бой-скаут в лучшие годы
26 февраля 2023 г., 05:24
***
Уютно у них. Хоть отец и не вмешивался в жизнь своей единственной дочери, но не переставал так и сяк помогать эту жизнь очень достойно обеспечивать. Таким материальным образом он заглаживал моральный ущерб, который чуть не закончился полным физическим ущербом. Ведь именно после разговора с отцом, после его слов и угроз Наполи Чой вышла на уровень выше их открытого балкона, уставленного терракотовыми горшками с яркими растениями. И вот тогда папочка осознал, что не понимает свою дочь: не попусту сорвались её слова о том, как ей плохо и больно в тисках, которыми сжали родитель и муж. И если бы не профессионал из негосударственной организации, который смог остановить его Наполи от рокового шага… Если бы не он! Отец не находил слов признательности красивому довольно молодому парню, сам заходясь в сухих рыданиях. Вначале Нап не хотела и слышать о каких бы то ни было контрибуциях со стороны отца. Но через год он, наконец, был допущен к столу в семье байкеров, где и была выкурена трубка мира: Хилл Дениэльс — очень нехилый проектировщик транспортных узлов для высокоскоростных поездов, программист и просто классный мужик — переговорил с господином Чой Ха Джуном — сверх-успешным бизнесменом, отцом любимой женщины. Он воспитал её один после бездумного отъезда матери, красавицы и слишком свободолюбивой птицы. У Наполи на память от мамы остались имя, рост и эта неистребимая полётная суть. Байки, вольный ветер, свобода — это для неё. Хилл и Наполи выглядели настолько счастливыми, дополняющими друг друга, источали покой и умиротворение, что Ха Джун с радостью принёс искренние покаянные дары дочке и её мужу: несколько проектов домов от модного архитектурного бюро и постоянно пополняемый счёт в банке. Дом, в котором сейчас они живут, с удовольствием в тот же вечер выбирали вместе. А счёт в банке пока нечасто нужен — Нап и Хилл и сами неплохо зарабатывают. Отец лишь ни словом не обмолвился о том, что его тело медленно сушит коварная болезнь. Не нужно дочке сейчас нервничать… Врачи мудро следят за его здоровьем, не допуская приступов. Чой проживёт, даст Будда, ещё лет десять-двенадцать… * — Вау!.. — совершенно искренне восхитился Тэхён, когда поздним вечером воскресенья два байка вкатили в гараж, где стояла ещё и небольшая спортивная машина — Hyundai Veloster N. — Какая красотка! Я что-то всё по итальянкам сохну, а тут такая корейская девочка, — эротично огладил он плавную линию капота, прикрыв большой ладонью фару. — Ха! Это мне нужно итальянскую тачку хотеть. У меня ж мама была оттуда родом, — Наполи расстёгивала куртку и прямо тут же, в гараже, скидывала свои высокие ботинки. — Ах вот откуда у тебя такие глаза! А я-то думал… Мама, наверное, тоже красавица? — Она была манекенщицей. Но я её не знаю — она со мной только до года была, да и то я больше с няней виделась, чем с ней. Потом она на какое-то модное дефиле укатила, а оттуда уже отцу написала, что их брак был ошибкой. А потом она как-то печально закончила свою красивую жизнь. В бассейне. Тэ внимательно смотрит на Наполи. Эту историю он слушает во второй раз. Только тогда, над балконом пентхауса, барбиподобная девушка не так ясно излагала. Но суть была всё равно предельно понятна: девочка выросла без мамы и фактически без папы. Тэ встряхнул головой, прогоняя вмиг вставшее перед глазами лицо с размазанными глазами, покусанными до крови губами. Лицо несчастной, которая чуть не шагнула в пропасть… — Ре́бя, я жрать хочу! Кому что заказать? — позвал их из глубины дома Хилл. * — … Вечером, думаю, позвонит. — Наверняка, — потянулась Нап за ещё одной баночкой холодного пива. — Мне нравится Гук, классный малый. Я рад, что ты с ним, — чокается со своей женщиной Хилл. — А я не с ним, — мягко и чётко отвечает Тэ, полулёжа в удобном шезлонге и устремив взгляд к нежно-жемчужной облачной вуали, прикрывающей сегодня небо и рассеивающей солнечные лучи. — Не понял. — А что такого? — по-прежнему спокоен Тэхён. — Э-э-э… Я бы сказал, что вы ведёте себя, как пара. Как партнёры: заботитесь друг о друге, трахаететесь, созваниваетесь… Кто вы тогда? — Пока без названия. Но мы не пара… Честно говоря, Тэхёну и самому бы подумать на эту тему. И сейчас — не худший повод: рядом с ним мудрые взрослые люди, которые прошли через немалые испытания, отстояв свою любовь. Легче осознавать и раскладывать по папкам какую-то сложную дилемму, когда это делаешь с кем-то вовлечённым. Как будто на переговорах с заинтересованной стороной. — Понимаешь, Хилл, — размышляет вслух Тэхён, — я настолько привык быстро просчитывать людей, что мне редко бывает с ними интересно. У меня есть несколько друзей, которых я очень люблю и ценю — с ними пиздец интересно почти всегда. Когда я хочу пообщаться или когда у нас есть общее дело. Но друзья, вы ж понимаете, — это другое, чем партнёр или, например, любимый человек. И Наполи, и Хилл очень внимательно слушают парня, поощряя его быть откровенным. — Я не говорю, что считаю всех людей интеллектуально ниже себя, глупее или… Ну словом, я людей как вид люблю. И взрослых, и плюс-минус ровесников, и детей. Но у меня очень четко очерчен мой мир, где мне необходимо быть одному или в компании с настоящими философами. Книжными. Я с детства не очень тянулся к дружеским связям. Но трахаться я очень люблю! — озорно пытается подровнять впечатление Тэ. — Подожди, малыш, до трахаться ещё дожить надо. Мы про отношения не закончили, — рассудительно замечает Хилл. — Ты хотя бы пробовал быть с кем-то дольше, чем несколько раз и только в постели? — Ну конечно, пробовал… Я понимаю, что в период влюблённости, когда друг для друга миллион историй и открытий, когда секс сносит крышу, когда во всех ресторанах вкусно — это ненадолго, месяца два-три. Ну, может, чуть дольше. А потом становится предсказуемо и понятно: сейчас вот он или она скажет так, ожидая, что я сделаю вот так. А я хочу, чтоб он или она сделали вот это, для этого мне нужно намекнуть вот такими словами. Технологии и манипулирование. И мне, поверьте, этого хватает на работе. — Из всего этого я чётко понял только одно: ты ни разу не влюблялся по-настоящему. — Возможно. Это наверняка взаимосвязано: я влюбляюсь потому, что мне с человеком интересно. Или вы думаете, что я сначала влюбляюсь, а потом выясняю — интересно мне или нет? — И так и сяк может быть, — задумчиво отвечает Наполи. — Если взять, к примеру, моих родителей, то отец влюбился до того, как понял, что с они матерью чуждые друг другу люди. И уже с беременной женой он выяснил, что им говорить не о чем. Но ведь могло быть иначе, правда? Влюбились вот двое таких молодых и безбашенных, а потом они вместе взрослеют, становятся мудрее рядом, привыкают и доверяют друг другу семь… десять… пятнадцать лет. И всегда вместе им классно! И ссорятся с любовью. А уж как мирятся! — искрит она глазами на мужа. — А я так сначала прифигел, какая ты странная и непохожая ни на кого, какая ты несчастная и при этом нежная. И сильная… — Хилл расширившимися глазами смотрит на свою жену, а Тэхён с улыбкой удивления наблюдает за ними. — Ты хочешь сказать, что просчитываешь Чонгука? Что он такой прогнозируемый? — разворачивает Наполи свой шезлонг, чтобы смотреть прямо на Тэхёна. А он молчит, задумавшись. Женщина как раз может ещё полюбоваться этим интересным парнем. Зрелище чудесное: она трогает взглядом лицо удивительной лепки, скользит по сильной шее, по тонкой фигуре, по длинным ногам в мягких спортивных штанах… Н-да. Ей очень хочется, чтобы красивый умный Тэхён не разбил сердце не менее красивому и умному Чонгуку. Потому что про младшего ей даже спрашивать не нужно — он очевидно влюблён в переговорщика. — Ну нет, — наконец отвечает Тэ, — Чонгук меня удивил и не раз. Да, наверное, с ним интересно… — Это радует, — выпускает дым Хилл. Наполи уловила, что в голосе мужа звучат те же нотки большей приязни к Чонгуку, нежели к Тэхёну. — Наверное? — прищуривается Нап. — Нет. Не наверное, точно интересно. Сейчас. А что потом? Как скоро я буду его читать до того, как он сказал хоть слово? — Ну ты даёшь! — не выдерживает Хилл. — Это будет значить лишь то, что ты понимаешь своего партнёра! Ведь это кайфово! Ты какой-то странный, Ким… Тебе с Гуком интересно, секс, я так понял, у вас более чем, он тебя удивляет. И ещё вскользь замечу, что ты-то ему нравишься. Да? — Да… — вспомнил Тэ растерянный взгляд Чонгука после того, как он сказал «хочу быть с тобой» и ничего не услышал в ответ. — Ну? И о чём ты думаешь? Вопрос, конечно, риторический, но Тэ задумался. — Что-то он действительно долго не звонит, — замечает Наполи. — Как вы договаривались? — Он сказал, что сам позвонит. Гука вызвал шеф. Я, конечно, не могу ему звонить в это время. Может, его сразу на какое-то дело взяли — он же их лучший актёр. Или не на дело, а в ресторан. Ну, Гуку можно доверять — он знает, когда можно, а когда нельзя звонить. — Но смс мог прислать? — бубнит женщина. — Детка, не накручивай себя, пожалуйста, — Хилл поднимается и легко чмокает жену в щёку. — Я поработаю пока, там у меня немного. И тут же звонит телефон Тэхёна. — О! А вот и наш малыш Гук-и! — улыбается хозяин дома и, помахав рукой, выходит. — Что такое? — удивляется Наполи, глядя, как Тэ с недоумением разглядывает экран. — Чего не берёшь трубу? — У этого человека не должно быть моего номера. Я же просил его брата… А это значит, что что-то случилось из ряда вон. Но я всё равно откручу Кидуку голову. Телефон перестал играть что-то джазовое. Тэхён потирает лоб и решается: — Наполи, я поговорю? — и встаёт, выходя в сторону дальнего края лужайки. — Да, конечно, — она тоже поднимается и собирает остатки их неспешного ужина-беседы. Пока Тэ идёт по ровному свежему газону, он успевает обдумать несколько причин звонка. Но в каждом из этих случаев Кидук сам мог позвонить, чтобы что-то передать Тэ. А вот почему Дук заполучил новый номер и позвонил сам? Ну что ж, сейчас и узнает. — Дук? Привет. — Тэхён! У меня нет слов! Ты… Блять! Я тебя прибью, как только доберусь! — Ты именно для этого и позвонил? Тогда я опять сменю номер и не дам его Кидуку, чтобы как минимум пожить ещё. Я ужасно молодой, прибей лучше своего брата… — Ты там шутишь?! Козёл дурной! Ужасно молодой он, блять! Я узнал такое, что тебе впору ужаснуться! И что?! Я даже не могу тебе этого сказать, потому что ты скрываешь от меня свой номер! Ну не убляд?! — Всё, я понял, что был неправ. Можешь уже не ругаться. Что ты узнал, что так важно знать мне? — Ты пока насладись своим спокойным тоном, потому что сейчас психанёшь. — Я уже напрягся. Рассказывай. — Я узнал, кто заказал тебя и главное — почему. Кто тебе мстит и за что. — Что-о-о… Как? — действительно спокойный тон сдуло за мгновение. — Это невероятное совпадение, но мой младший терапевт обслуживает клиента с серьёзной психотравмой. Изнасилование в подростковом возрасте. Уже догадался? — Совсем чуть-чуть. Но это нереально. Говори! — Когда его насиловали, некий мальчик увидел это и — тут внимание — не помог и не позвал на помощь. Увидел и оставил паренька страдать. Теперь лучше понятно? — Блять… Не может быть… — Именно так. Он считает, что ты оставил его в беде, когда мог это остановить. — Так я ведь и побежал звонить и звать! — Но он-то этого не знает! В его глазах ты мразь чуть ли не хуже тех, кто его насиловал. — Господи… У меня мозг вскипел, — Тэхён садится прямо в траву, прибитый сообщением психолога. — И я знаю имя этого человека. — Кто это?! — Пак Чимин. — Пак?.. — Чимин. — Нет. — Что нет? — Это не он. Нет, Дук! Я глаза того пацана до сих пор помню! Это не Пак Чимин. — Постой, брат… Ты хочешь сказать, что человек, который признался в том, что заказал в специальной конторе на тебя сто казней египетских, который даже учёл Танни, чтобы принести ему вред, который знает такое, что никто бы ему не рассказал, — имитатор? Что это не он? — Именно. Мы с тобой такое встречали и не раз. — Я упоминал, что ты козёл? — Не смешно. — Совершенно не смешно. Потому что так и есть! Я сегодня был в «зазеркалье», я своими ушами слышал, как он рассказывал про то, что твою карьеру рушат… Стой! Он сказал, что твою машину сожгли! Что с «феррари»? — Её не сожгли. Но пытались показать мне, что сожгли. — Почему я об этом не знаю? — Чтоб ты не психовал. — Да вы заебали оба! Вы говорите «чтоб ты не психовал», а делаете так, чтобы я психовал ещё больше! — Потому что ты очень эмоциональный. Подожди… Мне надо подумать, почему этот человек, который и не обязательно Пак Чимин, хочет тебя убедить, что именно он заказал меня. Какой мотив? — Мотив простой — это он и есть. И он мстит тебе за очень сильное травматическое переживание. Он переносит на тебя образ злодея. — Допустим… А если он просто работает в той конторе, всё знает и для чего-то сыплет нам песок в глаза, чтобы мы не увидели настоящего виновника? — Ну не-е-ет… Тэ, это слишком сложно. И к тому же он не знал, что я его слышу. И тем более не знал, что я тебя знаю. Он вообще-то со своим терапевтом беседовал, так что я ставлю, что это он. — А я — на то, что не он. Я видел Пак Чимина. Это не он. Всё. Ты проиграл. — Вот ты такой умный, а такой дурак… — Это сейчас не относится к делу. А Кидуку я хрен что-то ещё расскажу. Пиздобол… — У меня всё. Ты всё-таки поприкидывай вилы к носу. Как по мне, то всё сходится с твоим Пак Чимином. — Хорошо, я обязательно подумаю. Но это не он. — Ты ещё и осёл. Упрямый. — Откуда такая любовь к парнокопытным? — Ой, иди ты…***
— Мали! Она стоит, оцепенев. Почти сразу телефон гудит входящим звонком — Намджун. — Да… — Мали, возьми аптечку. Ты мне нужна сейчас в кабинете. — Да… Это счастье, наверное. Ты ожидаешь кровавой картины: раскуроченное лицо стоит прямо перед твоим мысленным взором, неестественно вывернутые поломанные руки так ясно видятся… Но входя в кабинет своего шефа, как в адские врата, ты слышишь: — …И если бы твоя мордашка не была рабочим инструментом, ты бы меньше получил по корпусу. Но теперь тебе долго с нами быть, красавчик, — говорит Намджун, нависая над сидящим на диване Чонгуком, запрокинувшим голову на спинку. В ответ только чуть рваный выдох, будто дышать больно. — Мали, обработай ему лицо и что там ещё надо. Ты на машине? — Да. — Отвези его домой, ему нельзя сейчас за руль. И останься с ним, если вдруг ночью что-то случится… — А может, лучше Хосока с ним? А то я как-то… — Мали, что с тобой? Ты чего как неживая? — рявкнул шеф. И чуть сдержаннее: — У нашего Гука на пару дней неприязнь к Хоби и к Дино. Так что сейчас только ты. Кому-то другому слишком много объяснять. Женщина кивнула и наконец подошла к Чонгуку: нос разбит, но не сломан; кожа на губе лопнула, сейчас припухлость небольшая — если не полечить, к утру будет баклажан; рассечена бровь — это совсем не опасно. — Гук-и, — очень тихо и ласково говорит Мали, услышав, как Намджун в дальнем углу поскрипел своим кожаным креслом, устраиваясь за компьютером, — я расстегну рубашку, хорошо? — Хорошо, — наконец произносит он первое слово. Наконец его голос! Через ткань проглядывает несколько пятен крови и сукровицы — может, из носа или губы, а может, и корпус пострадал. Аккуратно раздвинув полы рубашки, Мали в очередной раз поражается, как красиво природа создала эту грудь, живот… Так, нигде нет сильных повреждений — синяки и содранная кожа на ключицах. На ребре яркий кровоподтёк. Она очень аккуратно, почти не касаясь, ведёт подушечкой пальца по гибкой кости — всё гладко. — Нам, хруст был? Ребро ломали? — Не было, Дино не дурак — следит за ударом. — Не дурак… — шепчет она себе под нос. — Скотина… Кровоподтёк на грудной мышце. Ну-у, тут такой щит, что через него только настоящий мастер единоборств пробил бы. Дино не он. — Встать сможешь? — касается она груди Гука и обхватывает его шею, помогая. — Да, — он чуть сильнее держит женщину за предплечье и поднимается, сам вытаскивая рубашку из-под ремня. На спине тоже немного следов: все скользящие, скорее болезненные, чем опасные — по лопаткам и по рёбрам. — Всё в порядке, малыш, всё полечу. — Спасибо… — Ты присядь ненадолго, я только лицо обработаю, а остальное уже у тебя дома, хорошо? — Да. Чонгук опять запрокинул голову и закрыл глаза, отдаваясь в умелые руки Мали. Она здесь главная медсестричка, не раз уже помогала парням и девушкам с самой неотложной помощью. Разные ситуации бывали, что греха таить. Здешние сотрудники не сразу бегут к врачу. Если можно обойтись визитом к Мали, то этим дело и ограничивается. Пару дней дома — и снова можно работать. Серьёзная травма была только один раз. И тот парень уже не работает. Он её, конечно, на работе и получил, но по собственной глупости. Скажем так: плохо сымпровизировал. Но вот так, чтобы собственного актёра бить в стенах конторы, такого ещё, пожалуй, не было. Чонгук уже может мыслить ясно, поэтому разобраться в этой ситуёвине нужно непременно. Но так, чтобы без резких движений — во всех смыслах: во-первых, больно, во-вторых, Гук не закончил дела ни по Тэхёну, ни по своему красивому уходу. То, что его подставили с этими деньгами, — вне сомнений. В какой момент — неважно. Главное, что Чонгуку вообще не пришло в голову проверить полную успешность операции. Хотя, это ведь не в его ведении. По идее именно Намджун сразу после возвращения Гука, взяв чемоданчик, должен был просмотреть его содержимое. Но Гук сам сразу накинулся на шефа с матюками, потому что взорвался от встречи со «своей» Гёнэ. Блять! Даже сейчас противно вспомнить. И ещё противнее, что он не сразу её узнал и успел полюбоваться её аппетитной блядской попкой. Тьфу! Глаза промыть надо было! А Мали? Она знает, кто эта падла? Гук распахивает глаза прямо в лицо Мали и пугает её своей злостью в зрачках. — Что, малыш, я сделала больно? — звучит она с такой искренней заботой, что Чон снова закрывает глаза и едва качает головой. — Не пугай меня, пожалуйста. Я почти закончила, скоро отвезу тебя домой. Ты хочешь есть? — Нет, — выдыхает парень, но Мали для себя решает купить по дороге пару упаковок бананового молока — вдруг у Гука нет запасов в холодильнике? Все в конторе знают его трогательную любовь к этому детскому молочку. — Всё, можем ехать, — Мали убирает упавшую чёлку со лба Чонгука и ласково смотрит на него. — Выпей вот это, — даёт ему таблетку обезбола. — Мне в туалет, подожди, — чуть улыбнулся он. — Мали, на два слова. Намджун откидывается в кресле, провожая напряжённую спину Чонгука, который демонстративно ни единым косым взглядом не удостоил босса. Несмотря на то, что в кабинете они остались вдвоём, шеф говорит негромко: — Внимательно проследи за тем, что он будет делать дома. У меня есть очень большие подозрения на его счёт. Он не один раз говорил, что как только выплатит кредит, так сразу свалит. А тут молчит, хотя по кредиту — насколько я помню — осталась фигня. Значит, он что-то задумал. Потому что знает, умник, что так просто не выйти от меня. Что? — пронзительно смотрит он на свою любовницу. — Ты же не думаешь, что напишешь мне заявление об уходе, и я его аккуратно подпишу? — и дождавшись, что Мали покорно опустила ресницы, продолжил: — Вот жучок. В самое странное место прикрепи — никаких под стол или на лампу, — вкладывает в ладонь женщине чёрный цилиндрик чуть толще тюбика помады. — Я тебе его адрес прислал. И помогай ему со всей правдой, мне надо, чтобы он тебе доверял. Переночуй с ним. Захочешь — сделай минет, с остальным он не справится. И да, у него, скорее всего, больше всего синяков на ногах. Гм… Так надо было, детка, — когда он обхватывает её подбородок и, приподнявшись, целует в губы, в этом нет ни капли ласки. И Мали это чувствует. — Завтра с утра позвони мне: расскажешь, как прошла ночь. Чонгук уже ждал её на крылечке, выходящем к стоянке: вечерний мягкий ветер чуть трепал его волосы. Красивый парень. Хороший парень. Зачем ему быть здесь? — Идём? — разблокировала она машину, придерживая мешочек с разными нужными мазями и обезболивающими порошками. — Да. Мали помогает Чонгуку устроиться на откинутом кресле, чтоб ничего не давило ему на рёбра, аккуратно пристёгивает: — Не больно? — Нет, спасибо… — Ну поехали, я аккуратно вожу, Гук-и. Чон собирался сразу, как только останется наедине с Мали, спросить её о некоторых вещах. Но затихающая боль, нывшая в разных частях тела, мягкий молочный аромат в салоне, лёгкое покачивание и полулежачее положение мгновенно отбили это желание. Он погрузился в полудрёму, ленясь даже думать, не то что говорить. — Подожди чуть-чуть, я в магазин сбегаю, — незаметно припарковалась Мали — она действительно очень аккуратно водит. Кроме молока для Гука (взяла банановое и карамельное), захватила для себя фрукты, кранчи и пару бутылок воды. Туда же докинула рамён и пару пачек замороженных креветок. Хватит на ужин и на завтрак. В отделе косметики ненадолго задумалась: взяла зубную щётку, тонер любимой фирмы (никогда не помешает свежая бутылочка), несколько пробников масок и крема для рук. Так, дезодорант. Хлопковые чёрные трусики своего размера. Новые колготки… Господи, сколько всего нужно учесть женщине, когда она неожиданно ночует вне дома! Вернувшись, она обнаружила, что Чон заснул. Тихо вырулила со стоянки и сверилась с навигатором — ещё девятнадцать минут. Пусть спит малыш. * — Ты дома, Чонгук-и, — ласково касается его плеча Мали и с умилением наблюдает, как парень немного ёжится, промаргивается и трёт глаза кулаками, пытается потянуться… и тут же стонет от боли. — Оу, аккуратнее. Давай я, — отстёгивает Гука и плавно поднимает спинку. Она помогла Чонгуку встать, помня слова Намджуна, что больше всего парня били по ногам. Действие таблетки ещё продолжается, но мало ли… Но когда она помогла Гуку снять джинсы и увидела его красивые, прокачанные мощные бёдра, расцвеченные в разных местах багровыми синяками, то чуть не заплакала. — Мальчик мой, что ж ты такого сделал? Почему он с тобой так? — вскинула она влажные глаза, сидя на коленях перед парнем и придерживая ещё не до конца снятую одежду. — Я сам не понял, Мали, — Гук произнёс самую длинную фразу за сегодняшний вечер, опираясь на её плечо и по очереди аккуратно выпрастывая ноги из штанин. — Мне очень надо в душ. Поможешь? — Да-да, конечно, — смахнула она слезу и повесила джинсы на кресло. Сначала Гук прямо в боксерах зашёл в душ, оставив приоткрытой дверцу. Мали взяла мочалку и гель, чтобы помочь ему в тех местах, докуда он не смог бы дотянуться, повернуться или наклониться — синяки по рёбрам не дали бы это сделать. Настроив самую лёгкую тропическую лейку, самую комфортную чуть тёплую воду, Гук всё равно сразу зашипел от боли, когда струи коснулись его царапин и синяков. Но продолжал стоять спиной к женщине, опираясь о стену. — Гуки, мне и так всё видно, я ж не впервые смотрю на мужскую задницу. Ты раздевайся, — сказала она мягко и успокаивающе. Так, не оборачиваясь, Гук и снял боксеры, откинув их ногой в угол. — Давай я тебя намылю. Только без губки — боюсь сделать больнее. — Угу, — слабо выдохнул Чонгук. Он выключил воду и встал поближе к открытой двери. Мали одной ногой вступила в кабинку, налила на руки геля и стала очень аккуратно гладить по влажной коже, почти невесомо обходя синяки на корпусе. Чонгук мужественно тихонько сипел сквозь зубы на особенно болезненных местах. — Опусти руки, а то я не дотягиваюсь, — и в этот момент Чон, опуская руку, со всего маху задел кран, и вода с весёлым шумом окатила Мали с ног до головы под громкий болезненный стон Чонгука. Он вырубил воду и обернулся на женщину. Она, конечно, отпрыгнула, но была мокрая вся: вода струилась с волос, блузка и юбка прилипли к телу. И Чонгук, наконец, улыбнулся: — Ну, тогда и ты раздевайся, сестричка. — Отвернись. Никогда ещё за свою сознательную женственную жизнь Мали не мылась с парнем в душе так. Целомудренно. Она встала под душ, чтоб не мёрзнуть, а самая лёгкая водяная взвесь, отскочившая от её кожи, долетала до Чонгука, не принося ему дискомфорта. Он только морщил нос и старался увернуться от щекочущих капелек. Он стоял, чуть расставив ноги, и позволял себя обмыть везде — отдался, как врачу, который должен произвести необходимые процедуры. — Теперь ты под душ, — скомандовала Мали, всё-таки немного смущённая их близостью. Гук послушно поменялся с ней местами, скользнув мощными лопатками по её груди. Пока душ делал своё доброе дело, Мали намылилась сама. Тем же гелем, который был у Чонгука — единственным и мужским. С интересом отметила это для себя и сделала один-единственный вывод. — Ты не водишь к себе девушек? — как можно нейтральнее поинтересовалась она. — Нет, ты первая, — улыбнулся он. — Оу… — тоже усмехнулась Мали. — Пусти меня под душ, я быстро. Чонгук опять скользнул по её телу спиной и встал в дальний угол душевого отсека. — Так, Гук-и, сейчас аккуратно. Не дай Бог поскользнуться… Она вышла первая, обернулась полотенцем и подала обе руки Чонгуку. Он опёрся на её плечи и вышел, давая себя вытереть. Мали делала это так, как всегда поступала со своим лицом — лишь промакивая кожу пушистым полотенцем, не растягивая. Аккуратно повязав на бёдра Гуку полотенце, показала на зубную щётку. — Угу, — ответил он. А сама Мали быстро сбегала за своими покупками — уход за лицом и зубами очень важен. Вернувшись, тоже намочила щётку и молча взяла гукову пасту. Они стояли рядом, изредка поглядывая в зеркало, и чистили зубы — ну действительно как брат и сестра. Все свои уходовые процедуры Мали решила сделать позже, после того, как смажет синяки Гука. — Я так есть хочу… — Банановое молочко? — Это было бы лучшее, — заулыбался Чон. Так вот Мали его и лечила: Гук уже со второй бутылочкой молока сидел в кресле, одетый в самые недавящие семейники, а Мали в его футболке, закрывающей ягодицы в новых трусиках, — на ковре между разведённых мускулистых ног. Методично и опытно смазывала она сначала заживляющей, а затем противоотёчной мазью многочисленные синяки. — … Но хоть какая-то мысль есть? Ведь он никогда с тобой так не обращался. Ты ж его лучший актёр! — Он и сейчас говорил, что я его лучший актёр — но между ударами Дино. — А почему у тебя с Хоби дисконнект? — Потому что та стерва, с которой ты была в ресторане — это его двоюродная сестра. И она моя бывшая. — Ну и что? Ты так ненавидишь бывших девушек, что с их братьями готов подраться? — Тут другое… Не надо тебе подробностей. Ты и так много знаешь. — Лучше б многого не знала, честное слово… Так, ноги всё. Давай грудь помажем. * Когда Мали помогла Чонгуку улечься, накрыв его лёгким тёплым одеялом, он задержал её руку в своей и, пронзительно глядя в глаза, сказал: — Спасибо тебе, — и прижался мягкими губами к костяшкам пальцев. — Гу-ук… — улыбнулась она, до глубины души тронутая такой благодарностью, и легко прикоснулась к его щеке. — На здоровье. Доброй ночи! — Доброй, — выдохнул парень и, скорее всего, заснул сразу, приняв за десять минут до этого два обезболивающих порошка… Вбивая в кожу ароматную сыворотку, Мали внимательно осматривала кухню Чонгука: «жучок» надо было прикрепить так, чтобы это было наименее очевидно и чтобы разные гудящие приборы не мешали прослушке. Холодильник, стиральная машина, кофемашина, кондиционер отпадают. Тостер? Может быть. Внутри шкафчиков тоже плохо — оттуда ничего не будет слышно. Бли-и-ин, ну лампа ж удобнее всего! У Чона светильник из трёх плафонов-колб, закреплённых на чёрной штанге. Ну и пусть Намджун сам приходит и ищет, куда прикрепить его сраного «жучка», а Мали банально вставит его под штангу! Всё. Хорошо, что у Гука типично холостяцкий подход к дизайну — студия позволит доноситься звуку отовсюду, кроме туалета. Ну или если вдруг Гук будет совсем тихо шептаться под одеялом — тогда тоже облом. И гадко стало на душе… Вся искренность, вся непосредственная доброта, честная благодарность — всё стёрлось этим чёрным тюбиком, который лежит теперь под штангой настенного светильника. Мали долго ворочалась, но всё-таки сон поглотил и её. * Пять утра. Чонгук выспался, потянулся и даже не застонал. Регенерация — великая вещь! Так вот пару дней отлежаться дома — и всё, можно на галеры. Тем более Намджун, сука, дал чётко понять, что теперь труд Чонгука в конторе будет поистине рабским и за гроши. Пока актёр не расплатится с долгом, которого не брал. И пусть сейчас сонный Тэхён захочет придушить его подушкой, явно уютно посапывая в доме у Хилла и Наполи, но Гук всё равно набирает его номер. Чтобы не разбудить Мали, чья расслабленная рука свесилась с дивана, Чон накрывается с головой одеялом, чувствуя себя бой-скаутом в лучшие времена — лет одиннадцати-двенадцати. — Гук-и? — хриплый, невыносимо милый голос после четвёртого звонка буквально толкает Чонгука в свои объятия. О-о-о, как же он соскучился по этому басу, по губам, произносящим дальше: — Блять, ты почему не звонил вчера? Мы извелись все… — Я вообще вчера был молчаливый. Я очень старался не хныкать и не плакать. Меня вчера били, Тэхён-и. — Что-о-о?! — рычащей сиреной взрывается Тэ. — Кто-о-о! Убью! Кто, Гук?! — Чуть тише кричи, мститель, я не один дома. Разбудишь человека. — Какого ещё, нахуй, человека? Гуки, я сейчас приеду и нахрен испорчу весь твой ёбаный план! Быстро объясняй! — Ох, какой ты зверский, Ким Тэхён… Меня подставили. Намджун театрально высыпал вчера из чемоданчика от господина Бана красивый журнал с айдолом. И всё. А денег типа нету. — А вы позавчера не проверяли деньги вместе? — Нет. Я был в расстроенных чувствах. — Ты? Что-то я позавчера не заметил… — А я тебе не рассказал, не хотел тебе портить настроение. Ведь приятнее было в ванне с тобой… — Ты знаешь, скорее всего я сейчас получаю бумерангом тем же концом по тому же месту. Сам же вчера огрёб пиздюлей от своего старшего за то, что не звоню и не рассказываю о странных и опасных вещах. А теперь мне по идее надо тебе за то же самое фитиль вставить. И желательно поджечь, блять. — А вот и не вставляй! Сам же говоришь, что такую же фигню творишь… Я в тот вечер в ресторане свою бывшую встретил. Ту, из-за которой пришлось кредит брать. — Нихер-р-ра себе… И что она? — Гораздо хуже, чем ты мог подумать: именно она забирала чемоданчик у твоего Бана, а потом я у неё принимал пас. Так что я даже не вспомнил о том, что надо какие-то там сто лямов проверить! Я же был так возмущён! Такая вот хуйня… — Хуйня… — И вчера Нам меня вызвал. И туда же вызвал своего бойца. И он меня очень качественно бил — не по лицу, чтобы я мог очень скоро работать. Но ноги и рёбра помял… А Мали, шефова помощница, меня лечила. И мыла меня в душе. Вернее, она мылась со мной, потому что я её случайно облил. Так что у меня очень скоро всё заживёт и мы… — Остановись. Я понял тебя: ты стараешься, чтобы я не заметил главного — вы вместе мылись в душе, а потом она голыми руками тебя всего, тоже голого, намазывала полезными мазями. Правильно? — в голосе такая звенящая ревность, что Гуку даже как-то не по себе стало. Он чётко увидел пронзительный взгляд и вздёрнутый подбородок Тэ. — И если следовать банальной логике, то человек, о чьём сне ты сейчас заботишься, — это тоже она. И как она в постели? — Тэ-э-э… Ну ты даёшь, дурак… Я ж тебе говорю: меня избили, как грушу. Я идти толком не мог — все ноги в синяках. Она меня привезла, помогла… Знаешь, она почти заплакала, когда увидела синие кегли вместо моих ног. И никакой постели не было. Стыдно даже слышать такое… Ты свинья, Ким Тэхён, и по себе судишь. — Я по тебе сужу — это тебе никто отказать не может. — Но ты ж смог… — Я? Да я ебался с тобой всё время, пока был рядом! Это ты стыдись такое мне предъявлять, Чон Чонгук! — Ну всё, не ругайся, пожалуйста. Я пару дней не буду появляться в конторе, так что будет очень интересно увидеть реакцию Намджуна, когда Наполи к нему придёт. — Покажи твои ноги, позвони по видео. — Не могу, говорю же — Мали на диване спит. — Фото сделай. Хочу разозлиться на твоего Намджуна до бешенства. — Хм, ну давай, — Чонгук откидывает одеяло и в красивом рассветном антураже фотографирует свои иссиня-бордовые бёдра. Н-да… Устрашает. Гук снова забирается под одеяло. — Держи, послал. Всё. Когда Мали уйдёт, я ещё позвоню. А то я под одеялом задохнусь. — Окей, детка. Сейчас посмотрю твои красивые бёдра… — одна секунда, и Гуку в ухо прилетает громоподобный рёв: — Я убью его! Я разорву его голыми руками! Гук! Я лично его закопаю! На этом слове пострадавший быстро запихивает трубку под подушку, потому что такой ор никакое одеяло не скроет. Мали завозилась на диване: — Гук-и? Ты проснулся? — Ой, прости, я разбудил тебя? — Да нет, я сама уже просыпалась. В туалет надо, — и пошлёпала, смущённо натягивая пониже гукову футболку. Чон вытаскивает притихшую трубку из-под подушки: — Ну всё, крикун. Моя медсестра проснулась. Всё-таки разбудили. — Хуй с ней. Хотя, спасибо ей, конечно, она тебе помогла… Но Намджуну пизда. Всё. — Грубиян ты — как только переговоры ведёшь, матершинник? Давай, я скоро позвоню. Поспи ещё. — Угу, сейчас как раз и засну… Жду звонка, Гук-и. * Тэ сначала откинул трубку. Но через мгновение снова открыл страшную и в то же время прекрасную фотку: раздвинутые ноги Чонгука, его охренительные бёдра, изукрашенные синяками, вызывали два желания: разорвать в клочья урода, что покусился на такую красоту, и вылизать, выцеловать каждый сантиметр нежной кожи, заласкать так, чтобы малыш не чувствовал боли… Н-да, Ким Тэхён. К списку, в котором Хилл обозначил признаки отношений — «заботитесь друг о друге, трахаететесь, созваниваетесь» — стоит добавить ещё два: жгучая боль в сердце из-за страдания человека и дикая ревность от мысли, что кто-то, пусть даже из заботы и сочувствия, касался голого тела, которого Тэ хочет касаться лишь сам. Интересная выкладка получается. И ещё. Туда же: нежная тёплая радость, что он всё-таки позвонил…*** ***
