сложить слово «вечность»
24 января 2023 г., 03:03
***
— Прошу вас, Чимин! Их день. Мин применяет все свои старания и знания, техники и практики, чтобы удержаться на поверхности чувств. Он не может себе позволить погрузиться в них. Его клиент хрупок, его травма и вызываемые ею желания могут затянуть в омут. Внешний сосуд, который из себя являет Пак Чимин, прекрасен. Почти совершенен! Но вот ценность сосуда полностью зависит от того, чем он наполнен: талым льдом, вином, ядом или болотной водой… И пока Юнги сохраняет частичную беспристрастность, он сможет почувствовать действительный вкус души Чимина. Но только так! Он до сих пор с дрожью вспоминает ту сцену, в которой обнажённый по пояс красавец говорит «Юнги, поцелуй меня»… Удержавшись на почти осыпающемся под его ногами берегу, он с трудом восстановил баланс с помощью Дук Ку. — Чем мы сегодня займёмся? — доброжелательно улыбается Пак. Мин спокоен: он хорошо подготовился к сегодняшнему сеансу. Его сложный Чимин попытается встретиться со своей Тенью. — Сегодня вы станете меня слушать и много фантазировать, — указывает он клиенту на кушетку. — Главное, делать это искренне, не сильно задумываясь. Ваше подсознательное всё сделает правильно, я верю в это. — Интересно… — Чимин немного игрив. — А потом вы мне расскажете, что обозначают мои фантазии? — Непременно! — Юнги тоже тонко улыбается, не нарушая настроение Пака. — Ваша неделя прошла хорошо? Может, вы мне хотите что-то рассказать? — Да, я хочу. Даже очень, — вот теперь его игривая улыбка стала ещё ярче. — Я разговаривал с тем парнем, — а у самого глаза двумя голубыми сапфирами светятся! — О, как интересно! — Как опасно… Хорошо, что Чимин сам об этом расскажет перед тем, как они займутся действительно опасными вещами. А может, если рассказ не понравится Мину, даже не станут пытаться. — Итак, о чём же вы побеседовали? Мин Юнги садится недалеко от кушетки, где Чимин пока сидит, и открывает свой бумажный планшет. — Я с ним поздоровался и сказал, что восхищён его профессионализмом, — даже румянец окрасил щёки, как возбуждает его этот эпизод. — Он вам ответил? — Вы знаете, Юнги, у него какие-то проблемы, видимо. Он выглядел таким потухшим, обесточенным. Я, может, потому и подошёл к нему, чтобы поддержать как-то. — Вы?.. — вообще не верит Мин. — Поддержать того, кого — без ложного стеснения скажем — ненавидите?! — Я такой очевидный? — складывает брови Чимин. — Интересно, а что он подумал? — Друг мой, я не знаю, что подумал человек, который выглядел обесточенным, но для меня совершенно ясно, что вы что-то не договариваете. «И ты врёшь, сука! Что ты натворил на самом деле?!» — Ну да, я немного не всё вам сказал… Но я не знаю, надо ли вам это знать. «О господи! Опять этот нарцисс расцвёл!» — никак не выдаёт на лице своё закипающее раздражение Юнги. — Хорошо. Я рад, что вы мне рассказали об этом. И что вы чувствовали, когда видели, что ему отчего-то плохо? — Я был почти удовлетворён. Я хочу его простить. И коснувшись его, я почувствовал, что смогу это сделать. Мне не нравилось видеть боль в его глазах… Знаете, наверное, уже через неделю я смогу вам рассказать гораздо больше. Но сейчас я в ожидании, в предвкушении. — Предвкушении?.. И чего же? — Ну… например, нашего сегодняшнего эксперимента. Вы сказали, что покажете мне другую грань моего страдания, чтобы я смог переплавлять его в силу. Правильно я понял? — Да, почти. Вы посмо́трите на свою собственную теневую сторону. Мы постараемся познать вас ещё глубже. Ложитесь, так будет удобнее. Чимин ложится и привычно расслабляет плечи, ноги, лицо… Юнги тоже старается нейтрализовать своё раздражение, вместе со своим клиентом делая несколько правильно-расслабленных вдохов и выдохов. Успокоившись, он начинает: — Представьте себе человека, который вызывает в вас самые негативные чувства, видя которого вы почти дрожите от отрицательной эмоции. — Хм… Мне представить какого-то героя? Или конкретного человека, которого я не люблю? — Пожалуйста, не открывайте глаза… Это скорее всего будет некий собирательный образ, с чертами внешности и характера, которые вас отталкивают, — Мин продолжает говорить спокойным голосом, почти без эмоций, будто повествуя, например, об осеннем поле. — Представьте его перед собой… Он на расстоянии трёх-пяти метров от вас, он ничего не делает, но вы видите его очень хорошо, даже чувствуете его запах, слышите его дыхание. Расскажите, какой он. — Он взрослый, очень некрасивый… — тихо описывает Чимин, хмуря брови и подрагивая веками. — Нечистое дыхание, щетина на щеках… Глаза такие маленькие, заплывшие… Некрасивые пальцы, ногти обломаны. Волосы как космы у колдуна… Он насильник, маньяк! — Тихо, тихо, Чимин-и, он не может сделать вам ничего — он просто стоит, он даже вас не видит. Только вы видите его. Рассмотрите его, что вы чувствуете? — Он дышит шумно и облизывает губы… Я боюсь его, даже если он ничего не делает. Мне хочется спрятаться, чтоб он никогда не видел меня… — Чимин. Это ваша Тень. Это то тёмное, что есть в вас. То, что вы держите в узде. Сейчас вам нужно соединиться с ним, с самим собой. — Я не хочу… — красивое нежное лицо мужчины искажено, он почти плачет. — Войдите в него, посмотрите на мир его глазами. Вам ничего не страшно, он — это вы. Юнги внимательно наблюдает за выражением лица своего клиента. Когда он впервые увидел эту практику (будучи ещё студентом), то был до глубины души потрясён сменой выражения лица девушки, которой удалось войти в образ своего отчима. В следующие разы во время подобных сеансов он убедился, что это самый страшный и в то же время самый важный момент соединения с Тенью. На его глазах человек становился своей тёмной сущностью. И сейчас он напряжённо ожидает, что это произойдёт с Чимином. Ведь маньяк и насильник как живой стоит перед ним, и Мину предстоит увидеть его. Он и готовился, но всё-таки дёрнулся, когда на прекрасном лице проступили хищные, отталкивающие черты: чуть оскалился рот, поднялась верхняя губа, немного обнажив зубы, появилось больше морщин вокруг глаз, а ухоженные пальцы сжались, как когти падальщика… Да, Чимин там, в своём тёмном альтер-эго. — Что ты чувствуешь и видишь сейчас? — глуше, осторожнее спрашивает Юнги. — Я чувствую силу и безнаказанность, — кривит губы Тень, добавляя скрипа в тембр Чимина. — Я хочу получать удовольствие. — В чём твоё удовольствие? — Видеть унижение, страх, когда я подхожу и протягиваю руки, — ещё сильнее оскаливая клыки. — Почему от тебя не убегают? — Я связал руки. Он не уйдёт. — Кто не уйдёт? — Тэхён. — Ты его видишь? — быстро черкнув знакомое имя, продолжает Мин. — Нет… Не вижу, но хочу увидеть. Где он?.. В лице Чимина смена эмоций — опять страх! — Чимин-и, что случилось? Ты кого-то увидел? — Да… — голос дрожит. — Себя… — на пределе слышимости. — Я смотрю на себя… — Что с тобой? — Я вижу... себя. Там, за гаражами… — Чимин, войди в этого человека, не разделяйся с ним! Ты это он! Соединись… — Я это не он. Меня не насиловали! Я Тэхён… — в лице испуг, парень прижимает руку ко рту, всхлипывая. — Спокойно, Чимин… Ты видишь себя? — Я так хочу помочь, мне так плохо, я плачу, я умоляю… Мне больно! Я хочу помочь, но я убегаю… Юнги понимает, что Чимин вышел из-под его влияния, что сейчас сеанс принял другое направление. Надо выводить. — Чимин-и, вернитесь, я здесь, вы здесь, вернитесь. Всё хорошо… Всё спокойно… Вы со мной, открывайте глаза. Сейчас терапевт чувствует себя настолько сильнее страдающего человека, которого подсознание несколько раз перевернуло с ног на голову, что успокаивающим, дающим поддержку жестом накрывает ладонями его скрещенные на животе руки. И как только Чимин почувствовал прикосновение, тут же открыл глаза с влажными ресницами. Он несколько долгих минут смотрел на Юнги, не стесняясь ползущих по коже слёз. Потом переплёл свои пальцы с миновыми и сказал очень тихо: — А если он хотел помочь? — Кто, Тэхён? — тоже почти неслышно. — Да. Он хотел, но испугался… Это было так страшно… — Чимин втягивает воздух. — Я всё правильно сделал? Юнги поджимает губы и улыбается, как учитель и, мягко отняв свои руки от чиминовых, подаёт ему коробку салфеток. — Ну, честно говоря, вы не совсем меня слушались. Или себя… Словом, немного неожиданно было. Вы ведь всё помните, что видели и чувствовали? — Конечно! Я же не спал. Я и тут был, и там тоже… Прошу прощения, — аккуратно сморкается он. — Обычно в этой технике человек учится понимать, что он не идеально чёрный или белый, что он может быть злым или неприятным, как всякий человек. Но наша задача в том, чтобы теневые, агрессивные проявления переводить в свою силу. И понимать, от чего нас отвернуло наше страдание, в шаге от чего мы останавливаемся, когда судьба даёт нам под дых… Насилуемый и насильник — суть одно и то же. Эта монада «жертва и палач» — бесконечно перетекающее из одного сосуда в другой единое существо. Чимин лежит, обдумывая услышанное, наложенное на только что полученные переживания. — Я пока не совсем могу прочувствовать ваши слова. Но то, что со мной произошло… Это важно. Спасибо вам. — На здоровье, Чимин. Только на здоровье. А как вы себя чувствуете? — Так, словно у меня раздвоение личности, — усмехается Пак. — Ох… А должно было быть совсем наоборот, — тоже улыбнулся Мин. — Ну вот такой вот я у вас нестандартный. Юнги конечно, понимает, что каждый человек уникален, каждая реакция на одно и то же слово не может повториться… Но ведь есть какие-то технологии, наработанные на многих. А тут вот всё иначе заработало. Ну что ж… Как минимум, его клиенту не стало хуже, он не погрузился в негативные чувства. Лицо светлое, в нём ни единой нарциссической черты. — И ещё. Я хочу вам сказать, что мне очень помогает ваш совет насчёт дневника. Но я не всё записываю. Я наговариваю. Мне нужно обдумать и уложить на полках, — стучит он себя по лбу указательным пальцем, — всё сегодняшнее. Сразу ведь так по всему выводы не сделаешь, верно? — Да, и я рад, что вы обдумываете и наговариваете. Структурирует, да? — Именно. Структурирует. И я далеко не всё могу рассказать даже вам. Но я рассказываю... Себе. Вот когда поймаю инсайт — непременно запишу, — шутит Чимин. — Инсайт не приходит один. Ждите их цепочкой друг за другом, — встаёт Мин, показывая, что сеанс закончен. — До субботы? — До субботы.***
— Конечно нет! Никогда! Я похож на больного?! Да хоть сколько он мне заплатит за свою, блять, мечту детства, мы этого не будем делать! Сондык, я думал, что ты понимаешь, до какого уровня мы можем влезть в дерьмо. До колен — не глубже! За о-о-очень большие деньги — по яйца! — для верности показывает он уровень. — Вот здесь ватерлиния! Но не, сука, по шею! Даже не думай на эту тему! Всё… Маньяки, блять, кругом… С кем приходится… — Намджун выходит, с грохотом закрывая дверь кабинета сценаристов. Сондыку нравится тут работать. Страстей сколько хочешь — настоящих, проявленных или тлеющих на дне глаз, кругом мощная энергия злости, ненависти, похоти… Да на таких харчах можно стать настоящим драматургом! Никто из здешних не знает, что в скрытой запароленной папке на рабочем столе у Сона прячется его тайная любовь: пьеса. Да-да, драматическая, чувственная, с положенным единством действия/времени/места — классика! Но такая напитанная современностью и дышащая настоящим! Блять, он уверен, что как только её допишет и принесёт в театр, режиссёры и кинематографисты выстроятся в очередь! А он ещё и выберет из тех, кого сам уважает… М-м-м, мечта очень близко! Она почти реальная! Такие вот страшные истории типа той, которую хочет реализовать голубоглазый Мочи, будоражат, возбуждают творческий нерв Сондыка! Когда они втроём — Сон, Джун и Мочи (псевдоним, конечно, но другого имени Сон не знает) — разговаривали на тему изнасилования парня, который не помог, Намджун тоже выглядел заинтересованным. А уж какие вырисовывались картинки в воображении Сондыка! Этот Мочи буквально заражал и заряжал своей ненавистью к тому рохле. И сегодня, в субботу, когда у них, наконец, было время обсудить детали, шеф наорал на своего лучшего сценариста и обозвал маньяком! И категорически запретил даже лежать в сторону изнасилования! А Сон уже с местным психологом побеседовал в этом направлении (вот уж кто маньячка конченая) — она очень даже загорелась и заинтересовалась. Бльо-о-о, но ведь Сон такой мастер! Он бы так всё придумал, что никакие копы не нашли бы ни малейшей зацепочки! В его мозгу рисовалась эстетично-эротичная картина: чёрная угольная маска, чёрные волосы из-под чёрной бейсболки, чёрные латексные перчатки, крупный член, обтянутый черным презервативом… Вау-у-у… Ах, да! И глаза, конечно, тоже чёрные — ну, этого добра у парней-корейцев сколько хочешь. Когда Сондык это вообразил, то прямо сам захотел быть тем самым «чёрным человеком». Он и Богому (это второй сценарист — совсем приёбнутый) в двух словах описал картинку, так тот прям затрясся! А Намджун орёт «нет, нет и нет!». И как, интересно, он выкрутится перед клиентом? Тот Мочи о-о-очень хочет сатисфакции! Сондык тут же начинает негромко напевать дурную песенку «Satisfасtion», выстукивая примитивный ритм на подлокотниках. Словом, Сон Сондык разочарован. Его лишили увлекательного проекта. Намджун — размазня. Хотя-а-а… Не пропадать же добру! Сон открывает свою папку с пьесой и, чуть прищурившись, на вдохе вбивает: СЦЕНА № п/п «Всё в чёрном цвете». И пошёл-пошёл-пошёл… Когда Пак Богом с двумя стаканчиками кофе минут через сорок вертляво вошёл в их кабинет, то застал своего коллегу вдохновенным и отсутствующим. Кофе Сон принял автоматическим жестом подводного существа, которое, погружённое в свою животворящую среду, почувствовало рядом со щупальцем некий съедобный объект — хвать! — и картонный стакан в руке. Но сознание в другом месте. Бо Гом хмыкнул, постоял возле плеча коллеги, пробежав глазами по стремительно появляющимся словам, тихо сказал "Ух!" и отошёл к своей «сценарной доске»: тут его намётки, стрелочки, фоточки, ниточки… Дело несложное, но всё должно в нём срастаться идеально. Намджун сам проверяет сценарии, как бывший коп прощупывая их на предмет улик и проколов. За работу!***
— Не волнуйся, папаша, всё с псом будет хорошо. И я бы всё-таки на твоём месте подстраховался, — Танни уже устроился на руках Кидука, которого он очень хорошо знает. — Дружище, у меня мало времени. Я до сих пор не знаю, с кем имею дело. Чонгук рассказал мало, но одно из этого можно понять совершенно ясно: брата не похитили, а как-то иначе используют. И я не исключаю вариант, что Сокджин с ними заодно. С него станется… Так что ничего опасного не будет со мной в этих доках. Они ж не знают, что я сопоставил мелочи и что я говорил с уборщицей. Напустили дыма, театралы. — Зачем тогда эта сцена прощания? — доктор покачивает на пальцах поводок. — Чтоб он не зассал мне прихожую или кровать. Вечером-то меня точно не будет, да и утром могу задержаться. Я так думаю, предстоит некий разговор. Вот ты и погуляешь Ёнтана в свой законный выходной. — Спасибо, дорогой. — Обращайся, — за шутливым тоном Тэ прячет своё волнение. Чутьё — это тоже важно. А оно ему подсказывает, что он может сильно задержаться в доках или там, где он окажется. — Вот еда, вот миски. Эта для воды… — А это зачем? — Это игрушка, он её и грызёт, и гоняет. — Тэтэ, — щурит один глаз Кидук, — что ты задумал? — Я еду в доки один, — пресекает всякое обсуждение Ким. — Это я понял. Но хотя бы жучка можешь в трусы спрятать, чтобы вертушку за тобой пригнать? — Ты представляешь, как это будет смотреться, если они его обнаружат? Простой сканер — и твой жучок вместе с моей репутацией сурового воина валяется на помойке лапками вверх. Кидук вздыхает — Тэ прав. А вдруг театралы лишь прикидываются таковыми, а на деле это какая-то серьёзная контора? — Ну, давай чаю выпьем и иди. — Чай да, это тема.***
Тэхён приехал в порт ближе к половине двенадцатого. Как и было указано в смс, он поставил машину у выезда терминала, на всякий случай прижавшись к стене бетонного куба — должно быть, это какая-то контора по обеспечению огромного морского чудовища. Мало ли, может здесь самая жизнь к часу ночи, и неповоротливый грузовик, не заметив его красотку, поцарапает ей бочок? Красоты в многокилометровом контейнерном городе никакой. Если навигатор показывает идти сорок минут, то в темноте, чтобы не свернуть ногу или не врезаться в необозначенный сломанный столб, нужно двигаться чуть медленнее. Значит, закладывать минут пятьдесят пять. Грубо говоря — час, блять. Он взвешивает на ладони любимый кастет. Красивый он: выточен из титана, лёгкий, как кольцо на пальце. У него даже имя есть — Ми́лан. Тот парень из Сербии, которого так звали, в их лондонском кампусе был мастером на все руки. Он обещал, что вещица не раз выручит тонкого красивого корейца. Так и было. Несколько раз, когда даже самого искусного переговорщика не спасли бы его умения, кастет шёл в ход, будучи прекрасным неожиданным доводом в малоконструктивной дискуссии. Без оружия. Один. Кастет отправляется в ящик для перчаток. С собой только мобильник и ключи от машины. Тэ блокирует феррари, стирая небольшую каплю с её полированного бока, и мягко ступает в ночь. * Стандартный двенадцатиметровый контейнер, к которому Тэхён подошёл без десяти час ночи, был предпоследним в огромном контейнерном районе. Рядом с ним почти темно — фонари здесь стоят редко. Видимо, эта часть терминала не очень активная, ротация на таком отдалении невыгодна. Что за грузы могут храниться годами? Вот тут они и находятся. Вспомнилось, как он размышлял о шестизначных цифрах, которые можно заработать на утилизации. Тэ хмыкнул, осознав, что вся сцена нужна была только для добычи его отпечатков. А что? Сыграно хорошо, убедительно. Чонгук прекрасный актёр, наверное. Зябко вблизи моря… Тэхён плотнее запахивает ветровку, надетую поверх спортивного костюма. Кругом настолько тихо, что вибрация телефона звучит как сирена оповещения: 01:00 noname «положи телефон между контейнерами заходи внутрь» А телефон-то зачем? Но что-то подсказывает Тэхёну, что за ним наблюдают. С любого из верхних ярусов контейнерных многоэтажек на него могут пристально глядеть через окуляр. Тэ вытаскивает симку и ломает её, выбрасывая кусочки в разные стороны. Номера братьев — и Лимов, и своего родного — он знает наизусть. Остальные номера вариабельны. Аккуратно кладёт аппарат между металлическими стенами и почти наощупь старается понять, как устроен замок контейнера. Повозившись минуты три, разбирается с ручками, которые одновременно и запоры этой железяки. С не очень громким скрипом дверь можно, наконец, открыть. Тэхён распахивает её настежь и для начала вслушивается в звуки изнутри: тишина, лёгкое ровное жужжание или шипение. Всё. Похоже, что там никого нет. Сердце сжимается от довольно рационального страха: если он войдёт внутрь, а с внешней стороны кто-то его аккуратно закроет в этой коробке, то… Ну, Ёнтан в надёжных руках. А во всём остальном — сплошные минусы. Но если рассуждать здраво — уже заходя, думает он — то какой смысл в его исчезновении? Никакого очевидного: ему нужно в понедельник как-то передать деньги, в понедельник же завершаются переговоры по Кэмикл, квартира и машина записаны на него, завещания нет… Внутри контейнера устроено что-то вроде неаккуратного офиса: в углах слабо светятся красноватые лампочки, там-сям разбросаны и наставлены друг на друга ящики, упаковки, коробки… Как в детском квесте, где нужно найти свой подарок среди таких вот несерьёзных лабиринтов. Тэхён пробирается предельно медленно — по многим причинам. Где-то в дальнем углу обнаруживается и привлекает к себе голубоватое свечение. К слову сказать, дверь так никто и не трогал. Но если что, то время у злоумышленников есть. Потому что Тэхёну явно нужно узнать, для чего его «пригласили» насладиться внутренним убранством портового контейнера. Повернув за очередной ящик, он увидел простой офисный стол с какими-то явно ненужными бумажками на нём и раскрытым ноутбуком с допотопной заставкой спящего режима. Ну что ж, довольно эффектно. Тэ присаживается на скрипящее неудобное кресло — оно тут единственное — и активирует экран. Конечно, он не запаролен, ведь, судя по всему, информация предназначена для одного человека — для Ким Тэхёна. Ну, вперёд. … Видно голову со светлыми ёжиковатыми волосами, ритмично двигающуюся вверх-вниз между мужских бёдер. Второй мужчина сидит спиной к камере, чуть запрокинув голову, но лица не видно. Тэхён, конечно же, знает, кто и что делает. Но когда брат вытирает губы и смотрит вверх, в лицо сидящего, это так бьёт болью… Тэ ставит на паузу. Ничего запрещёного: брат живёт своей сексуальной жизнью в тех вариациях, которые ему нравятся. Но в глазах Тэ слёзы. Понятно ведь, что запись не ограничится минетом… Снова «пуск». Он смотрит на уже сидящего брата, который потягивает пиво и довольно спокойно ведёт беседу с тем, кому отсасывал: — Хотя, знаешь, ты всё-таки сука. На тебя нельзя будет положиться… — Так и не ложись! — Ха. Не смешно. Если бы твой брат узнал, как скоро ты его подставил… Что б он тебе сделал, как думаешь? — Ты будешь смеяться, но ничего. Ни-че-го. — Опять не смешно… И почему же он не начистит тебе рожу? — После смерти родителей мы с ним остались вдвоём. Думаю, причина в этом. — А я думаю, ты сильно приблизил их смерть, правда? — Не трогай эту тему, окей?.. Конец записи. Тэхён, конечно, не станет повторять, чтобы что-то ещё рассмотреть или расслышать. «Как скоро ты его подставил…» — и достаточно. Ещё один камень из его фундамента сорвался в пропасть. Причём, немного смягчает болезненность удара то, что из-за информации от Чонгука и из-за уборки в квартире Сокджина Тэхён в чём-то таком мог почти не сомневаться. Но вот так чётко и ясно — это всё равно больно! — Блять! Джин! — вскакивает Тэ, со всей дури сбивая ногой стул и сбрасывая ноутбук со стола. — Сука! Ты же брат! Ты, блять, старший брат! Под руку попадается какая-то арматурина, удобно ложится в злые руки — и Тэхён в бездумной ярости крушит всё, что попадается на глаза. Он рычит, орёт матом, выплёскивая напряжение и дикое разочарование, опустошая сосуд боли… … Сколько он тут бесчинствует? Хватит. Устал и вымотался — как минимум физически. Ни в чём не виноватый ноутбук превращён в изломанное крошево, коробки с каким-то скарбом разбросаны демоническим напором… Тэхён, хрустя обломками, выходит из контейнера и зло вдыхает несвежий морской воздух. Море возле порта — самая гниль. … Всё-таки тут кто-то был. Только Тэ за своими воплями и разрушениями ничего не слышал. Телефона нет. Тот, кто взял, совершенно точно видел, куда его положили — иначе в такой темноте никак не возможно было бы найти. Но на злость уже нет сил. Апатия и усталость… Вот надо по звёздам научиться определять время. Дело за малым — обнаружить эти звёзды в небе над Сеулом. Может, есть какой-то другой способ понять, сколько часов он убил на этот почти бесполезный поход? Тэхён безучастно бредёт к выходу из терминала, поигрывая брелоком от машины. Дважды сворачивал не туда, отвлёкшись. … Запах гари он почувствовал одновременно с облегчением от того, что фонарей стало больше и уже заслышались звуки каких-то лебёдок, звяканье цепей. Он приближался к выезду из контейнерного города. Но этот запах палёного, определившись и став очень явным, вызвал горькое, гадкое предчувствие. Обогнув тот самый бетонный параллепипед, под защиту которого ставил свою тачку, он увидел её… Изувеченный, разбитый, сгоревший труп машины. Кое-где внутри её тела ещё змеился едкий дымок. Рядом с нею валяются несколько покорёженных обломков труб: неужели её, красавицу, били перед тем, как сжечь?! Да что за звери-то такие?! Тэхён думал, что он оставил все силы там, в контейнере. Но новая волна гнева и необузданного бешенства захлёстывает его с головой! И он опять воет, кричит, плачет и сам бьёт по останкам машины чужими орудиями… Вонь резины и пластика, хруст стёкол под ногами, скрежет металла о металл — и поверх этого такие ругательства, о которых Тэ даже не догадывался… Через какое-то время он опять — уже окончательно — вымотался и просто уселся на асфальт в нескольких метрах от своей машины. Вытащил из кармана её ключ, рассматривая сквозь высохшие слёзы. Уже занимается рассвет. Значит, сейчас часов пять утра. Надо выбираться из этой жуткой ночи и из этого ублюдского порта… Грязный, мертвецки усталый переговорщик наконец появляется в более-менее цивилизованном месте: перед въездом к многочисленным административным зданиям порта. Со стоянки выруливает неприметная КИА — словно ждала его. Тэ лишь боковым зрением цепляет автомобиль, не делая никаких выводов или допущений: он настолько устал, что ближайшие сутки пролежит в глубоких отрубях, не реагируя ни на что. Телефона нет, его никто не найдёт и не потревожит. — Тэхён! Что-о-о?! Тэ останавливается, не веря своим ушам. — Ты-и-и… — шипит он, закипая из последних, каких-то уже нечеловеческих сил. — Нет, только не ты… — Что не я? — выходит из машины Чонгук, сонно потирая щёки и глаза. — Ох… Что с тобой, Тэ? Тэхён останавливается в паре метров от актёра, чуть пошатываясь от усталости, и безжизненным голосом просит: — Скажи, блять, что ты к этому непричастен… Что ты её не трогал… — неожиданно всхлипывает Ким. — Кого? — явно не понимает Чон. — Мою машину… — А чего ты пешком, кстати? — обнаруживает Гук. — Потому что её сожгли-и-и! — хрипло вскрикивает Тэ. — Мою машину разбили и сожгли, понимаешь? — Когда? — Вот за эти неизвестно сколько часов, пока я здесь, блять, впечатляюсь… Сука, как я устал! Пристрелите меня… — Так, постой. Я не видел пожара, Тэ. Я здесь всё время с твоего приезда. Я бы увидел отблески. Она далеко отсюда? — а вот Чонгук в этот момент стал бодр и конструктивен, как после прохладного душа и баночки энергетика. — Она там… — безысходно машет рукой Тэхён, подходя чуть ближе к Чонгуку. Тот тоже делает шаг навстречу грязному переговорщику и обнимает его за спину одной рукой. Второй убирает с чумазого лба волосы и заглядывает в лицо. — Садись-ка ты в машину, съездим разберёмся, — и заботливо ведёт Тэхёна, придерживая за талию. — А где твой жук? — останавливается он перед открытой дверью КIА. — Если б ты его заметил, ты бы меня прогнал, — с чуть виноватым лицом объяснят Гук. — Я за тобой следил почти от твоего дома. И стою здесь тебя жду. — У тебя две машины? — совсем немного возвращается к жизни Тэ, садясь в салон. — Не, моя только «ауди» — подарок родителей на окончание универа. А эта — из проката. Совсем чужая. Но зато неприметная. Пристегнись, Тэ, а то мало ли кого мы встретим возле твоей машины. Ехать до обугленного остова, конечно, намного быстрее, чем идти — буквально десять минут езды. — Посиди тут, а я посмотрю. Тэ и сам бы не подошёл второй раз к этой покорёженной груде… Он даже отворачивается, чтобы не видеть её. Чонгук тоже замечает ухватистые обрезки труб, которыми явно орудовали. Ковыряется в остывающем месиве сгоревшего автомобиля и явно что-то ищет. Машину, конечно, сильно сплющили — не узнать. Наконец, он находит то, что надо, и выдёргивает небольшой предмет на асфальт. Присев, рассматривает его и удовлетворённо хмыкает, дожидаясь, пока он остынет. Гук садится в салон и говорит будто издалека: — Я так понимаю, что твоё состояние даже усталостью не назвать. Но вот о чём я думаю, Тэ… Тэхён прокатывает голову по подголовнику, направляя безжизненный взгляд на Чонгука: — О чём ты думаешь? — слабо спрашивает он из какой-то благодарности и неисстребимой вежливости, потому что на самом деле сил чем бы то ни было интересоваться нет совершенно. — Всё чуть иначе, чем кажется, Тэхён-и… Дай мне влажные салфетки, вон в бардачке. Он тщательно вытирает руки и ещё кое-что от копоти. — Знаешь, ведь невозможно из букв «ж», «о», «п», «а» составить слово «вечность». Согласен? Тэ смотрит на него как на непонятное животное, которое и говорит-то непонятно что. — И вот так же, — продолжает Чонгук размеренно, — не сложится слово «Ferrari» из вот этого. Не так ли? — протягивает ему замок ремня безопасности с оплавившейся вспененой пластмассой, из-под которой явно проступают выбитые в металле большие буквы «IAT». Тэ хмурится и понимает. — Это не твоя девочка. Такая машинка явно чуть дешевле. Зачем фиолетовую красавицу жечь, если можно подсунуть тебе чужой изувеченный труп? — Чонгук… — моргает потрясённый и немного воскресший Тэхён. — Но… Её же нет, она же… — Спокойно, твоя машина очень заметная, я как-то выясню, что с ней, — Чонгук заводит мотор и добавляет: — Поехали. Почти шесть утра. Поспишь немного. Я не стану тебя домой возвращать. Надеюсь, хоть за моей квартирой не следят. — Спасибо тебе… — шепчет Тэхён и протягивает руку к лицу Гука. — Я благодарил тебя? — Думаю, да, — улыбается Чон. — Хорошо, — невесомо на выдохе. — Мог бы и поцеловать, — хмыкает Чонгук, но Тэ уже не слышит. Он заснул сразу.*** ***
