я знаю тебя — знаю, какой ты на самом деле добрый и честный мальчик. Скажи, ты раскаиваешься в том, что сделал?       Роман попытался изобразить безразличие — фыркнул и скрестил руки на груди. Но под сочувствующим взглядом Лисандра вскоре сдался и с глубоким вздохом проронил:       — Вы даже не представляете насколько…       Одного вида оказалось недостаточно — Елизавета не переставала вести себя, как дама. Всю дорогу до Яузы Роман отчитывал её за слишком прямую осанку, за слишком короткие шаги, за слишком стеснительное выражение лица… Елизавета сносила придирки без малейшего сопротивления — только молча кивала и, едва сдерживая слёзы, смотрела себе под ноги.       — Хватит к ней приставать! — не выдержал Яков, преступив Роману дорогу. — Неужели не видишь, что ей и без того страшно? Вместо того, чтобы поддержать, только и делаешь, что читаешь нотации!       — Да у неё, — парировал Роман, — ветер гулял в голове, когда мы с тобой перед ней распинались! Она уже ничего не помнит.       — Отстань от неё, она справится!       Но когда издали до них донеслись шумные разговоры и смех дюжины мальчишек, Елизавета встала как вкопанная.       — О боже, — прошептала она, — я так боюсь…       — Елизавета, — сказал Яков, взяв её за плечи, — у тебя всё получится. Я в тебя верю, всегда верил!       — Знаю…       — Тогда — за дело!       Елизавета кивнула, выдохнула и смело двинулась вперёд. У Якова зашлось сердце, когда она показалась в поле зрения мальчишек, а затем и вовсе решительно вышла к ним на берег, где они бездельничали дни напролёт.       — Здорово, салаги! — бесстрашно выдала Елизавета, плюнув собравшимся мальчишкам под ноги. Никто из них, включая Романа и Якова, никогда прежде не видел столь впечатляюще далёкого плевка.       Все, как один, застыли на своих местах и ошеломлённо уставились на Елизавету.       — Ну? — продолжала она, засовывая руки в карманы. — Так и будете стоять или попытаетесь представиться?       Пока мальчишки, ещё не вышедшие из оцепенения, представлялись Елизавете, она небрежно отвечала на их протянутые руки и поклоны скупым кивком. Затем, усевшись на валун, Елизавета упёрла локти в колени и одарила собравшихся грозным взглядом исподлобья. Мальчишки попятились от неё на шаг назад. Она ухмыльнулась.       — Что-то вы не особо разговорчивы, — сказала Елизавета. — Роман говорил, вы болтуны. Но я вижу другое — вы бездельники. У нас в Шотландии таких не любят. Знаете, как бы вас всех назвали?       — Как? — осмелился спросить один из тех, кто раньше славился непревзойдённой смелостью. Стоит отметить, что у голос у этого мнимого смельчака дрогнул.       — Пупками.       — Почему?       — Да потому что пупок, — сказала Елизавета, — самое бесполезное, что есть у человека. — Она хлопнула себя по коленке и громко рассмеялась. Мальчишки раболепно повторили за ней, но вскоре затихли, когда Елизавета подняла руку в знак молчания. — Не спешите радоваться, разини. Я таких пупков штук двадцать изранил в бою. И знаете что? Некоторые навсегда остались инвалидами, поэтому не советую вам испытывать моё терпение.       Мальчики стали тревожно друг с другом переглядываться, почти каждый обратил укоризненный взгляд на Романа: ты кого, мол, привёл? Но Роман и сам был в шоке, поэтому просто стоял как истукан.       — Почему ты носишь маску? — спросил кто-то из мальчиков.       — Хм, — сказала Елизавета и задумчиво поскребла подбородок указательным пальцем. — Это занятная история. Однажды я отправился в лес и схватился там с волком, и он оставил мне на глазу шрам.       — Ты убил волка?       — Тебя это удивляет?       — Нет…       — Ну вот и всё.       — А как ты это сделал?       — Он бросился на меня и давай трепать, я же вовремя спохватился, достал из ножен шпагу и пронзил его в самое сердце. Но это так, детский лепет, развлечение для пятилетнего. — Елизавета встала и принялась хрустеть пальцами, отчего мальчишки попятились от неё ещё на шаг назад. — Вы играете со мной в какую-то странную игру, парни. Не на такое гостеприимство я рассчитывал, когда меня привезли в эту дыру. Слава дьяволу, завтра меня уже здесь не будет. — И она снова плюнула, на сей раз со смачным хлюпающим звуком. — Я смотрю, вы и не плюётесь совсем. Странные вы ребята…       — Как вы будете спать с ним под одной крышей? — шепнул один из мальчиков Роману на ухо. — Он же просто чокнутый!       — Эй, вы! — сказала Елизавета. — О чём это вы там шепчитесь?       — Ни о чём, — растерялся Роман. — Так.       — Хочешь разозлить меня, кузен?       — Н-нет. Вообще-то я хотел с тобой кое-что обсудить. Наедине. Так что… можно тебя на пару слов?       — Хм, ну, валяй. Посмотрим, что из этого выйдет. Но если ты напрасно потратишь моё время, я тебя уделаю.       — Можно и мне с вами? — спросил Яков, при этом зачем-то подняв руку, как это обычно делают на уроке.       — Нет, — сказал Роман, — ты остаёшься.       — Вообще-то не тебе это решать, — отрезала Елизавета. — Конечно, Яков, присоединяйся. Чтоб вы знали, Яков — человечище. Он никогда не огорчает меня. — Елизавета положила локоть Якову на плечо. — Сегодня этот парень чуть не завалил меня на дуэли.       — Я? — опешил Яков.       — Ты, — подтвердила Елизавета. — Забыл, что ли, как выбил из моих рук шпагу и едва не пронзил меня в бок, но пощадил лишь из того, что мы с тобой братья? Ну и скромник же ты, Яков! Говорю же: этот малый даром времени не теряет. Или вы думаете, что раз он весь день божий сидит дома за учебниками, то полный лопух? Да он от вас в бою и мокрого места не оставит!       Прежде чем уйти вслед за Елизаветой и Романом, Яков одарил разинувших рот мальчишек гордым взглядом и победоносно сказал:       — Поняли?       Мальчики ничего не ответили, они лишь проводили удаляющуюся троицу полными изумления взглядами.       — Что ты делаешь?! — сквозь зубы процедил Роман, когда они отошли от берега на почтительное расстояние.       — Играю роль разбойника, — как ни в чём не бывало ответила Елизавета, — а что?       — Я тебя совсем не понимаю! Сначала ты трясёшься перед ними от страха, затем — сама заставляешь дрожать их от страха. Что с тобой не так?!       — Вас, мужчин, так легко обмануть! Я же совсем их не боялась.       — Зачем тогда притворялась, что боишься?       — Ты так сомневался во мне, что я решила тебя проучить.       — Я же не знал, что ты так умеешь!       — Так умеет абсолютно каждый. Думаешь, мы с девчонками не плюёмся и не ведём себя как нам вздумается?       — Елизавета, — восхищённо сказал Яков, — ты была великолепна! Да они все просто в ужасе! Даже я в какой-то момент забыл, что ты — это ты! У меня до сих пор руки трясутся — посмотри!       — Умолкни! — Роман раздражённо толкнул Якова в сторону. — А ты, — обратился он к Елизавете, — перестань вести себя, как головорез!       — А то что? Ты сам этого хотел — так получай!       — Последний раз повторяю: сбавь обороты!       — Обязательно, вот только ты мне не указ. Я сама решу, что мне делать, понятно?       С этими словами Елизавета отправилась обратно. Роман и Яков последовали за ней, но каково же было их удивление, когда они не обнаружили на берегу ни души…       Яков никогда бы не подумал, что наблюдение за муками Романа доставит ему такую радость. Елизавета уже заканчивала последние приготовления: украсила волосы Романа всевозможными ленточками и заколками и велела ему всенепременно надеть перчатки с голубыми бантиками.       — Остались только туфельки, — сказала Елизавета.       Роман ворчал, тем не менее стойко терпел все прихоти Елизаветы. Сначала она долго не могла выбрать, какое платье ему больше всего подходит, поэтому он перемерил почти весь её гардероб. Остановились на зелёном с рюшками.       — Ну, — сказала Елизавета, — как тебе, Яков? Правда, он душка?       — Ещё какая, — удовлетворённо протянул Яков.       — Всё, — сказал Роман, вставая из-за туалетного столика. — Я надел твоё платье — мы квиты. Можно уже снять все эти нахлобучки?       — Я не для того тебя наряжала, — сказала Елизавета, — чтобы ты так быстренько всё снял и умыл руки! Ты вообще-то обещал мне какую-нибудь сценку — забыл? И да, я ради тебя притворилась целым мальчиком, а ты не можешь изобразить для нас девочку?       — У меня не получится.       — Не ври, в прошлый раз, когда ты изображал пастора Фогеля, все хохотали до слёз.       Роман поставил руки в боки и раздражённо вздохнул, что уже выглядело довольно забавно.       — Могу изобразить тебя, — сказал он.       — Валяй.       — Ой, у меня сегодня так болит голова, что-то мне нехорошо! Ах, я такая страшная уродина, ну почему Господь создал меня такой дурой? Все такие худенькие, а я такая толстая — нет, не буду больше есть эти пирожные, ни то не пролезу в дверь! И почему у меня такие короткие пальцы? Ах, Яков, ты мой лучший друг, потому что от тебя всегда приятно пахнет, а от Романа воняет. Фу-фу, Роман, ты такой гадкий, ужасный мальчишка, я не хочу тебя видеть, поди прочь!       Поскольку Елизавета и Яков уже не могли смеяться — одна упала на пол, другой согнулся пополам, — Роман на время остановился. Ему самому стало очень весело.       — Давай маменьку! — сказала Елизавета.       — У всех дети как дети, — отчеканил Роман матушкиным тоном, — а у меня какие-то неугомонные! Чего тебе не сидится, Роман? Бери пример с брата: он весь день занимается, а ты что? Андрей у нас такой красивый мальчик, загляденье! Дети, надо жить дружно, никого не обижать…       И словно ожидая, что в комнату когда-нибудь войдут, Роман совсем не растерялся, когда на пороге возникли родители.       — Да это я проспорил, — констатировал он, махнув рукой.       Что ж, родители хоть и удивились, но присоединиться к общему веселью не отказались, ещё и Андрея позвали. Так что Роману снова пришлось изображать Елизавету, что получалось у него лучше всего.       — Это поступок настоящего мужчины, Роман, — серьёзно сказал по окончании представления полковник. — Другой на твоём месте не стал бы этого делать, нашёл бы тысячу способов избежать наказания и даже обмануть того, кому дал слово.       — Вы не шутите, сэр? — с сомнением спросил Роман.       — Не шучу. Ты сдержал слово, а это заслуживает уважения.       Пока Роман с причитаниями избавлялся от платья и ленточек в волосах, Яков вяло пролистывал «Опыты» Монтеня. Если бы не эта книга, они бы никогда не ввязались во столь опасное приключение; никогда бы не узнали, что мальчишки лишь притворяются смельчаками, на деле же настоящие трусы; никогда бы не узнали о любви Кэтрин и Лисандра; никогда бы не… Тут Яков поник головой и отложил книгу на прикроватный столик. «Если бы не эта книга, — подумал он, — я бы никогда не узнал, что Роман на самом деле думает обо мне…»       — Яков? — позвал Роман, накидывая на плечи кафтан. — Я хотел с тобой кое-что обсудить.       — Что? — уныло отозвался Яков, не глядя ему в глаза.       — Да брось ты дуться! Знаю — я перегнул палку.       — Всё в порядке, я вовсе на тебя не обижаюсь.       — Поэтому даже посмотреть на меня не хочешь?       Якову ничего не оставалось, как взглянуть на Романа, хотя ему очень этого не хотелось.       — Я не должен был всего этого говорить, — сказал Роман. — Честно? Я не думал, что ты станешь мне помогать. Если бы ты сказал мне, что я недотёпа, я бы страшно обиделся на тебя, а ты… ты помог мне. Не прошло и минуты, чтобы я не сожалел о том, что сказал. Что причинил тебе боль. Ты этого не заслуживаешь. Если бы можно было обернуть время назад, я бы вовсе не стал выдумывать никакого брата: я бы сказал о тебе.       — Обо мне же нечего рассказывать.       — Я горжусь, что у меня такой брат, как ты!       — Ты же говорил, что я ни то ни сё…       — Значит, я был идиотом! Ты самый добрый, умный и храбрый из всех, кого я знаю. Ты никогда никого не обижал, ты знаешь уйму интересных вещей и ты… всем помогаешь, даже если они этого не заслуживают, а для этого, скажу я тебе, нужно обладать храбростью. Помнишь, как ты бросился на ловцов, чтобы спасти Крошку? А то падение… Яков, я вовсе не считаю, что ты в этом виноват. Напротив — ты не испугался сесть на этого необъезженного монстра! Ты просто… ты не демонстрируешь свою смелость, ты не считаешь нужным выпячивать её на всеобщее обозрение. Это ли не повод гордиться тобой? И знаешь ещё что, Елизавета права — мы не должны быть похожи друг на друга. Если ты любишь читать книжки чуть больше, чем фехтовать, это же ещё не значит, что ты слюнтяй. Если бы в мире все были одинаковыми, то нам бы было очень скучно, согласен?       — Согласен.       — Я был не прав. И кажется, уже поплатился за это. — Роман улыбнулся и указал на платье Елизаветы, сложенное на кровати. — Прости меня, Яков. Я был очень плохим братом.       — Вовсе нет, Роман. Ты всегда веселишь меня, даже когда мне очень грустно. Кому и следует чувствовать себя виноватым, так это мне. Я ведь никогда не бываю рядом, когда тебе плохо…       — А к кому я пришёл, когда у меня возникла проблема? К тебе, по-моему! Ну так что, мир?       — Мир.       Когда они обменялись рукопожатиями, у Якова словно гора свалилась с плеч.       — Ты видел, — сказал Роман, заломив руки за голову и плюхнувшись на кровать, — как эти трусы смылись с берега? Завтра я объявлю им, что они мне больше никакие не друзья!       — Только, — сказал Яков, снимая с волос Романа заколочку, которую он не заметил, — не в таком виде.       Роман рассмеялся. А Яков, услышав его смех, почувствовал себя, как никогда, хорошо и уютно. Оказывается, ему очень не хватало Романа. Когда он заговорил с ним своим прежним голосом, ничего не стесняясь и не избегая его взгляда, Яков словно заново обрёл брата, да что «обрёл» — словно вернулся домой из далёкого путешествия!       Они проболтали о подвиге Елизаветы весь вечер, и оба были очень счастливы.       У Якова Вилимовича и Романа Вилимовича всегда были доверительные и дружеские отношения. Но повзрослев, они не могли видеться часто, а потому обменивались письмами. Однажды недруги — некие «доброхоты» — обвинили Романа Вилимовича в том, что он «строит свои хоромы по деревням». Князь Александр Данилович Меншиков пришёл в ярость, узнав об этом, так как считал строительство в Санкт-Петербурге собственных палат наиболее важнейшей задачей. Тогда Роман Вилимович обратился за помощью к брату. «Хотя бы я скота был глупее, — писал он, — я бы того не учинил». Зная о том, что Яков Вилимович поддерживает с князем добрые отношения, Роман Вилимович попросил его о заступничестве от «ненавистников и лжецов». Разумеется, Яков Вилимович помог брату восстановить справедливость.