Мы были

Подготовка к пикнику началась за неделю до его проведения. А точнее сказать — празднества. Праздновался, конечно же, не сам пикник, а Праздник урожая. Жители Немецкой слободы выражали благодарность кто природе за её щедрые дары, кто земле — за её плодородие, кто Богу — за ниспосланные Им милости, а кто и вовсе всему вышеперечисленному.       Само проведение праздника представляло собою совсем не то, что мы привыкли понимать под словом «пикник». Нет, трапеза под открытым небом имела место быть — все, кому не лень, уже забронировали самые лучшие места на большой поляне, где уже устанавливали шатры. Но пикником праздник не ограничивался; это было большое торжество со всевозможными развлечениями — конкурсами, представлениями, аукционами, лотереями, ярмаркой и играми, — который завершится пышным балом в доме господина Франца Лефорта.       Так почему же все упорно продолжали именовать Праздник урожая пикником? Взрослые говорили, что раньше праздник действительно представлял собою трапезу на свежем воздухе, а все прочие забавы появились позже, вот название и закрепилось.       Не только взрослые, но и дети были озабочены предстоящим событием, и с упоением к нему готовились. Повара денно и нощно стряпали на кухне пирожки и печенья, мастера и плотники ставили шатры и сооружали лавки, предназначенные для продажи сладостей, женщины украшали площадь разноцветными флажками. Отовсюду теперь раздавались удары молотков, визг пил, жужжание голосов и разудалый смех.       — Обычно подготовка к празднику, — сказала Елизавета, — намного интереснее самого праздника, но только не в этом случае!       — В этом году обещают много всего интересного, — поддержал её Роман. — Надеюсь, что на сей раз обойдётся без приключений.       — Только не говори об этом Якову. Он очень расстроится.       — Да за кого ты меня принимаешь?       К несчастью, Яков, отлучившийся проведать всех своих многочисленных питомцев, вернулся как раз в ту минуту, когда Елизавета и Роман говорили о празднике. Стоя за дверью, он не сразу решился войти, чтобы не поставить их в неловкое положение. Да и самому ему нужно было всё хорошенько обдумать. В этот раз он не собирался падать с лошади и разбивать сердца людей своим полумёртвым положением. В этот раз всё будет по-другому — он обычный участник торжества, из чего следует, что ничего плохого не случится.       В ночь перед началом пикника, как и любой житель слободы, Яков предвкушал грядущее веселье и не мог уснуть. Роман тоже ворочался.       — Роман, — шёпотом позвал его Яков, — ты спишь?       — Нет, — отозвался Роман. — А ты чего не спишь?       — Да разве сегодня уснёшь?       — И то верно. Давай тогда поболтаем.       — Давай.       Роман перевернулся на бок и оперся на локоть, Яков сел и скрестил ноги по-турецки.       — Ты слышал, — начал Роман, — что в одном из шатров установили тир? Можно будет пострелять.       — Можно будет! А ты видел ристалище? Говорят, там состоится настоящий рыцарский турнир. Пойдём посмотреть?       — Спрашиваешь? Конечно, пойдём!       — Ещё нужно сходить на соревнования пекарей и поддержать господина Поупа — он весь день вчера готовил пышки.       — Я даже не пожалею своих билетиков на одну!       — Ах, точно! Я совсем забыл, что билетов может на всё не хватить.       — Мне точно хватит — у меня пятнадцать.       — Пятнадцать? — удивился Яков, подавшись вперёд. — Откуда ты их взял? Отец ведь заранее покупал для всей семьи пятьдесят билетов: каждому по десять.       — Выторговал парочку билетов у ребят.       — Ну ты даёшь! А у меня всего пять…       Настала очередь Романа удивляться и округлять глаза.       — Как это — пять? — спросил он. — Куда же ты их дел?       — Два билета отдал маленькой Мэри…       — Это которая сама кого хочешь заткнёт за пояс? — возмутился Роман. — В прошлый раз она показала нам с мальчишками язык, когда мы бросали камни в реку.       — Другая Мэри — дочка господина Гордона.       — А-а, ну тогда другое дело.       — У них семья большая и каждому покупали по три билета, а она очень хотела на те большие качели и, кажется, ещё съесть какое-то пирожное. Ещё один я отдал старшей дочери господина Гордона — Кэтти, хотя она не хотела сначала принимать, но я её уговорил.       — Куда дел ещё два?       — Отдал их братьям — Джону и Джеймсу.       — А чего все не отдал? — с издевательской растроганностью спросил Роман.       Яков растерялся — так убедительно Роман изобразил участие!       — Ну ты и простофиля, — продолжил он. — Какой же нормальный человек отдаёт свои билеты не пойми кому?       — Не пойми кому? Они же наши друзья!       — А тебе эти друзья дали что-нибудь взамен?       — Боже, да разве можно быть таким жадным, Роман? Их благодарность для меня куда важнее ответных даров!       — Ты блаженный, что ли? Это же твой досуг! Если бы я в прошлый раз пропустил торжество — а ты пропустил всё из-за падения с лошади! — то непременно бы сохранил все свои билеты! Что ты будешь делать завтра? Облизываться на каждый шатёр и на каждую лавку и тихонько плакать в сторонке о том, что раздал все свои билеты друзьям?       — Нельзя думать только о себе. С каким сердцем я бы смотрел на Кэтти, Джеймса, Джона и маленькую Мэри, зная, что у них всего по три билета, тогда как у меня одного целых десять?       Роман закатил глаза; великодушие Якова всегда действовало ему на нервы, но теперь — особенно. Он встал и подошёл к стулу, где на спинке висел его кафтан. Вынув из кармана пять билетов, он протянул их Якову.       — Ты не обязан отдавать мне свои билеты, — твёрдо сказал Яков.       — Закрой рот и бери! — Роман разжал кулак Якова и вложил туда билеты. — «Не обязан», обязан, конечно же! Ты же мой брат, к тому же недалёкий!       — Роман, я не могу их принять.       — Мне всё равно не потратить столько билетов одному.       — Это нечестно. Ты торговался с мальчишками, чтобы получить эти билеты, ты надеялся ни в чём себе не отказывать, а из-за меня станешь экономить. В конце концов, я буду чувствовать себя виноватым, если возьму твои билеты.       — Слишком много чувств из-за пары билетов, не находишь? То перед Гордонами тебе совестно, то передо мной. А о моих чувствах ты подумал? Каково мне будет осознавать, что я пойду веселиться с пятнадцатью билетами, а мой родной брат всего с пятью?!       — Но я сам виноват, что всем раздал свои билеты.       — Нужно было раньше об этом думать. Не бережливый ты.       — Я бережливый, просто хотел помочь друзьям.       — Вот, ты сам сказал — я помог другу! Давай забудем об этом.       Однако так просто забыть об этом помешала Елизавета. Заглянув в комнату с нахмуренным лицом, она проворчала:       — Вы чего шумите, выспаться перед важным днём не даёте?       — Да Яков все билеты свои кому попало раздал, — выпалил Роман, — вот я его и ругаю.       Елизавета прошла вперёд, уселась на кровать Романа и, сложив руки на коленях, озадаченно воззрилась на Якова.       — Яков, зачем же ты это сделал?       — Потому что, — признался Яков, — у них такие глаза были… жалостливые. Я просто не мог спокойно смотреть на это.       — И что, у тебя совсем не осталось больше билетов? Я могу дать тебе свои.       — Спасибо, Елизавета, не нужно — Роман уже поделился со мной.       — Да брось, у меня двадцать — на всех хватит.       — Двадцать?! — воскликнул Роман. Про то, что следует говорить шёпотом, он вмиг забыл. — Откуда у тебя двадцать билетов, чёрт возьми, ты что, ограбила банк билетов?!       — Нужно уметь торговаться, — сказала Елизавета, в доказательство вынув из кармана халатика все свои двадцать билетиков. — Мне хочется посетить все развлечения и попробовать все сладости. Также — поделиться с нуждающимися.       При этом Елизавета снова обратила взгляд на Якова — на сей раз укоризненно-сочувствующий.       — Благодаря Роману у меня уже десять билетов, — сказал он, — и этого вполне достаточно.       — Благодаря Якову у меня теперь тоже десять! — сказал Роман.       — Давайте разделим поровну, — сказала Елизавета, — разве это такая уж проблема? На всех у нас сорок билетов, так? Сорок на три не делится… хм, хм, что же придумать? Придумала! Поступим вот как: каждому по тринадцать, а один — можно потратить на что-то общее, к примеру… хм… я могу купить нам что-нибудь вкусненькое.       — Елизавета, — остановил её Яков, — мы не примем твои билеты.       — Эй! — возмутился Роман. — Говори за себя!       — А я не приму вашего отказа, — сказала Елизавета. — Если не примешь, что ж, ладно, я сама заплачу за тебя завтра на празднике.       — Да где ты видела, чтобы брат обирал сестру? — сказал Яков. — Я что, похож на негодяя?       — Негодяй?! — недоумённо вставил Роман. — Ты считаешь, что я негодяй?       — А ты где видел, — продолжала Елизавета, — чтобы сестра оставила брата без билетов?       — Вы оба ничего мне не должны! — настаивал Яков.       Они бы ещё очень долго спорили на эту тему, если бы в комнату не вошла госпожа Брюс и не велела всем немедленно ложиться спать.       — Беспредел! — сказала она. — Все словно с ума сошли с этим праздником!       Из-за того, что все стремились прийти пораньше, к десяти часам утра в центре слободы негде было протолкнуться. Рыцарский турнир начнётся только к полудню, кукольные представления и постановки некоторых пьес назначены на вторую половину дня. Дети шатались от лавки к лавке, от шатра к шатру, водя родителей кругами.       Брюсы тоже пришли чуть свет, но до начала настоящего веселья устроились в одной из беседок в тени деревьев. Погода была солнечной и слишком тёплой для октября, так что никто не боялся простудиться. Пока родители беседовали с друзьями и соседями, дети, конечно же, удрали. Нужно им сидеть в беседке и издалека смотреть на разноцветные шатры? Оставив воздушного змея в надёжных руках родителей, все трое ринулись кто куда.       Елизавета побежала в сторону лотков с сияющими украшениями, шкатулками и прочими побрякушками — хламом, как называл это Роман. Он, к слову, первым делом отправился в шатры, где готовились к турниру и повторяли всякие искусные военные приёмы. Яков отказался пойти вместе с ним, потому что посчитал, что тогда ему будет не интересно смотреть само представление.       — Куда же ты пойдешь? — спросил Роман.       — Я ещё не решил, — ответил Яков. — Да здесь столько всего — глаза разбегаются. На твоём месте я бы тоже весело провёл время.       — Да мы немного посмотрим — и пойдём.       — Как хочешь.       Оставив Романа в компании Адама и сыновей господина Гордона, Яков побрёл вдоль палаток с угощениями. В прошлый раз ему не удалось попробовать ни леденцов, ни пирожков, ни имбирных печений, посыпанных шоколадной крошкой. Восполнив данный пробел, Яков купил себе пакетик с орешками в глазури. До чего же они оказались вкусными!       А до чего же торговцы сладостями оказались убедительными…       — Только в этот день, — сказала торговка пирожками, — и ни в какой другой я стряпаю эти чудо-пирожки. Возьми, не пожалеешь!       Яков купил пирожок с клубничным джемом.       — Таких сахарных леденцов ты ещё не пробовал, Яков! — сказал торговец леденцами. — Возьми, ни то до следующего года придётся ждать!       И хотя Яков был не большим любителем леденцов, он купил и его. Оставив пирожок и орешки на потом, чтобы растянуть удовольствие, он начал с леденца. Несмотря на то что он немного горчил и был совсем безвкусным, Яков продолжал держать его во рту. Наверное, ему стало жаль потраченного на леденец билетика, поэтому он принял решение съесть его во что бы то ни стало.       Покинув ряд со сладостями с семью билетами, Яков ругал себя за подобную расточительность. Все нормальные люди сначала смотрят представления и участвуют в играх, а он что? Нужно было оставаться с Романом, наверняка, он уже отправился метать кольца или застрял с мальчишками на больших качелях, или вообще — в тире.       Да, нужно идти в тир. Но каково же было удивление Якова, когда вместо Романа он обнаружил там отца!       — Тоже пришёл пострелять? — Полковник ухмыльнулся, выпустив в мишень очередную стрелу.       «У меня так никогда не получится, — подумал Яков, — отец снова попал в «яблочко»!» В его присутствии Якову будет сложно сосредоточиться или хотя бы весело провести время — полковник же сейчас примется его отчитывать или — что ещё хуже! — стыдить.       Поскольку такая вещь как лук и стрелы нечасто бывали в руках Якова, да что там «нечасто» — совсем не бывали, он долго пытался к ним приладиться. Стрела всё время падала из рук, а непослушная тетива ударяла по носу. Яков думал, что не будь здесь отца, он бы уже давно попал в мишень. Однако полковник молчал. И это действовало на нервы Якова ещё сильнее, чем если бы он был раздражён.       В конце концов отец не выдержал и сказал:       — Тебе помочь?       Яков не знал, что ответить. Голос полковника прозвучал более чем мягко. Ну всё, сейчас взорвётся! Но ничего такого не случилось — Якова поразило, с какой увлечённостью отец принялся показывать ему, как правильно нужно держать лук, с какой силой натягивать тетиву, чтобы стрела угодила в цель. С шестого раза у Якова почти получилось — стрела хотя бы попала в угол мишень, а не в стену.       Зачем-то похвалив Якова за подобный результат, полковник сказал, что они уже достаточно задержали очередь и им пора уходить.       — Я разочаровал вас, сэр? — спросил Яков, когда они вышли.       — Для первого раза, — улыбнувшись, сказал отец, — неплохо. Ну, ступай — до турнира чуть меньше двух часов. Мы с матушкой будем ждать вас у ворот ристалища за пятнадцать минут до представления. Передай Елизавете и Роману. И смотрите, не опаздывайте, количество мест ограничено!       Поскольку Яков так и не нашёл ни Елизаветы, ни Романа, то решил посетить шатёр, где устраивали соревнования для местных умельцев: какой художник лучше нарисует портрет, у какого садовода самые красивые букеты, у какого повара самые вкусные булочки, у какого огородника самая крепкая и большая тыква.       Господин Бауман обошёл всех художников, Алексей превзошёл всех садоводов (составленные с изысканным вкусом букеты уже почти все раскупили), господин Поуп одержал со своими пышками сокрушительную победу над кондитерскими шедеврами других поваров, а Здоровяк Эдди победил ворчливых Диксонов — его тыква оказалась в два раза больше, величиной эдак с табуретку.       — Поздравляю, господин Тизл, — сказал ему Яков. — Как вам удалось вырастить такую большую тыкву?       Здоровяк Эдди почесал затылок и одновременно пожал плечами.       — Я и не подозревал, — сказал он, — что она станет такой огромной.       — Наша тыква, — проворчал господин Диксон, — хоть и меньше вашей, но по крепости не уступит!       — Охотно верю, господин Диксон, охотно верю.       Господин Тизл никогда ни с кем не конфликтовал, хотя его великий рост и крепкие руки как будто самой природой были предназначены для достопамятных сражений. Но все те, кто говорил и думал так, лишь вызывали кроткую улыбку на устах Здоровяка Эдди. Он считал, что гору мышц можно употребить и в более полезных делах, например, в работах по хозяйству. А кулачные бои — нет, бессмысленная трата времени.       Поэтому на попытки Диксона вывести его из себя Эдди даже не обратил внимания.       — Ну-ка, — сказала госпожа Диксон, — поди сюда, Яков. Будь ты нашим судьёй: попробуй, какая у нас прочная тыква!       Яков с удовольствием постучал по тыкве, попробовал её поднять и осмотрел со всех сторон: тыква как тыква. Только почему-то мокрая у корешка.       — Действительно, — тем не менее сказал он, чтобы не обидеть склочную парочку, — очень прочная тыква.       — Да кто же так на прочность проверяет? — выкрикнул кто-то из фермеров. — Дай-ка я сам посмотрю!       — И я! — присоединился к первому фермеру второй. — Тоже мне — дали ребёнку проверять тыкву на прочность!       За ними потянулись и другие — в итоге Яков оказался зажат толпой зевак, тянущих руки к тыкве. Он пытался протолкнуться между ними, просил их расступиться и пропустить его, но они все словно помешались! Кому-то всё-таки удалось дотянуться до тыквы — Яков видел её над своей головой. Как вдруг — хруст! Тыква треснула. Густая мякоть и семечки шлёпнулись Якову на голову и с волос растеклись по одежде.       От неожиданности все на секунду замерли, потом рассмеялись — кто-то над неуместной амбициозностью Диксонов, кто-то над забавным положением Якова. Один господин Тизл молча наблюдал за сценой.       — Мошенники! — обратился судья к Диксонам. — Вы только посмотрите: они нарочно начинили свою трухлявую тыкву водой, чтобы она казалась тяжелее!       Сердобольный господин Тизл не остался в стороне и помог Якову счистить добрую часть семечек и мякоти с волос и одежды. Если бы его старания избавили Якова от необходимости бежать домой, переодеваться и приводить себя в порядок, он был бы на седьмом небе от счастья…       — Если сейчас же не застирать кафтан, — объяснил Эдди, — пятна никогда не выведутся.       А ведь это был новенький кафтан! За несколько недель до пикника госпожа Брюс пригласила портного, который каждому пошил праздничный наряд. Её удар хватит, когда она узнает, что он его испачкал.       Не предупреждая никого о своём уходе, Яков со всех ног бросился в особняк. Но кто откроет ему ворота и дверь? Оттуда ведь уже все ушли на праздник. «Ладно, — подумал Яков, — по дороге что-нибудь придумаю».       В итоге, добравшись до дома, Яков уподобился вору: перелез через забор, нашёл в сарае лесенку, приставил её к окну первого этажа и влез внутрь. Торопливо скинув с себя кафтан и бросив в тазик с остывшей водой, он принялся отстирывать ткань — так интенсивно, что с рук едва не сошла кожа. Но это оказалось не самым страшным. Сердце Якова пропустило удар, когда на поверхность воды всплыли билетики и орешки в глазури…       — Ну, нет… — простонал он. — Ну, за что?..       Спасти билетики Якову удалось — он разложил их сушиться на подоконнике, — а вот пирожок и орешки пришлось выкинуть. Так обидно Якову не было, кажется, ещё никогда в жизни! Если бы он знал, то в первую очередь съел бы пирожок, а не глупый леденец, который ему даже не понравился…       Взглянув на часы, Яков с ужасом осознал, что таким темпом не успеет на турнир. На то, чтобы постирать кафтан и вымыть волосы, у него ушли добрые полтора часа! Переодевшись в чистое платье, но испытывая неудобство из-за мокрой головы, он покинул дом тем же способом. Будь у Якова больше времени, он бы обязательно задумался о том, что подобно господину Митчеллу, который хотел украсть его и продать на плантации, любой негодяй мог попасть в особняк без особых затруднений. Однако времени оставалось всего ничего — через десять минут начало турнира, а он ещё не проделал и половины пути!       Тем временем родители, Елизавета и Роман все глаза проглядели: куда же Яков запропастился? Матушка уже начала беспокоиться и хотела было отправиться на его поиски, но господин Тизл сообщил ей, что Яков жив и здоров, только угодил в неприятность.       Закатив глаза и раздражённо выдохнув, полковник велел всем проходить внутрь и занимать места на трибунах.       — Но, папенька, — сказала Елизавета, — неужели мы правда пойдём на турнир без Якова?       — Лишать себя удовольствия из-за того, что твой брат повёл себя неосмотрительно?       — Мне кажется, — сказала госпожа Брюс, — вы излишне строги к сыну, сударь. Это ведь случайность.       — Даже если и так, дорогая, пойдёмте, ради бога, ни то все хорошие места разберут!       Добежав до ристалища в тот момент, когда ворота закрылись за последними зрителями, Яков сгорбился, упёр руки в колени и выдохнул:       — Слава богу, я не опоздал…       Правда, дежурящему у ворот и продающему места на представление, так вовсе не показалось:       — Ты опоздал, парень, — холодно бросил он, — мест нет.       — Но, сэр, я бежал… я должен… я должен попасть на турнир!..       — Говорю тебе: мест нет.       Яков прислушался: очевидно, турнир ещё не начался, потому что из-за бревенчатой изгороди доносился лишь шум голосов. Начало представления ознаменуется игрой дюжины труб и барабанов. Значит, у него ещё есть шанс попасть внутрь.       — Сэр, — решительно сказал Яков, — мне не нужно место, я и постоять могу, только пропустите меня!       — Ты, кажется, — грозно сказал дежурный, — плохо понимаешь слова?       — Я заплачу вам два билета! Три!       — Три? Этого мало.       — Сколько же вам нужно?       — А сколько у тебя есть?       Пока Яков шарил по карманам в поисках билетов, его сердце опустилось на дно желудка — в спешке он забыл их на подоконнике! К счастью, он не успел сказать об этом дежурному — со стороны главной улицы к ним подбежала Урсула Эдер, вся запыхавшаяся и румяная.       — Святые угодники! — сказала она, приложив руку к груди. — Ах, боже мой! Скажите, сударь, я ещё не опоздала?       — Опоздали, мадмуазель, — ответствовал дежурный, — места раскуплены.       — Ах, какое несчастье! Яков, душка, а ты что здесь делаешь?       — Я тоже опоздал, мисс Эдер, — ответил Яков.       — Ах, сударь, — обратилась Урсула к дежурному, — не будете же вы так неумолимы к мальчику и честной девушке, не успевшей вовремя закончить работу? Меня задержали. Вы же знаете — я читаю вашей слепой троюродной бабушке.       — Знаю, мисс.       — И вы не сделаете для нас исключение?       Дежурному, очевидно, была небезразлична красавица Урсула Эдер — и для неё он согласился «что-нибудь придумать», но…       — Места вам придётся найти самим, — сказал он.       — Благодарим вас, сударь, — Урсула присела в реверансе, — вы так добры! Пойдём скорее, Яков!       — Постойте! А заплатить?       — Заплатить? Вы же сказали, что мест нет, а значит — и платить нам не за что.       — Продаются не места, а представление.       — Но ведь вы продаёте места, я права?       — Вы можете не тратить ваших билетов, — вкрадчиво сказал дежурный, подходя к девушке почти вплотную, — заплатите иначе — например, поцелуем.       Урсула резко отшатнулась от него в сторону.       — Эти недостойные намёки отвратительны мне, сударь! Как смеете вы сотрясать воздух столь низкими предложениями?       — Не строй из себя недотрогу, Урсула, все знают, что ты отнюдь не такая уж и скромница.       Негодяй взял девушку за талию и притянул к себе, намереваясь поцеловать против её воли. Якова так разозлила эта небрежная грубость, что он оттолкнул бесцеремонного дежурного в сторону, чего тот вовсе не ожидал. Внезапное нападение мальчика, о присутствии которого он уже давно забыл, на секунду лишило его воздуха.       — Да как ты посмел?!       Дежурный чуть не огрел Якова кулаком по лицу. И пусть такого поворота Яков никак не мог ожидать, но вовремя успел увернуться, так что кулак противника рассёк воздух где-то возле его левого уха. Урсула ударила негодяя корзинкой по плечу, чтобы отвлечь его внимание от Якова.       Вдвоём они смело пытались противостоять мужчине, но он оказался куда сильнее слабой девушки и девятилетнего мальчика. Схватив Урсулу за плечо, он уже было занёс над ней ладонь для удара, а Урсула взвизгнула и вскинула руки, когда на улице показался господин Лефорт.       С его появлением дежурный резко изменился в лице и отпустил Урсулу. Трус принялся раскланиваться перед господином Лефортом и всячески выкручиваться: мол, произошло недоразумение, и вообще — они вовсе не дрались, он был просто крайне изумлён поведением мисс Эдер, которая якобы принялась делать ему недостойные предложения.       — Вы врёте! — сказал Яков. — Это вы сказали мисс Эдер, что пропустите её внутрь только в том случае, если она вас поцелует!       Дежурный совсем растерялся, пытался что-то придумать, но господин Лефорт прервал эти бессмысленные оправдания не терпящим возражения тоном:       — Вас, по всему видно, не научили обращению с дамами, сударь!       Одного этого оказалось достаточно, чтобы дежурный открыл ворота, пропустил всех троих внутрь ристалища и поспешно ретировался.       Поблагодарив господина Лефорта за спасение, Урсула и Яков окинули взглядом трибуны: мест не было. Зато на ступеньках между проходами вполне можно было уместиться. И хотя мужчины щедро предлагали Урсуле занять их места, она настойчиво отказывалась — понимала, что они обязательно потребуют что-то взамен.       — С вами всё в порядке, мисс Эдер? — спросил её Яков, когда они уселись на ступеньках.       — Да, всё хорошо, — тем не менее подавленно сказала она. — А ты? Этот мерзкий человек не навредил тебе?       — Нет, со мной всё в порядке.       — Спасибо, что помог мне.       — Я? Но ведь это господин Лефорт спас нас!       — Ты вступился за меня, хотя мог встать на сторону дежурного.       — Я не мог встать на его сторону — он был несправедлив к вам.       — Ты так считаешь?       Яков кивнул, а Урсула опустила голову. Очевидно, после того, что случилось, ей уже не хотелось смотреть никакое представление. И даже когда оно началось, она совсем не следила за впечатляющими манёврами всадников и отважными сражениями рыцарей в латах. Якову казалось, что в какой-то момент она вовсе встанет и уйдёт, но она продолжала сидеть и без радости взирать на игру местных воинов. Наверное, из вежливости.       В середине представления, когда один из рыцарей одержал победу над врагом, глашатай объявил, что теперь славному герою должно указать, ради кого он сражался с подобной доблестью? Простыми словами: воину предстояло найти свою принцессу и привести её на арену для венчания. Бред, конечно, настоящие рыцари никогда не венчались с дамами сердца, но это всего лишь представление, и правильнее всего было бы не относиться к нему так серьёзно, но Яков не сдержался и сказал:       — Рыцари так не делали.       Урсула повернула к нему голову.       — Тебя тоже это возмущает? — сказала она.       — Ещё как! Рыцарь всю жизнь любил женщину, которой поклялся служить до конца своих дней, но никакой свадьбы у них не было.       — Романтично, правда?       — Да, наверное. — Яков пожал плечами. — И ещё очень грустно.       Урсула согласилась с ним.       Пока рыцарь оглядывал трибуны в поисках своей принцессы, она угостила Якова орешками в сахаре. Якову, конечно же, вспомнились бедные орешки в глазури — увы, утонувшие в тазике с мыльной пеной и грязью. Мысль об этом пронизала его неприятным холодком — когда представление подойдёт к концу, ему нужно будет снова вернуться домой за билетами. Ну что за невезенье?       Когда рыцарь отыскал свою избранницу и направил к ней свои благородные стопы, Урсула не пыталась выглядеть заинтересованной его вниманием. Закидывая в рот орешки, она изображала невозмутимость, тем не менее не смогла скрыть смущения — взгляды зрителей были направлены на неё и рыцаря.       — Мисс Эдер, — сказал он, протягивая к ней руку, — будете моей принцессой?       — Нет, сэр, — отрезала Урсула.       Рыцарь наклонился к самому лицу девушки и процедил сквозь зубы:       — Не позорь меня, Урсула. Ты всё равно будешь моей, так чего ж ломаться?       — Никогда я не буду вашей, господин Хилл. Найдите себе другую принцессу.       — А ты гордячка, Урсула. — Господин Хилл недобро осклабился. — Считаешь, это уместно в твоём положении? Наши отцы уже почти договорились о нашей помолвке.       — Без моего согласия этой помолвки не случится, господин Хилл. К счастью, мой отец — не тиран, и предоставляет мне право выбора.       — Да кто возьмёт тебя в жёны, Урсула? Пусть твоя красота и затмевает твою глупость, но через несколько лет она испарится — молодость не вечна, — и у тебя останется лишь глупость. Я оказываю тебе милость, поэтому сейчас же поднимайся и иди за мной.       — Вы, кажется, — вступился за Урсулу Яков, — сами очень глупы, сэр, если не понимаете слов? Мисс Эдер сказала: «нет»!       Господин Хилл недоумённо уставился на Якова, Урсула — удивлённо.       — Ты заплатишь за это, Урсула, — угрожающе выдал Хилл, прежде чем удалиться.       Якову было так тошно, как же она могла это выносить?       Урсула продолжала смотреть на него, и если до этого глубокая и не заживающая обида на мужчин, попирающих её личные границы, была единственным, что отражалось в глазах Урсулы, то теперь в них появилось тепло.       Она накрыла руку Якова своей.       — Ты — настоящий друг, Яков, — сказала Урсула. — Твоим родителям следует гордиться тобой.       — Почему твои брат и сестра успели вовремя, а ты нет?       Яков опустил голову: ответить ему было нечего. Да и что ещё он мог сказать? Отец не хотел верить в неудачное стечение обстоятельств, вместо этого винил Якова в нерасторопности. Кто знает, сколько бы ещё упрёков он услышал в свой адрес, если бы не господин Лефорт? Он похвалил Якова за то, что тот не дал в обиду мисс Эдер — ни перед представлением, ни во время него. Откуда он об этом узнал, одному богу осталось известно. Может, следил за ними во время турнира? Или кто-то передал ему.       Как бы там ни было, а после слов Франца Лефорта полковник смягчился. Потрепав Якова по всё ещё влажной макушке, он сказал:       — Оказывается, мой сын — настоящий джентльмен!       Якову это было лестно. Если бы ему ещё не пришлось бежать домой за билетами, он был бы рад всей душой. Яков с досадой вообразил, какой путь ему снова предстоит проделать — и совсем сник.       Зато попав в особняк через окно на первом этаже, он нашёл свои билетики на подоконнике — взбухшие и затвердевшие, как старая кожура апельсина. Ладно, если они потеряли свою форму, это ещё не значит, что они перестали быть билетами.       Спускаясь по приставленной к окну лесенке, Яков чуть не отдал богу душу — скрестив руки на груди, в саду стоял Алексей и пристально наблюдал за его странными действиями.       — Сынок, ты чегой-то?       Якову пришлось всё рассказать, чтобы Алексей не счёл его сумасшедшим.       — Дурашка, — сказал садовник, — я ведь уже давно как дома, ворота открыты. Да и дверь тоже. Что ж ты не проверил?       Шмякнув себя ладонью по лбу, Яков поспешил обратно. Он ещё никогда не чувствовал себя более нелепо! Что за глупый, дурацкий день?       Оказавшись на празднике, Яков надеялся забыть все невзгоды и насладиться развлечениями, однако дорогу ему переступили недовольные Елизавета и Роман.       — Ты где был?! — воскликнул последний.       — Дома, — ответил Яков.       — Что ты там делал? — спросила Елизавета. Она явно недоумевала.       — Я оставил там билеты, пришлось вернуться. А что случилось?       — Ты пропустил конкурс воздушных змеев, — сказал Роман.       — Как?.. И что?..       — Мы продули!       — Почему?       — Потому что наш змей — урод!       — Судьи не так сказали, — спокойно произнесла Елизавета. — Наш змей — просто самый обыкновенный змей из всех, вот и всё.       — Говорил же: никаких бабочек, это банально, но вы оба меня не послушали — и теперь мы проиграли!       — Не расстраивайся, это просто конкурс. Главное — не победа, а участие.       — Обычно так говорят только неудачникам, навроде нас.       — Яков, вразуми его, я уже устала!       — Роман, — сказал Яков, — послушай…       — Нет, это ты послушай! Ты налепил эти дурацкие бантики на его хвост и он полетел плохо — всё из-за тебя!       — Он ещё и летел плохо?..       — Представь себе!       — Мне кажется, — сказала Елизавета с обличительной ухмылкой, — ты зол на Якова вовсе не из-за змея, Роман. Дело в Урсуле, я права?       — Она здесь при чём? — огрызнулся Роман, багровея на глазах.       Теперь Яков всё понял!       — Урсула что, — разозлился он, — твоя собственность, что с нею нельзя провести время? И вообще — это вышло случайно!       — Мы знаем, — сказала Елизавета. — Правда, Роман думает, что на твоём месте должен был оказаться он.       — Так пусть выбросит этот бред из головы! Знаете, как тяжело приходится Урсуле? Все словно теряют стыд в её присутствии, а ведь она очень хорошая и добрая девушка, и явно не заслужила подобного отношения к себе!       На последних словах Яков одарил Романа таким испепеляющим взглядом, что тот стыдливо потупил глаза и буркнул:       — Я что, против? Я вообще ничего не сказал об Урсуле…       — Ой, — сказала Елизавета, взяв братьев под руки, — хватит вам уже! Ругайтесь в какой угодно другой день, но только не сегодня!       Не согласиться было трудно, поэтому Роман и Яков последовали за Елизаветой — она потянула их на лотерею. Каждый купил себе по билетику, надеясь, что числа в нём выигрышные. Яков смотрел на свои цифры — пять, двадцать шесть и шестьдесят восемь. Если хотя бы одно число совпадёт, ему достанется бесплатный билет, если все три — соответственно, три билета! Однако он не выиграл ни одного. Елизавете повезло — выпало два её числа, Роману — одно.       «Не победа, а участие, — повторял про себя Яков, силясь унять горечь от очередного проигрыша, — не победа, а участие…» В конце концов, разве он не получил приятные эмоции от игры? Да, наверное, это стоило того, чтобы потратить один билет. Стоило же?       Яков решил, что с этой минуты будет осмотрительнее, и прежде чем потратить билет, убедится, что развлечение того стоит. Оставив довольных своей маленькой победой Елизавету и Романа, он побрёл мимо лавочек и шатров. В нескольких метрах от лотереи притулились торговцы живностью. Ну как не посмотреть?       Увидев его, торговцы заметно ободрились — все знали, что Яков питал большую любовь к братьям нашим меньшим. Наперебой со всех сторон они принялись подзывать его к себе, чтобы он обратил взгляд на их милый товар: попугайчиков, канареек, щенков и котят. Скорее избавившись от пушистого бремени, торговцы — преимущественно молодые парни и ещё совсем мальчишки — накопят побольше билетиков и до конца дня успеют на пару-тройку развлечений.       Здесь-то Яков и встретил уже знакомого ему Джорджа Тейлора — всё такого же неопрятного и коротко подстриженного. Благовоспитанно кивнув в знак приветствия, Яков пошёл было дальше, но тот преступил ему дорогу. В руках у него была плетёная корзинка, из которой выглядывало три белые мордочки.       — Яков, не желаешь погладить котёнка?       — С радостью!       Вынув из плетёнки белого котёнка с рыжими пятнышками на спинке, Тейлор протянул его Якову и позволил какое-то время подержать на руках.       — Брать будешь? — спросил он.       — Нет, спасибо, — сказал Яков, возвращая котёнка Тейлору, — у нас дома уже есть кошка.       — Как? Я рассчитывал, что ты купишь хотя бы одного.       — Я бы с радостью, но у нас и так уже предостаточно животных.       — Вот как? Хм, очень жаль. Что ж, тогда с тебя билет.       Яков растерялся.       — С чего бы это?       — Играться с живностью здесь стоит денег.       — Это нечестно!       — Такие правила. Не я это придумал.       — Грабёж!       Тем не менее идти против правил Яков не хотел; вместо этого он с неохотою полез в карман и вручил билетик довольному Тейлору.       — Вот спасибо тебе, — сказал он. — Ах, если бы это ещё помогло моим котятам избежать неминуемой гибели!       — Они что, больны?       — Нет, совершенно здоровы. Дело в другом. Моя бабка — очень злющая женщина. Она сказала мне, что если до четырёх часов я не продам всех котят до единого, то она их прикончит — утопит без всякого сожаления! Жалко их, они же жить хотят.       — Да, очень жалко…       — Вот я и думаю: что же с ними делать? Наверное, их так никто и не купит…       — Не огорчайся, день только начался.       — Да ты что, смеёшься? Уже три часа. Через час им не жить. Неужели ты возьмёшь грех на душу и позволишь этим малышам умереть?       — А я здесь при чём?       — При том, что ты — мой последний шанс!       — Послушай, Джордж, мне очень жаль этих котят, правда, но я не могу их у тебя купить. Мой отец…       — Да даже если он задаст тебе трёпку, что с того? Это разве хуже, чем смерть этих невинных малышей?       Тейлор определённо точно знал, какими словами следует воздействовать на Якова — тот заколебался, не зная, какое решение принять. Если он снова притащит в дом животных, то это будет просто абсурдно! Даже он это понимал. Но жить с мыслью о том, что ты виноват в смерти несчастных котят…       — Ладно, — сдался Яков, — беру.       — С тебя три билета.       Глаза у Тейлора загорелись — он даже не пытался скрыть удовольствия. Вручив Якову корзинку с пищащими котятами, он опрометью кинулся к шатрам. Яков же не успел осознать, что только что сделал, как уже остался один. И лишь спустя мгновение почувствовал себя в крайне степени облапошенным! Может, бабушка ничего такого Тейлору и не сказала, а он поверил? И вообще — что он скажет родителям? Попытаться скрыть одного котёнка — сложно, что же ждёт его с целыми тремя?       И да — билета у него осталось всего два.       Весь погруженный в сии безотрадные мысли, Яков не видел, куда бредёт. Пока не оказался перед большими качелями, к которым уже выстроилась очередь. В её хвосте он наткнулся на Елизавету.       — Что это у тебя там? — спросила она, заглядывая в корзинку.       Яков показал. Елизавета изменилась в лице и даже очередь покинула, чтобы увести его подальше от толпы. По дороге в менее безлюдное место она попросила Якова рассказать, откуда он взял этих котят.       — Боже мой, Яков! — воскликнула Елизавета. — Да ведь Тейлор же тебя обманул! У него нет никакой бабушки, она года два назад отдала Господу душу — хорошая была женщина. Чего не скажешь о её внуке.       Яков простонал что-то, чего Елизавета не смогла понять. Она бы могла сказать, что тот, кто обманул однажды, обманет снова, и он не должен был верить ни единому слову этого жалкого плута, но не стала расстраивать Якова ещё больше. На нём и так лица не было.       — Всё будет хорошо, — сказала Елизавета, погладив Якова по плечу. — Отнеси их домой, а уже потом — решим, что делать.       Третий раз возвращаться домой Яков не планировал — разве что по окончании веселья. Но что ему оставалось? Отправиться на поиски Тейлора, попросить назад свои билетики и вернуть ему корзинку с котятами? Да, так он билетики Якову и отдал! Да и где гарантия, что сам Тейлор не утопит котят? Нет, об этом следовало забыть.       Будь Яков Романом, он бы засучил рукава и навалял Тейлору по первое число, но Яков не представлял, как сделать это с корзинкой, наполненной котятами. Да и как так подойти к человеку — и ударить? Маменька ни раз говорила, что всё нужно решать словами. И какие слова следует подобрать, чтобы Тейлор образумился и перестал быть таким отвратительным человеком?       — Яков! — раздался позади знакомый голос.       Яков обернулся и увидел Лисандра.       — Куда это ты собрался? — спросил он. — Веселье — в той стороне.       Глупо завидовать чьей-то радости, но Яков позавидовал. Не с досадой или злостью, вовсе нет. Ему было приятно, что Лисандр выглядел таким счастливым. Вообще видеть, что кому-то сегодня хорошо на этом пресловутом празднике.       Когда Яков ему всё рассказал, Лисандр, чего и следовало ожидать, посочувствовал его беде.       — Твой поступок показывает лишь то, — сказал Лисандр, — что ты очень хороший и сострадательный мальчик, Яков. Я возьму твоих котят к себе в приход. Давай поступим так: я куплю их у тебя, согласен?       — Что вы, ваше преподобие, я не смогу взять с вас билет…       — Но ведь мне эти котята очень нужны. Всё, покупаю их у тебя! — Лисандр протянул Якову один билетик. Он не сказал, что заплатил за котят четыре, видимо, Лисандру этого и в голову прийти не могло. — Держи и не огорчайся, — с улыбкой сказал он. — Сегодня нужно веселиться!       Совершив обмен, Яков уже и не знал, а стоит ли ему возвращаться на праздник? Его ведь снова испачкают, ограбят или обманут! «Нет, — сказал себе Яков, решительным шагом отправляясь назад. — Хватит быть добрым, надоело! Буду противным и злым, тогда никто не захочет со мной связываться!»       Но разве можно вдруг сделаться противным и злым, когда всю жизнь был вежливым и добрым? Не прошло и пяти минут, как Яков увидел плачущую дочку господина Монса, и его сердце сжалось.       — Анна, что случилось? — спросил Яков, наклоняясь к девочке. — Почему ты плачешь?       Прежде чем ответить Анна как следует выплакалась на его плече.       — Какие-то мальчики, — наконец сказала она, — отняли у меня билетик, папенька дал его мне, чтобы я купила себе пышку с изюмом…       Отнять билет у шестилетнего ребёнка — это же какими нужно быть злодеями?! Негодованию Якова не было предела. Однако демонстрировать эмоции при Анне он посчитал излишним. Дав ей свой билетик и сопроводив до нужной лавки, чтобы уже никто не посмел её обидеть, Яков снова остался с двумя билетами. И куда их девать? Сходить на постановку пьесы Кальдерона «Жизнь есть сон»? Покачаться на качелях? Объестся сладостями? При всём желании у него бы этого не получилось с двумя-то билетами.       К счастью — а может быть, и к сожалению, — по пути Якову встретился Роман.       — Нет, ну ты видал? — сказал он. — Джон объелся сладостями до такой степени, что его стошнило. А ты чего такой грустный?       — Не знаю, — сказал Яков, — куда можно сходить.       — А где ты уже был?       Яков опустил голову, носком туфли поковырял в земле.       — В тире, — тихо сказал он.       — И всё?       — Да.       — Сколько билетов у тебя осталось?       — Два.       — Сколько?!       — Два.       — Куда же ты потратил целых восемь?       Честно говоря, Яков и сам не понял, как так получилось.       — Ты слишком добр для этого мира, — заключил Роман. — Так нельзя! Нужно уметь постоять за себя, и научиться уже говорить людям «нет»!       — Я говорил, но…       — Значит, ты был недостаточно убедителен. И знаешь что, мне это надоело!       Роман собирался покинуть Якова, но тот его остановил:       — Роман, куда ты?..       — Веселиться. А ты — иди и раздавай всем свои билеты! Я пожертвовал для тебя целых пять, а ты не смог применить их по-человечески! Впредь я отказываюсь тебе помогать. Поступай как знаешь.       На оставшиеся билеты Яков хотел купить себе пирожок с клубничным джемом, но их уже все продали, так что он купил кулёк орешков в сахаре, и отправился на пьесу. Благо, места ещё не раскупили, и его даже пропустили в первый ряд. Почему? Да потому что в шатре присутствовали одни взрослые, и Яков бы ничего не увидел с последнего ряда за их головами.       Яков было пожалел, что спустил последний билет на представление, но вскоре осознал, каким же это было правильным решением. Наверное, самым правильным из всех, принятых сегодня, потому что там он встретил Кэтрин, а после к ним подоспела и Урсула. Втроём они так хохотали над кривляниями актёров, которые и актёрами-то не являлись, что то и дело хватались за бока. Яков угостил девушек орешками, чему они обе весьма умилились, хотя Яков так не понял, что здесь такого.       — Точно! — сказала Урусула, вынув из корзинки каждому по пирожку с клубничным джемом. — Я совсем забыла о пирожках, пока бежала на пьесу. Что-то я сегодня везде опаздываю!       — Ты что же, — сказала ей Кэтрин, — ограбила лавку с пирожками, дорогуша?       — И вовсе я никого не грабила, это же моя тётушка напекла, так что они достались мне совершенно бесплатно.       Пирожок превзошёл все ожидания Якова — он был просто изумителен! Как и время, проведённое с Кэтрин и Урсулой. Они ничего от него не требовали, не ругали за «неправильное» поведение и не пересчитывали его билеты, они просто веселились. Впервые за весь день Якову было хорошо и уютно.       Правда, осадок от предыдущих неудач лёг грузом неудовольствия и вины на его плечи. Всё могло сложиться иначе, будь он не таким… Вот именно, каким? Разве всё, что с ним случилось, было его виной? С другой стороны, почему этого не случилось с Елизаветой или Романом? Выходит, Яков — тот ещё растяпа и… неудачник.       Когда они вышли с пьесы, совсем стемнело. Стоял октябрь, поэтому темнело теперь рано. Да и вечера уже были не такими тёплыми, как в сентябре.       Взрослые отправили детей по домам, а сами устремились к особняку господина Лефорта — на бал.       Добравшись до дома в сопровождении Софи, Елизавета и Роман плюхнулись на диван в гостиной и принялись обсуждать каждый свои похождения. Яков бы этого просто не выдержал, поэтому решил не мешать им и вышел через кухню на веранду. Усевшись на ступеньках, он подтянул колени к подбородку, обнял их и обратил взгляд на ночное небо, полное мерцающих звёзд. Они там, далеко-далеко, и им глубоко начхать на проблемы людей. По сравнению с необъятным космосом один человек — пылинка. Якову стало не по себе от этой мысли, но она же и увлекла его.       Пока из кухни не вышла Софи и не прервала его размышления.       — Яков, — с беспокойством сказала горничная, — ты чего здесь? Простудишься.       Яков обернулся: Софи куталась в шерстяную шаль.       — Да мне не холодно, — сказал Яков.       — Пойдём в кухню, я приготовлю тебе чай.       Софи терпеливо ждала и не закрывала дверь — изнутри веяло теплом. Яков последний раз глянул на небо и послушно прошёл внутрь. И пока Софи хлопотала у стола, Яков задумался над тем, что горничная совсем ещё молодая — наверное, ей очень обидно, что она не может попасть сегодня на бал.       — Да ты что, Яков, — сказала она. — Кто же меня туда пригласит, безродную?       — Это несправедливо.       — Не думай об этом, мне и с вами хорошо. Расскажи лучше, почему ты такой грустный? Тебе не понравился праздник?       — Не задалось с самого начала…       И Яков в очередной раз пересказал всё, что с ним случилось. Софи слушала внимательно, ни разу не прервала его и сочувственно кивала.       — Ты винишь себя совершенно напрасно, — сказала горничная. — Если у тебя что-то не получается, это ещё не значит, что ты — неудачник. Это значит, что ты хорош в чём-то другом. Не получилось с воздушным змеем? Ну и пожалуйста, зато у тебя лучше других получается читать книги, решать проблемы по математике и помогать тем, кто попал в неприятность! И вообще — мы не обязательно должны уметь всё на свете.       — Просто от меня всегда так многого ждут, а я всегда всех подвожу…       — Всех — это кого?       — Отца, Романа…       Софи простодушно махнула рукой.       — Они — твои родные люди, и никогда не станут дуться на тебя больше пяти минут.       — А как быть с общественным мнением?       — Ой, да кому какая разница, что мы умеем, а что — нет? Хоть бы мы и вовсе ничего не умели, никто не имеет права нас осуждать. У меня вот лучше всего получается делать фигурки из веточек и цветов. Подумай: разве они кому-то приносят пользу? Нет, они вообще никому не нужны, кроме меня. Ты можешь задать вопрос: а мне-то они зачем? Так вот я отвечу: мне приятно их создавать. Кто-то скажет: в пустую тратишь время! Да разве время, проведённое с удовольствием, может быть проведённым в пустую? Да и что мне до ворчания тех, кто так говорит?       Вот и ты — поступай так, как хочешь, и никогда ни на кого не смотри. Злых языков в жизни будет много, так неужели на всех следует обращать внимание? Это твоя жизнь — и только твоя!       Помимо того, что Яков Вилимович преобразовал русскую артиллерию, руководил первым в России артиллерийским, инженерным и морским училищем, являлся президентом Берг-коллегии, генералом-фельдмаршалом, а позднее — после смерти императора Петра Великого — графом, он нигде не учился и всего добился самообразованием.       Испанский посол герцог Лирийский в своих записках отзывается о Брюсе так: «Он служил с величайшим отличием, и Петр I очень уважал его; одарённый большими способностями, он хорошо знал своё дело и русскую землю, а неукоризненным ни в чём поведением он заслужил общую к себе любовь и уважение».