золото трещин страдания
22 декабря 2022 г., 03:06
***
11 марта 202...
Этот психотерапевт со мной четвёртый месяц, и я до сих пор доволен им. Даже более чем: он словно чувствует меня. Может быть оттого, что мы почти ровесники, он так тонко улавливает? Я даже считать не хочу, сколько специалистов пытались поправить мои мозги. Ну, не так, конечно. С мозгами-то всё в порядке, тяжелее с перманентным стремлением себе навредить, сделать больно, с непроходящей депрессией (даже если её назвали «субдепрессивное состояние»). Они рассказывали мне, как надо: кто-то с большим успехом, кто-то совсем безуспешно. Но у меня было такое чувство, будто они не понимают самую суть моей боли — узкой трещины, куда бесполезно и неотвратимо вытекает моя вера в себя, в то, что я могу быть счастливым, что уже не надо ничего доказывать… Вначале я искренне старался рассказать, объяснить — несмотря на душевную травму, я всё ещё оставался по большому счёту открытым и искренним, я не стеснялся слёз. Но все эти взрослые будто с порога вешали мне на лоб какие-то ярлычки, с которых и читали что-то обо мне — они не слушали моих слов, отвечали стандартными фразами. Хорошо хоть таблетками снабжали, иначе бы я уже давно шагнул с парапета. Очень часто я внимательно рассматриваю рисунки: цветы, чёрные когти, галактику, бездонные глаза, иероглифы стихов… Мне нравится результат. Хоть это и было больно. Костюмы и классические рубашки позволяют всё это аккуратно прикрыть. А больше и не нужно никому их видеть — это только для меня. Тот весёлый австралиец, который их делал, давно поёт свои песни под укулеле где-нибудь на Гавайях. Мне повезло, что я зашёл в салон и попал на него. Всю картину моего тела знал только он. И я. Он даже лучше! Потому что он мог видеть всю спину и руки, а мне приходится выворачивать голову и заглядывать в зеркало, чтобы увидеть очень красивую спираль фрактала почти на ягодицах. Бесконечно красивую и неизбывную. Как воспоминания… В своё время я был поражён философией кинцуги: каждая твоя трещина, каждая рана или ошибка делают тебя уникальным; только на твоей душе, на твоей памяти выбиты все золотые узоры твоих страданий. Я тогда думал: какой узор у изнасилования? И засасывающая красота фрактала мне больше всего напомнила ощущение падения в бездну, которое меня накрывает, когда я вспоминаю…***
— Здравствуйте, прошу вас. — Добрый день. Спасибо. Улыбка — это визитная карточка психотерапевта, он старается в каждую из них вложить толику искреннего внимания к клиенту. Особенно к этому. Он заставляет Мина сомневаться. Молодой мужчина приходит раз в неделю. Всегда одет с иголочки, идеально причёсан, тонкий парфюм ненавязчив, походка плавная. Каждый раз вначале садится на кушетку со строгой выпрямленной спиной, отвечая на самые нейтральные вопросы («как ваше здоровье? интересный ли проект? как вы спали?»). Затем деликатно укладывает голову на подушку и вытягивается. Ноги неизменно аккуратно скрещены, изящные длинные пальцы с несколькими кольцами переплетены чуть выше пупка. Красивая сдержанность. И такая непробиваемая! Мин Юнги ещё довольно молод, но его внимательная, вдумчивая и чрезвычайно эмпатичная манера общения с пациентами, наложенная на прекрасное психологическое образование, работает в обе стороны. Благодарные, удовлетворённые и долгосрочные клиенты, с удовольствием считающие Мина «своим доктором», — с одной стороны; богатое поле практических исследований, интереснейшее погружение в мир акцентуаций — с другой стороны. Мин в меру амбициозен: он поставил себе цель — к тридцати годам защитить диссертацию. Никто его не гонит к этой пусть невысокой, но вершине. Он действительно увлечён темой акцентуации личности, характера. Поэтому настолько яркие представители — это его научная страсть. Клиент довольно спокойно очертил Мину самое травмирующее переживание своего тинейджерства — сказал, что это было изнасилование его друга. Все так говорят… Стесняются говорить сразу о себе. Так же сдержанно описал смерть любимой девушки и матери, угоревших в машине. О кончине отца — лишь двумя словами: «Тоже умер». И всё оставшееся время их сеанса молодой и очень привлекательный мужчина переливал между двумя сообщающимися сосудами одни и те же мысли, высказанные на разные лады. О том, как переживания детства влияют на него, мешая и удушая. Поэтому застревающий тип личности Пака был определён во время первой же встречи. Только такие люди способны бесконечно долго пребывать в состоянии своего личного аффекта. Для человека не-застревающего переживание бледнеет и стирается — то самое «время лечит». А этого парня не лечит! И казалось бы, внешних подпитывающих переживаний давно нет, спи себе спокойно! Да вот только Паку не нужны внешние раздражители, он самого себя прекрасно вызывает на ринг и бьёт, бьёт, бьёт… При этом в своём деле он методичный специалист — надёжный и ответственный. Это с его слов. Вот если бы он — не приведи, господи! — выбрал себе профессию, связанную с воспитанием или обучением… О нет! Даже страшно представлять, каким объёмом злопамятства он был бы переполнен, не имея сил и способности прощать, быть снисходительным. Но акцентуация на то и акцентуация, чтобы смочь с ней жить, не принося существенного вреда окружающим. И себе тоже. Так думал восторженный психотерапевт Мин Юнги, прослушав десятки лекций и прочитав несколько раз от корки до корки труды обоих творцов системы. Там, конечно, было сказано, что люди этого типа очень слабо внушаемы. Это одна из их положительно-отрицательных черт: никакие аутотренинги, НЛП или гипнозы здесь не работают. Отдыхают или курят в сторонке. Но раз за разом клиент ведёт со своим терапевтом странную игру: немного свысока, с почти неуловимой насмешкой витиевато и красочно описывает какие-то картины. Доктор внимательно выслушивает, переспрашивает — но на поверку всё оказываются сущей ерундой! Впечатления от костюма какой-то женщины, дрянной пафос актёра в перехваленном фильме, топорная игра пианиста, никудышная кухня в ресторане… Когда Мин вечером разбирал то, что стенографировал, то в первый раз даже не поверил. Как? Зачем?! Кому нужны эти пустые разговоры, где не обнаружилось ничего важного, ценного или помогающего понять пациента? Юнги устало пялился в обрывки фраз и понимал, что за словесами его новый клиент спрятался, на самый тонкий волос не открыв дверь к себе… Ну, допустим, в первую встречу пациент приглядывался, во вторую ещё чуть внимательнее всматривался, к третьему разу ещё более пристально оценивал… Но, блять, сколько можно?! Мин чувствовал глухое раздражение, которое — безусловно — очень мешало ему на встречах с этим Паком. Все сеансы были настолько «в молоко», что Юнги уже мысленно опускал руки и расписывался в собственной беспомощности, направляясь по коридору через пару кабинетов - к своему супервизору. Старший психолог быстро разложил молодому нервничающему товарищу сомнения и страхи по полочкам, а особенно важные размазал по предметным стёклам и почти рассмотрел под микроскопом. — … Каждый из нас ищет свой цимес в том месте, где неслучайно оказался. Начни с себя, Юнги. Зачем ты в психологии? Юнги завозился на кушетке. — Вот именно. Не смущайся, я и сам психолог — понимаю. А теперь посмотри точно так же глубоко на каждого человека, который даже не твой пациент: в чём его истинная цель?.. А?.. Как только научишься видеть эту глубоко спрятанную суть, ты мудро содрогнёшься от понимания, что даже дети и те не выворачивают свою маленькую душу перед другими людьми. Да и не стоит этого делать! При этом я не призываю лгать, друг мой. — Мне кажется, что этот клиент приходит не за помощью, а для того, чтобы поиздеваться над моими псевдонаучными попытками… Я рядом с ним чувствую себя бездарью, которую обводят вокруг пальца. — Вот и постарайся понять, зачем это ему? Подумай, что сделало его таким? — Я уже подумал! — совершенно уверен Мин. — Голову даю, что его паттерн-застревание вызвало именно изнасилование. Ну посудите сами: за один раз пошатнули все самые важные для него основы — человеческую гордость, мужское самолюбие, причём в такой жёсткой форме ментального и физического подавления… — Не отрицаю. Но вопрос в том, как жертвы выходят из переживания. Твой клиент готов бесконечно обсасывать — прости за двусмысленность — ту историю, пестуя свою непроходящую боль. На то он и застревающий. Но ты-то не разрушай своё равновесие: ты не Господь Бог, чтобы щелчком перстов излечить чадо сие, понимаешь? Ты терапевт, поэтому иди маленькими шагами, даже если кажется, что это шаги назад. И подумай на досуге: зачем твоему голубоглазому — он, кстати, не сменил цвет линз? — такое оценивающее поведение. От чего он себя лечит, что прячет за этой заносчивостью? * * … Примерно через месяц после начала терапии Чимин пришёл на встречу взбудораженный — насколько это возможно с его сдержанностью. — Доброе утро... Я должен рассказать Вам. Пока он говорил, то без остановки ходил по кабинету, измеряя диагональ ковра: — … Вы понимаете, прошло столько лет — мы все изменились разительно. Но глаза у него остались те же: большие, несимметричные, красивые… Он очень красивым стал!.. Я подумал, что это невозможно, что мы снова встретимся в городе детства и моей боли… Чимин никогда ещё так эмоционально не вёл себя. Истероид бы рассмеялся, сказав, что этот парень такой же бодрый, как замороженная спаржа. А Юнги с огромным вниманием впитывал новую грань своего пациента. — Он меня не узнал — это абсолютно точно. Я специально подчёркиваю изменения в моей внешности. Он мазнул взглядом по моему лицу, никак не отметив его в ряду прочих… Я, конечно, никогда не смогу забыть того эпизода… — Чимин, ваш рассказ очень важен… Я сегодня узнал Вас намного больше, чем за предыдущий месяц! Прошу Вас, присядьте. Тот послушно сел на кушетку, удивлённо хлопая глазами. — Я призываю Вас не стыдиться тех чувств, которые всколыхнули Вас — отдайтесь Вашим эмоциям! Вы, наверное, так и не начали вести дневник, как я рекомендовал… Почему-то мне так кажется. Я прав?.. Ну что ж, теперь я Вам буквально категорически прописываю его вести — как необходимое лекарство! Выговориться, изжить сильную эмоцию — это важно. Когда вы доверите часть эмоций бумаге, это снизит накал в разы! — о, боже, как его перенапрягает, что нужно так научно говорить простые вещи! Ведь тоже самое звучало бы гораздо короче: «Чим-и! Запиши это, и тебе станет легче»! Но не такой человек Мин Юнги, чтобы неделикатно говорить деликатные вещи… Чимин помолчал, успокоившись, и ответил: — Да, доктор, я и сам думал, что дневник мог бы стать моим союзником. Молчаливым и верным. Но не обещаю Вам… — улыбнулся он, что было равно задорному хохоту обычного холерика. * * — Послушайте, Юнги, я бы хотел предложить нам перейти на «ты», — в очередную встречу легко говорит Пак. — Вы ведь столько обо мне знаете уже. — С удовольствием. — Ну что ж, попробую первым… Как твои дела, Юнги? — Спасибо! Всё очень хорошо. А как твой вчерашний день прошёл? Хорошо ли ты отдохнул? — Да, спасибо, я хорошо спал. Я опять вчера видел этого человека, — и поправляет подушечку, чтобы лечь. — Расскажите… ох, прости! Забыл. Расскажи, смотрел ли он на тебя? — Да, Юнги… Голос Пака спокойный, окрашен в привычные холодные тона — терапевт очень чутко прислушивается к интонациям своего клиента, потому что его лицо не выражает почти никаких эмоций. Но тем не менее он весь так холодно-прекрасен, что Мин будто бездумно, но с явным эстетическим удовольствием оглаживает взглядом скулы, губы, темные локоны, стройную фигуру… — Вчера он будто заметил меня. Он слегка улыбнулся мне. Я сел так, чтобы видеть его в отражении зеркальной колонны. Он довольно скоро обнаружил мою уловку и сам ею воспользовался… Мы несколько раз встретились полусекундными взглядами, вот тогда он и улыбнулся — почти мимолётно. — Что вы почувствовали от его внимания? — Ты забыл… Ты. — Ох, привык уже. Гм… Да, так что ты почувствовал? — Ничего. Ведь внимания-то и не было. Не больше, чем к референтке, которая приносит кофе директорам. Это скорее невнимание лично ко мне. За столом переговоров не так много молодых и привлекательных мужчин. Я себя к ним справедливо, как мне кажется, отношу. Он резко вскинул глаза на Мина, а тот не успел закомуфлировать, что он-то как раз явно внимателен. — Ты считаешь меня привлекательным, Юнги? — Д-да… Безусловно… — Красивым? — щурит голубые глаза. — Пожалуй, да… Он смотрит на Юнги, как победитель: чуть снисходительно, самоуверенно. — Знаешь, увидев его, я на несколько мгновений вспомнил всё гораздо ярче… И мной овладело довольно некрасивое чувство. Я захотел, чтобы и ему было плохо… Будет ли мне от этого хорошо? Неизвестно. Но я с гадливым удовольствием представлял, как лились бы слёзы из красивых глаз, когда чужие руки и члены уродовали бы его душу… — с каждой нарисованной картинкой Пак становился словно спокойнее: описание фантазий приносило ему явное облегчение. Он замолчал и ясными голубыми глазами посмотрел на Юнги. — Но я ведь не тот мужчина, — с осторожностью заметил психолог. — Как моё эстетическое чувство относится к э-э… — Никак, — фыркает Пак. — Мне импонирует, когда отмечают мою красоту. А вот он не замечал. — А ты бы мог его как-то назвать? Неудобно использовать «он», я иногда не понимаю, о ком речь. — Дать ему имя? — Хм… Но у него же есть имя, не так ли? Или мне лишь показалось, что ты его знаешь? — Конечно, я его знаю. Но тебе его имя знать необязательно. И опять этот взгляд свысока. Как же ему важно быть великолепным! Мин уже утомился от этих уничижительных взглядов… — Я не претендую на его имя. Дай ему любое, чтобы обозначить этот раздражающий тебя объект. Пак направляет взгляд в потолок и вскоре выдаёт: — Я назову его Глаз. Мин удивлён: — Это звучит как-то… Анатомически. Словно это не человек, а помещенный в банку с формалином глаз. Бр-р-р… — Это так и есть, Юнги. Мы с ним не были знакомы. Но его глаза, глаза труса, долго преследовали меня в кошмарах. — Ну, может тогда Глаза́? — предлагает доктор. — Нет, — капризным голосом отрезает Пак, — ровно вполовину меньше! Глаз. — Хорошо, пусть так. Мин постарался незаметно взглянуть на настенные часы — этот сеанс его обескровил… — Ты же понимаешь, что я тебе не покажу свой дневник? И тут Юнги не выдерживает. Что за издевательство?! Какое право этот спесивец имеет в таком тоне обращаться к нему?! Только потому, что платит за сеанс?! Да пошёл он! — Мне иногда кажется, — почти шипя, произносит он, — что ты со мной играешь в доктора. Вместо того, чтобы рассказывать и пытаться найти коридоры безопасности, ты выкручиваешься и смотришь свысока на мои потуги. Хотя точно знаешь, что несколькими словами мог бы помочь мне помочь тебе. Пак упирается в него ледяным нечитаемым взглядом голубых глаз, замораживает лицо и встаёт с кушетки. Медленно поправляет пиджак и узел галстука, приглаживает волосы и подходит к двери. Мин не может сдержать свою досаду — прежде всего на себя, но и на Пака она распространяется. Несколько секунд тот театрально стоит у дверей, отвернувшись и приложив пальцы к медной ручке. Затем, не оборачиваясь, произносит без эмоций: «Всего вам хорошего, доктор Мин», — и выходит из кабинета. Юнги со стоном погружает пальцы в волосы, желая сжать собственный мозг. Как непрофессионально! Позор! Деквалификация! Через час рассматривания облаков и правильно организованного дыхания, он чуть привёл себя в форму и позвонил супервизору. —… Друг мой, если верно всё, чего ты ожидаешь, то это твой опыт. И ничего более! Это не крах, не смерть, даже не болезнь. Просто один из многих твоих клиентов перестанет к тебе ходить каждую неделю. Но, поверь, как только ты подумал, что у тебя на руках все козырные карты, твоя судьба затевает с тобой играть в шахматы. Особенно с нашей профессией, — с философским спокойствием купировал тот профессиональную истерику Мина. — Как минимум он должен — по всем канонам — устроить тебе язвительную, полную сарказма и превосходства сцену. * * А то, что молодой мужчина Юнги по-человечески не хотел бы эм-м-м… переставать видеться и общаться с очень привлекательным и интересным Чимином, об этом опытному психологу Мин ещё не говорил. Но супервизор и без того калач тёртый. Зачем рассказывать что-то, что ему и так заметно? Мин старательно удерживает себя, убеждает, пытается не смотреть на клиента широко распахнутыми глазами. Профессионально вслушивается в слова. Но через две недели все пасьянсы Юнги осыпались, как и положено карточному домику — легко. После ухода последнего клиента к нему в кабинет заглянула администратор: — Юнги, тебя очень хотел твой Пак Чимин. Чуть меньше часа назад звонил. Я сказала, что у тебя полная запись, что я готова записать его на субботу. Но он такой… несдержанный, — сделала она большие глаза, — очень просил, чтобы ты ему позвонил, как только освободишься. — Хорошо, я позвоню ему. — Но я уже бегу, ты последний остаёшься. Закрой всё и поставь на сигнализацию! — Да, я всё сделаю — беги, не волнуйся, — улыбается Мин, с огромным трудом сохраняя спокойное доброжелательное выражение лица. Мышление лихорадочно пытается найти примерные причины неожиданного появления Чимина — ведь его сеансы по субботам. Через несколько мгновений девушка цокает каблуками к выходу в лифтовый холл, а Юнги забегает в свой кабинет и тут же звонит по давно забитому в телефон номеру. — Алло? — голос раздражённый. — Это Юнги, — психолог пока сдержан. — О… Это вы… — мгновенно интонация меняется — в ней облегчение и тут же призыв: — Поговорите со мной, Юнги! — Что-то случилось? Вам надо сейчас говорить или, может, в субботу зайдёте? — Да! Случилось и да, сейчас! — Я уже закончил работу. Мы можем где-то встретиться? — Не нужно где-то… я тут, около здания… В машине. — Хорошо, Чимин, жду вас… Сердце Юнги делает подъём переворотом, зацепившись за горло. Всё-таки не зря казалось, что Чимин для него не просто клиент. Произнося «Я жду…», Мин действительно почувствовал, что ждёт. Хочет видеть. Он чувствует предвкушение: что бы ни учудил Пак, главное ведь в другом. В том, что Мин будет любоваться человеческой красотой, наслаждаться тембром голоса, ласкать глазами пластичное тело, сочувствовать и сопереживать… Чимин буквально влетает в кабинет. Мин впервые видит его таким неаккуратным: одна пуговица на рубашке расстёгнута, узел галстука неприлично ослаблен, на щеках нервные красные пятна, веки раздражены. И карие глаза. Карие?! — Что с вами? — выдыхает психолог. — Юнги-и-и, — стонет Чимин, — мне так плохо… Я не думал, что я ещё раз так погружусь. Это был… Это пиздец! — он рывком сдёргивает галстук и одним движением разрывает несколько пуговиц на рубашке, словно его душит одежда. — Я хочу его уби-ить! Он меня мучит! — и с рычанием сбрасывает с себя пиджак, гневно кидая его в угол. — Чимин, пожалуйста, попробуйте успокоиться! — Юнги подходит к нему очень близко, но опасается позволить себе какое-либо тактильное взаимодействие. С удивлением замечает на открытой груди сложную многоцветную татуировку. — Я не понимаю, что произошло и чем я могу помочь. Кого вы хотите убить? — Ким Тэхёна-а-а! — со слезами кричит, вцепляясь в свои волосы. — Он сегодня опустил меня так, что я чуть не задохнулся! — мечется по кабинету Пак. — Остановись! Ты никого не убьёшь! Пока ты не расскажешь мне, я не отпущу тебя ни на какие убийства, понял?! — повышает голос Мин, добавляя приказные ноты и переходя на "ты". Чимин замирает на мгновение и моргает мокрыми ресницами. — Кто такой Ким Тэхён и что он тебе сделал? — уточняет Мин. Но Чимин отдаётся во власть эмоциям — снова начинает бегать, заламывая пальцы: — Мне кажется, он сегодня узнал меня!.. Он смотрел на меня точно тем же взглядом, как тогда за гаражами! Он жёг меня своими глазищами, а я снова оказался там! Меня накрыло воспоминаниями, мне было больно и страшно!.. — Погоди, он только посмотрел на тебя? — стараясь ничем не выдать своего облегчения, уточняет Юнги. — Да. Только смотрел своими глазищами, прямо в душу, он снова отправил меня туда… Я боюсь его глаз… — Я понимаю, понимаю тебя… Успокойся. Психолог наконец подходит вплотную к своему особому клиенту и аккуратно касается его плеч. Горячее, крепкое, чуть вздрагивающее тело словно само подаётся вперёд — и Чимин прижимается к груди Юнги. — Тэхён — это тот парень… Его зовут Ким Тэхён… — и обнимает за спину человека, который готов выслушать, помочь, принять и понять. Они стоят так долгие мгновения. Мин очень ласково и осторожно поглаживает плечи и руки Чимина, ощущая, как тот расслабляется и перестаёт дрожать. — Давай ты приляжешь? — шёпотом говорит он в растрёпанную макушку. — И почему у тебя карие глаза? — Это мои. Я сильно плакал, линзы просто уплыли, — тоже тихо в ответ. — Хочу лечь к тебе на колени. Можно? — Конечно… Мин переплетает их пальцы и идёт к кушетке, где усаживается в угол и приглашающе похлопывает себя по бёдрам. Заплаканный парень укладывается на бок, удобно устраивая голову на жилистых ногах своего психолога. Юнги, как само собой разумеющееся, нежно касается волос, висков, лба Чимина. Всё он понимает: непрофессионально, бла-бла-бла. Но он так поступил сейчас, и это было единственное правильное решение. Он не жалеет о том, что теперь он может потерять право быть психотерапевтом Чимина, вообще ни капли не грустит от того, что его пальцы ласкают в этот момент небольшой кадык, совсем не тоскует по тем временам, когда чужая маленькая ладонь с милым мизинцем, украшенным крупным кольцом, не ложилась чуть выше его колена — а сейчас вот лежит… — Очень красивая татуировка, — негромко говорит Юнги. — Вы заметили? — Конечно. — Показать? Мин гулко глотает: — Да… Покажи… Чимин поднимается и встаёт, расставив ноги, прямо перед Юнги, упершись в него взглядом. А Мин не отрываясь смотрит, как ткань скользит из-под ремня, как мелкие пуговицы покидают петли, всё больше обнажая тело. И когда Чимин, чуть выгнув грудь, полностью снимает с себя белоснежную рубашку и не глядя бросает её на кресло, Юнги не может сдержать восхищённого вздоха. А взгляд Чимина светится смущением и радостью. Сам Мин Юнги не поверил бы в происходящее, но прямо сейчас он не может оторваться от созерцания несимметричного узора, стекающего с центра груди на живот, от глубокого пупка, тёмных ареол, проработанных мышц… Этот ласкающий, полный желания и восторга взгляд отвлекает Чимина от мучительных мыслей, этот взгляд приковывает и обогащает. — Юнги… — М? — Поцелуй меня… — Иди ко мне…***
Когда в долгосрочном хранилище твоей памяти вдруг обновляется файл с содержимым, вызывающим ненависть, злость, желание мстить — словом, провоцирует деструктивные чувства — это почти всегда внезапно. Ну кто бы в здравом уме сидел, например, в гостиной с бокалом вина, посматривая приятный сериал, и задумался о чём-нибудь эдаком… И зарыдал бы! И пошёл крушить! Нет ведь, такое удовольствие вряд ли себе кто-то захочет сам. Но в тот момент, когда ты меньше всего можешь ожидать, человек из прошлого появляется перед тобой. И вот ты, раздувая ноздри, смотришь в экран, рассматривая фотографии молодого мужчины с астеничным телосложением, с татуированной шеей и претенциозно выбеленными волосами. — Ну что, Джин, ты думал, я забуду? Нет, твой братишка мне помог. Жди в гости, сука…*** ***
