Мой Бэмби

      Парнишка подошёл к столу и сел на стоявший рядом стул, а я всё никак не мог прийти в себя. Нужно было сосредоточиться, задать стандартные вопросы, но всё, что я мог делать это смотреть на него, запоминая каждую черту лица. — Как тебя зовут? — не задумываясь, я обратился к нему на «ты» вместо положенного «вы». — Алексей Мурашов.       Я смотрел на него внимательно, подмечая то, как он поджимает губы, убирает со лба длинную чёлку, вскидывает голову. — У тебя есть какие-нибудь жалобы? — Нет, никаких.       Мне кажется или он чем-то подавлен? Неужели думает о словах этого придурка Баранова? Ждёт, что я сейчас накинусь на него? — Тебе здесь ничего не грозит. Это обычный осмотр. Я не причиню тебе вреда.       Я хотел успокоить его, но обманывал самого себя. Потому что я безумно хотел причинить ему не боль, но удовольствие, которое он запомнил бы на всю жизнь. И я не имел на это никакого права. Единственное, что мне оставалось, это смотреть на него. Осмотр закончится, и моя внезапно вспыхнувшая страсть уйдёт вместе с ним. Моё помешательство на этом ребёнке закончится. Оно должно закончиться.       Я отмечал ответы на задаваемые вопросы и пытался тянуть время. Я так хотел побыть с ним рядом ещё чуть-чуть, неужели это так много?       Он всё ещё выглядел немного подавленным, и я сделал попытку отвлечь его. — Может у тебя есть вопросы? Я готов ответить на них.       Он посмотрел мне прямо в глаза, и я утонул в той бездонной глубине, что оказалась напротив меня. Господи, за что ты со мной так? Ведь я же ничего плохого не сделал в этой жизни. Ну люблю я члены и задницы, а не вагины и задницы, так ты сам сделал меня таким, по своему образу и подобию. Это же мука — видеть перед собой губы, которые хочется пить, тело, которое хочется прижать к себе, целовать и ласкать, заставлять дрожать от экстаза, выбивать стоны и не иметь на это права. Чёртова врачебная этика. Чёртов порог совершеннолетия. Чёртова жизнь. — Это правда? Ну то, что говорят об… О вас. — Обо мне? А что говорят обо мне? — Ну не конкретно про вас. А… Про вашу работу. — Ты имеешь в виду мою специальность?       Он кивнул и отвёл глаза. Его щёки залил такой нежный румянец, что если бы я своими ушами не слышал, что этот мальчик может дать отпор такому бугаю, как Баранов, я бы умилился от его вида. — Да, андрологов часто называют доктором для… Геев. Но это не совсем правильно.       Он смотрел на меня, не перебивая. Мне показалось, что он немного успокаивается, а может я просто этого хотел. — Ты знаешь как происходит половой акт у гомосексуалистов?       Он кивнул головой. — Да? И откуда же ты это знаешь? У тебя был опыт?       Его уши и щёки снова залились краской. — Я знаю… Теоретически… Как и остальные.       Теоретически. Я бы отдал всё на свете, чтобы перевести твои теоретические знания в практическую плоскость. Горизонтальную. Или вертикальную. Не важно. Я хотел бы научить тебя любви, которую дарит мужчина. Той любви, которую считают неправильной, подвергают насмешкам и хуле́, но которая остаётся тем же чувством, которое дарит радость, покой, счастье. — Ну да, теоретически… Андролог нужен всем мужчинам не зависимо от их сексуальной ориентации. То, что находится ниже пояса, тоже может требовать лечения и внимания. Ты можешь быть гетеросексуальным до мозга костей, плеваться кислотой в сторону иных, отличных от тебя людей, но от проблем с мужским здоровьем не застрахован никто. Особенно те, кто считает внимание к этой теме унижающим его мужское достоинство. — А… Геи? — В силу специфики физиологической особенности их, скажем так, взаимоотношений им чаще приходится наблюдаться у проктолога. — У кого? — Проктолог. Тот, кто лечит всё, что касается прямой кишки. — А вы? — А я андролог. Я занимаюсь проблемами мочеполовой системы. — И вы не станете…       Он боится. Этот придурок действительно напугал его, но просто так подобной реакции быть не могло. Слова, так беспечно брошенные ему в лицо на крыльце поликлиники, похоже стали триггером. Сейчас я понял, что в жизни этого мальчика уже что-то произошло. Какой-то пиздец, который наложил свой отпечаток. Я похолодел, только на секунду представив себе, что это могло быть. Нужно было аккуратно распросить его, но, блядь, я ведь не психолог. — Я уже сказал, что не сделаю тебе ничего плохого. Но позволь спросить…       Он снова смотрел на меня своими глазами. Бэмби. Более точного определения невозможно было дать. Мне так хотелось погладить его по волосам, прижать к себе. Провести большим пальцем по губам. Сжать ладонями твоё лицо и припасть ко рту, заставляя губы раскрыться под напором моих, вылизать тебя языком, заставить задыхаться от нехватки воздуха. Стащить с тебя худи и покрыть шею и грудь засосами. Интересно, у тебя тоже чувствительная шея, как и у меня? Я хочу ласкать тебя до тех пор, пока ты не расслабишься, не потеряешь себя, забыв все глупые предрассудки. Я бы…       Чёрт, меня понесло в какие-то ебеня. Я уже чувствовал, что в паху потяжелело. Нужно было срочно прекращать эти фантазии, иначе дело добром не кончится. Я снова напомнил себе о врачебной этике, которая сдерживала меня сейчас, словно строгий ошейник разгорячённого пса.       Я пододвинул своё кресло ближе к нему и взял его ладошки в свои руки. Они были просто ледяные. Малыш, я так хочу согреть тебя, успокоить, обнять и прижать к себе. Откуда эта проклятая нежность? Это желание защитить, закрыть собой? — Скажи мне, что с тобой произошло?       Он весь напрягся и попытался освободить руки, но я не позволил. Если он сейчас испугается и убежит, его проблема пустит корни ещё глубже. Я это чувствовал. — Ничего. Со мной всё в порядке. — Я врач. Всё, что ты расскажешь, останется между нами. — А родители? — Я ничего им не расскажу. Ты знаешь, что такое врачебная тайна? Ты можешь мне доверять.       Блядь, я сам себе не доверял в этот момент. Как я могу требовать, чтобы он открылся мне? Ведь я чужой и посторонний ему. Он меня видит впервые в жизни. — Алексей… Иногда постороннему человеку довериться проще, чем тому, кого знаешь долго и близко… Что у тебя произошло?       Он сжал ладони в кулаки, потом медленно их разжал. — Вдевятомклассеменяедванеизнасиловали.       Он сказал это на одном дыхании, словно вытолкнул из себя, выплюнул то, что отравляло долгое время. Чего-то подобного я и ожидал. — Кто это был? Твой знакомый? — Это был старшеклассник. В прошлой школе. — Ты из-за этого перевёлся в другую? — Нет, здесь профиль лучше. — Можешь рассказать как это произошло?       Я пододвинул кресло ещё ближе, поставив его таким образом, чтобы мы сидели боком друг к другу. Я не хотел смущать своего мальчика пристальным взглядом, но он должен чувствовать мою близость. Если бы я мог, имел право, то посадил бы его к себе на колени, прижал, ворошил бы волосы. Но в настоящий момент мне нужно было просто стать тем, кто выслушает. — Я задержался в школе, переписывал какую-то контрольную. Когда шёл через сквер меня схватили и потащили в кусты. Задрали джемпер, стали лапать. Я пытался вырваться, но парень был сильнее меня. Я узнал его, он учился в выпускном классе. Никогда бы не подумал, что он по мальчикам. — У него… Ну, он смог?       Мне было неловко задавать этот вопрос. Но если всё закончилось плохо, то парнишке может понадобиться реальная помощь специалиста. — Нет…       Я выдохнул, словно последние минуты только вдыхал воздух, забывая его выпускать. Нет. Как часто это слово приносит боль, но сейчас я испытывал облегчение. Только представив себе, что могло произойти, как чьи-то грубые руки мнут и ранят этого ребёнка, как его берут против воли, с болью и кровью, я испытал чувство, словно меня ударили под рёбра. — Его спугнули. Кто-то гулял с собакой без поводка, она налетела и начала лаять. Парень бросил меня и убежал.       Господи, слава собачникам, выпускающим своих питомцев без поводка! Слава собачникам, гуляющим в обычных скверах, а не на спецплощадках, которых и нет.       Теперь уже я сидел и разжимал кулаки. Я пропускал через себя страх и боль сидевшего рядом подростка. Во рту пересохло, но я не мог встать, чтобы набрать воды. — Ты рассказал об этом кому-нибудь? Родителям? — Нет. Ничего же не произошло. Если бы они пошли в школу всё стало бы известно. Меня бы затравили.       Да уж, ославить человека и не предоставить защиту вполне в духе нашей образовательной системы. Травля была бы долгой и планомерной. В конечном итоге у нас всегда виновата жертва. — Как ты доучился? Он же мог и в школе… — Я просто стал ходить с друзьями всегда, старался больше не задерживаться. И писать контрольные так, чтобы их не нужно было исправлять. — А тот старшеклассник? — Он только один раз подошёл ко мне в школе, в раздевалке. Сказал, чтобы я молчал об этом. Иначе хуже будет.       Я не знал, что ему сказать. Вынудив открыться мне, я не представлял, что делать дальше. — Спасибо вам. — За что?       Я был искренне удивлён — за что меня можно благодарить? Я ничего не сделал. — Вы выслушали меня. Мне стало легче. Правда легче.       Что ж, это радует. — Нам нужно закончить осмотр. Теперь ты не будешь меня бояться? — Я постараюсь. — Тогда сними пожалуйста джинсы и бельё и встань передо мной.       Я отвернулся, чтобы не смущать его лишний раз и надел перчатки.       Хотелось бы мне ощутить под руками его плоть без латексной преграды. Провести пальцем по стволу, взять в горсть яички.       Его член был абсолютно нормальным, среднего размера, розового цвета. Волосы на лобке были такие же русые, как и на голове, только здесь они лежали нежными завитками. Красивый. Аккуратный. Мне хотелось взять его в рот, ощутить на языке вкус соли и смазки. Я представил, как встаю перед ним на колени и начинаю облизывать его пенис, не отрывая взгляда от его глаз. Как по мере нарастания возбуждения Бэмби теряет над собой контроль, как он кладёт ладони на мою голову, чтобы удержать. Как начинает вбиваться в моё горло, проталкивая головку всё глубже. Давай, мой мальчик, тебе можно. Тебе всё можно. Только бы ты был моим, я позволю тебе всё. Я представил, как поджимаются его яички и он спускает мне в рот своё семя, сжимает волосы у корней, делает последние фрикции и стонет.       У меня снова началась эрекция. Хорошо, что я был в халате, парнишка ничего не должен был заметить.       Я держал его член в своей ладони и мне была приятна его тяжесть. Я не мог не позволить себе погладить такой красивый орган, это было выше моих сил. Хоть что-то.       Я оттянул крайнюю плоть и обнажил головку. Даже в спокойном состоянии было видно, что она у него крупная. Блядь, мой кинк. Он весь был для меня, под меня. Сделан, вылеплен. Почему я не могу проявить себя? Ну что за блядский нахуй?!       Я не смог удержаться и забрал яички в горсть. Они легли в неё, как родные. Словно им там самое место. В ноздри ударил запах молодости, желания. Я еле сдерживался, чтобы не совершить непоправимое. Только не здесь, не сейчас. Не тогда, когда я только что услышал его исповедь. Я не мог предать его доверие, такое же хрупкое, как первый лёд после утренних заморозков.       Я держал в ладони его член, такой теплый, с тонкими венками, и внезапно почувствовал, что он набирает объём. Это было выше моих сил. Я со стоном уткнулся головой в его живот. Пиздец. Полный, необъятный, бесконечный, как небо, пиздец. Я держал его одной рукой за бёдра, а другой продолжал сжимать ствол, слегка массируя. Я получал отклик. Мне не нужно было видеть, что у Бэмби происходит эрекция, я это чувствовал ладонью. — Прости. Я виноват.       Он молчал, а я не смел поднять на него глаза. Мне было стыдно. Впервые в жизни я испытывал стыд за то, что хочу кого-то. — Прости меня.       Внезапно я понял, что он забирается пальцами в мои волосы. А ещё через секунду он прижал мою голову к своему животу. — Вам… правда нравится?       Своими словами он выбил у меня весь воздух из лёгких. — Правда. Ты очень красив. Везде. — Тогда… — Нет, молчи.       Я, взрослый двадцативосьмилетний врач, гей, который имеет за плечами опыт будь здоров, умоляю замолчать семнадцатилетнего парня. Это какой-то оксюморон в чистом виде. — Я хочу кончить.       Выстрел в мою голову. В упор. Наповал. За что ты так со мной, Бэмби? — Пожалуйста, я прошу…       Мир разлетелся на миллиарды осколков в тот самый момент, когда я коснулся языком его головки. Когда всосал её губами. Наделся горлом до самого основания, уткнувшись носом в русые завитки. Когда начал двигаться ритмично, заполняя рот только им, втягивая щёки и создавая вакуум. Я никогда и никому не отсасывал так, как этому парню, захватившему меня в плен с первого взгляда, с одного только шага в кабинет. Если бы сюда сейчас вошёл главврач, губернатор города, да хоть, мать его, президент, даже это не смогло бы остановить меня. Я сосал, как в последний раз в жизни, вкладывая в этот минет всё, что умел. Я дразнил его уздечку и толкался языком в уретру, катал в ладони его яички, в то время как другой рукой сжимал ягодицу. Я гладил её и пробирался к ложбинке, чтобы коснуться, всего лишь коснуться нежного сфинктера, тугого, как пружина на капкане. Моём личном капкане. В который я угодил в наказание за все свои грехи. И когда я услышал его стон, когда мне в горло пролилась его сперма, я кончил сам. От одного звука его голоса. От его запаха. Его вкуса на моём языке. Я чувствовал как растекается теплое пятно в моих трусах, но это было ни с чем не сравнимое блаженство. Я кончил одновременно со своим Бэмби.       Мы постояли так ещё немного, но нужно было приводить себя в порядок. Я отпустил его, предложив воспользоваться раковиной и подав салфетки. Он молча согласился, вытерев следы нашего преступления. — Алёша…       Я не знал, что ему сказать. Что мне жаль? Я не жалел. Я бы повторил ещё сотню раз, даже тысячу. Просить о молчании? Это унизительно. — Спасибо.       А он смотрел на меня своими невозможными глазами и молчал. И я испугался. Того, что сделал плохо, причинил вред. Напугал. Я не мог позволить ему уйти с такими мыслями, поэтому тихо подошёл и обнял. — Ты самый лучший. Самый чистый мальчик на свете. Ты словно глоток воздуха. Прости меня. Если сможешь.       Как я мог так облажаться? Где, блядь, была моя выдержка? Как я мог совратить ребёнка? Да, я не опустился до самого полового акта, но я был так близок! Я же, мать твою, врач! Я не имею права им больше быть. Я чудовище, которое надо держать подальше от людей. Особенно от такого чистого и нежного, и такого стойкого мальчика, как мой Бэмби. — Мне… Понравилось.       Он взял брошеный на стул рюкзак и посмотрел мне в глаза с той смелостью юности, которой у меня, увы, не было. И повторил чётко. — Мне. Понравилось.       Повернул ключ, которым закрывался изнутри кабинет и тихо вышел.       Я остался один. Тишина давила на уши. В носу и горле я чувствовал его запах. Нужно было привести себя в порядок. Я закрыл дверь, снял брюки и трусы. Да, домой придётся идти без нижнего белья. Я упаковал его в бумагу и запихал в свою сумку. Надеюсь, никто не заметит отсутствия под брюками трусов. Открыл замок, чтобы не вызывать подозрений, и сел за стол. Нужно было заполнить до конца форму, поставить оттиск на его бланке, который он забыл у меня в кабинете. Впервые я радовался, что у меня есть именная печать, потому что мои руки дрожали и написать свою фамилию я бы просто не смог.       Он пришёл последним, потому что боялся. А я, бездушная скотина, совратил мальчика. Как я мог не суметь сдержаться? Как я вообще позволил своим фантазиям превратиться в реальность? Ты, Ольшанский, сволочь и гад. И всё это из-за того, что у тебя до сих пор нет постоянного партнёра. Было бы на кого спускать свою энергию, ты бы этого мальчика даже не заметил.       Заметил бы. Всё равно заметил бы и захотел. Против природы не попрёшь. Может быть сумел бы не допустить всего этого пиздеца, но не заметить его я бы не смог.       И если парень напишет заявление об изнасиловании или домогательстве, значит так тому и быть. Блядь, вот только зачем я выписываю из карточки его адрес и домашний телефон?