Мой Бэмби

      Я решил, что мне послышалось. О чём он говорит? — Что ты говоришь? Алёша? — Ты так и не взял меня. Ты пообещал и обманул. — Ты с ума сошёл? А что это было сейчас? — Я хотел чувствовать твой член внутри! Я хотел, чтобы ты меня трахнул! А ты что сделал?! — Алёша, успокойся. Давай поговорим. Ты хотел секса, я его тебе дал. — Это не секс! Ты мне просто снова подрочил!       Подрочил?! То, что я сделал, он называет этим словом? — Алёша, секс бывает разный. Совсем не обязательно пихать внутрь член, чтобы заняться им. Удовольствие можно получить разными способами. — А я хотел обычно! Без изысков. Я хотел, чтобы ты всего лишь меня поимел. Сунул внутрь свой агрегат. Хотел узнать каково это, когда тебя растягивает и наполняет, когда долбят в простату. А ты обманул меня. Снова.       Он уже встал с кровати и натягивал на себя одежду. — Подожди, ты куда? — Куда-нибудь. К чёрту. На хер. Лишь бы подальше от тебя.       Я подскочил к нему и схватил за руки. — Алёша, какая разница внутрь или нет? Тебе же хорошо было! Я же видел! Вот пройдёт твой день рождения… — Опять за своё?       Я устало сел на кровать. Вся моя нежность была оплевана, все мои старания сделать для него первый раз незабываемым были осмеяны. — Чего ты хочешь? — От тебя? Уже ничего!       Он смотрел зло, и я никак не мог понять в чём же дело? Что я сделал не так? Чем заслужил от мелкого засранца такого отношения? — Алёша, давай всё-таки поговорим спокойно. Я не мог сделать то, что ты просил, но дал тебе аналог. Это же почти так же, как и при обычном акте.       Он подросток, у него нервный срыв, нужно проявить немного внимания и максимум выдержки. Я ещё верил, что смогу достучаться до него. Я ещё надеялся. — Я люблю тебя, мальчик мой. — Да пошёл ты со своей любовью!       Он словно влепил мне пощёчину своими словами.       А пацан уже обувал свои кроссы. — Адьос, амиго.       Он вылетел из квартиры, хлопнув дверью.       Тишина. Пустота. Одиночество.       Моё сердце было разбито и валялось на полу ненужными осколками. Моя любовь нахер ему не сдалась. Неужели всё, что ему было нужно от меня это примитивный трах?       В принципе, этого следовало ожидать. Ему восемнадцать через месяц, ему не нужны постоянные отношения. Он ещё не дорос до них. Ему нужен кураж, драйв, секс. А мне — верный и любимый человек рядом. Чтобы проводить вместе вечера и выходные. Ездить в отпуск к морю. Готовить еду. Завести кота. Слишком разные у нас приоритеты, вот и все дела.       Я закрыл дверь в квартиру, залез в душ и смыл с себя этот день и завалился смотреть сериал.       А уже глубоко ночью в дверь позвонили. На пороге стоял наряд полиции, и я с удивлением услышал о том, что мой мальчик, мой Бэмби, написал на меня заявление о попытке изнасилования.       Этого не может быть. Но это было.       Ночь я провёл в камере предварительного заключения. Темно. Грязно. Мерзко.       Утром меня вызвали на допрос к следователю. Оказалось, что мой сладкий мальчик прибежал вчера с мамочкой и написал заявление о том, что я пригласил его в гости и попытался лишить невинности.       То презрение, с которым следователь смотрел, покрывало меня толстым слоем, как шоколад какой-нибудь Сникерс. Гей. Педофил. Урод. — Как вы познакомились с потерпевшим? — Я замещал врача в поликлинике на медосмотре, который проходят все старшеклассники. — И вот сразу испытали к нему интерес?       Да, блядь, да! С самого первого взгляда. — Нет. — Когда и при каких обстоятельствах вы виделись с потерпевшим? — Он приходил на осмотр в медицинский центр, где я работаю. — Это всё? — Нет, мы встретились ещё один раз в парке. — Зачем? — Я хотел узнать его отношение к… К однополым отношениям. — И как, узнали? — Да, отвращения не вызвал.       Следователь постукивал ручкой о лист допроса. — Я не понимаю. — Чего? — Вот этого всего! Как можно любить мужиков? — А как можно любить женщин? Я вот тоже этого не понимаю. Но из-за своего непонимания я не вижу в вас недочеловека. Кстати, можно мне позвонить? — Кому? — На работу. Я должен предупредить, что меня не будет на работе. — Звоните, — следователь придвинул мне телефонный аппарат. — Через девятку.       Я молил бога, чтобы главврач уже был на работе. Нашим центром заведовал достаточно возрастной человек, он пользовался всеобщим уважением среди подчинённых. Одной из его особенностей была привычка приходить на работу рано утром. И сейчас я должен был поговорить с ним. Лучше я сам сообщу о своих обстоятельствах, чем к нему придут из полиции и обрадуют тем, что врач его центра арестован за попытку изнасилования несовершеннолетнего. Это была дань уважения человеку и специалисту.       Мне повезло — трубку подняли на третьем гудке. — Митрофанов слушает. — Александр Михайлович, это Ольшанский. — Да, Владислав Андреевич, что случилось?       Главврач знал и помнил имена и отчества всех своих подчинённых. Даже санитарок. — Александр Михайлович, я звоню предупредить, что меня не будет на работе какое-то время. Меня обвиняют в… Очень нехорошем деле. И я теперь не знаю, когда выйду на работу. — Бытовуха или уголовщина? — Последнее. Простите пожалуйста. — Ладно, понял. Спасибо, что сообщил.       Вот и всё.       Я отодвинул телефон и посмотрел на следака. — Ну так что, чистосердечное? — Я его не насиловал. У меня есть запись. — Весело. Значит, затащил пацана в койку, трахнул, да ещё и заснял? Чтобы посмотреть на досуге, как мальчишка извивается под тобой? Где запись? — Дома. В телефоне.       Сейчас я был рад, что послушался совета Саши и записал нашу встречу. Просто я забыл об этом, слишком неожиданно всё произошло. Теперь вся моя надежда была на запись.       Вызвать машину и помощника. Доехать до дома. Встретить пару соседок у подъезда. Много ли нужно времени? Сплетни обо мне расползутся по всему дому, а может и району.       Дома я сразу отдал телефон следователю, но он положил его в пакет и только потом убрал в сумку. — Можно переодеться? — А может ещё ванну примешь? Не положено.       Простые радости в виде чистого белья и душа теперь стали мне недоступны.       Но ещё больше я удивился, когда мы вернулись в участок, а там меня ждал адвокат. Вернее, я не сразу понял, что это адвокат для меня. И откуда? Неужели Митрофанов помог?       Нет, меня не выпустили под залог. Меня держали в камере, иногда водили на допросы, иногда на встречу с адвокатом. Я потерял счёт дням недели. Как сложится моя судьба, что будет с работой? А родители? Я ведь им так и не сказал. Для них станет ударом то, что случилось со мной. Мама, может, и простит, а вот отец… Вряд ли… — Ольшанский! С вещами на выход.       Какие вещи? Меня никто не навещал, передачи не приносил. Все мои вещи были на мне.       Меня привели в кабинет к следователю, который долго и муторно объясняя, всё же донёс до меня простую истину — меня отпускают. Дело закрыто в связи с отсутствием состава. Заявитель забрал своё заявление.       Я смотрел в глаза следователю и вообще ничего не понимал. Меня отпускают? Алексей забрал заявление? Меня не посадят?       Он говорил что-то ещё, но я не слышал. На негнущихся ногах я вышел из кабинета и упал на скамейку рядом со стеной.       Я свободен. Но моя жизнь разрушена. Как вернуться в квартиру и смотреть в глаза соседям? Как прийти на работу? Как я посмотрю в глаза Ларисе Ивановне, у которой сын почти того же возраста, что и Бэмби?       Забирают тебя из дома с пафосом, в наручниках, на глазах у всех. А возвращаться приходится, как побитой собаке — тихо, в ночи, чтобы не нарваться на плевок или камень в спину. И те, кто тебя забирал, не побегут обелять твоё имя в глазах коллег и соседей. Тебе принесли извинения и этого достаточно. Как ты будешь восстанавливать свою жизнь и репутацию никого не волнует. И меньше всего этого мелкого засранца.       Я вышел на крыльцо следственного изолятора и вдохнул полной грудью. Хорошо? Наверное. Я ещё не перестроился, ещё чувствовал ноздрями затхлый запах камеры, в которой провёл последнюю неделю? Две?       Я реально не представлял, что должен сделать, но одно я знал точно.       Я никогда не был верующим человеком. Для меня, врача, божественное создание человека всегда было на уровне сказки. И тем не менее сейчас я чётко понимал, куда должен пойти.       Войдя в двери ближайшей церквушки, я перекрестил лоб и склонил голову. Имел ли я право находиться здесь? Ведь я не соблюдал ритуалов, не чтил, воспринимал, как чужую блажь и желание найти себе поводыря. Однако в настоящий момент меня сюда просто потянуло. Я подошёл к иконе Божьей матери и посмотрел на неё. Сквозь марево свечей на меня смотрели усталые и грустные глаза. Они были такими понимающими, что мои собственные внезапно стали влажными. — Свечку надо поставить, молодой человек.       Рядом стояла какая-то бабулька. Наверное из тех, что постоянно приходят в храмы и чувствуют себя в них лучше, чем дома. — У меня с собой нет денег. Совсем.       Когда меня забирали из дома, хорошо хоть переодеться дали. На мне были джинсы, уже достаточно мятые, и такая же несвежая футболка. Ключи от квартиры, документы и телефон вернули, но я не знал есть ли в церкви система оплаты через телефон. — Как же ты из дома без денег вышел? Или ограбили? — Нет. Из полиции только что отпустили.       Старушка покачала головой и отошла, а через минуту уже протягивала мне тоненькую восковую свечку, ничего не говоря. Я поджёг фитиль от стоящих рядом и воткнул в пустующее гнездо. Я не знал ни одной молитвы, да и креститься-то толком не умел — слева направо или справа налево? Но сейчас я смотрел в промасленный образ сквозь пелену теплого воздуха от горящих свечей и говорил только одно слово. — Спасибо.       Для меня моё освобождение было равносильно чуду. И кто его совершил, адвокат, следователь или небесные силы мне было не важно. — Спасибо.       Я перекрестился, как сумел, и вышел на улицу. Словно заново родился.       На работе я первым делом отправился к главврачу. Я должен был поблагодарить старика за помощь. И узнать, чего мне ждать в профессиональном плане. Если Митрофанов не сочтёт возможным оставить меня в штате, то настанут чёрные времена.       Я постучался в его кабинет. — Александр Михайлович, это Ольшанский. Можно? — Заходи.       Я прошёл в кабинет и так и остался стоять. — Проходи, садись. Чего встал? Отпустили? — Отпустили. Спасибо Вам, Александр Михайлович. Без вашей помощи не выкарабкался бы. — Это не мне спасибо. Если бы твоя вина была Аркадий Исаакович ни за какие деньги не помог бы тебе. У него принципы. — И всё же я вам бесконечно благодарен за то доверие, с которым вы отнеслись к моей ситуации. Это вам.       Я протянул ему пакет. Там не было ничего особенного или компрометирующего. Обычное выражение благодарности — бутылка очень хорошего коньяка, банка икры и коробка элитного шоколада. То, что сделал главврач, обеспечив меня адвокатом, не могло окупиться деньгами, но выразить благодарность я был обязан. — Какой гонорар берёт Аркадий Исаакович? Он так быстро ушёл, что я не успел его спросить, растерялся. — Владислав Андреевич, свой гонорар адвокат получил. Давайте лучше поговорим о вас.       Вот она, черта, которая может определить мою дальнейшую жизнь. — С вас сняли обвинение. Это хорошо. Но вы же понимаете, в каком обществе мы живём? — Понимаю. — Возможно, что ещё не до конца.       Старик снял очки и начал протирать стёкла. — Я не хочу терять такого хорошего специалиста, как вы, Владислав Андреевич. Но люди… Они жестоки… А к тем, кого они не понимают, жестоки вдвойне. Я не смогу заткнуть рты каждому, вы понимаете?       Я кивнул. Не перебивал его, не лез со своими оправданиями. Просто слушал. — Может возникнуть ситуация, что вы почувствуете изменившееся отношение в ваш адрес. — А вы, Александр Михайлович? Что думаете вы?       Старик немного помолчал, пожевал губы, посмотрел в окно. — Вы знаете, чем различаются мужчины и женщины?       Риторический вопрос. Он совершенно не требовал моего ответа. — Женщины могут рожать детей, а мужчины нет. Вот и всё отличие. В остальном и те и другие просто человеки, которые хотят любить и быть любимыми. Я уже старый, прожил долгую жизнь и понял одно. Любить нужно человека, а к какому гендеру он относится это уже не столь важно. Но это моя личная позиция. Я ответил на ваш вопрос, Владислав Андреевич? — Да.       У меня сжало горло. Я не мог рассчитывать на его поддержку. Просто не смел. Идя сюда я готовился получить в лучшем случае трудовую книжку с записью по собственному. В этот самый момент я понял, почему азиаты становятся на колени перед своими учителями или сгибаются в поклоне в три погибели. Именно безграничное уважение и благодарность заставляют спину согнуться добровольно. Я был близок к этому. — У вас когда заканчиваются выплаты по ипотеке?       И это он помнил? — Через четыре месяца. Если ужмусь, то может быть смогу погасить за три. — Сегодня вы отдыхаете. Тот период, что вы отсутствовали мы оформим как очередной отпуск, благо вы ещё в этом году его не гуляли. С завтрашнего дня приступаете к работе. И мой вам добрый совет — подужмитесь. Постарайтесь справиться с долгом в максимально короткие сроки. И если будет нужна помощь — обращайтесь. Чем смогу — помогу.