Мой Бэмби

      Раз у меня оказался вечер свободным, я решил навестить родителей. Ведь после выхода из изолятора я всего лишь отправил матери смску о том, что меня освободили. Теперь я решил приехать лично.       Дверь открыла мама, и я поразился как сильно она изменилась за последнее время. Прибавилось морщин вокруг глаз, да и сами глаза стали тусклее. Она всплеснула руками и обняла меня за шею. На коже остался влажный след. — Ну что ты, ма? Меня отпустили, всё хорошо. Ну успокойся. Всё же хорошо, ма. — Хорошо?! И что же у тебя такого хорошего?       Голос, раздавшийся за спиной ничего хорошего как раз и не предвещал. — Здравствуй, отец. — Какой я тебе отец?! Мо́й сын не мог оказаться геем. Мо́й сын не мог быть арестован за то, что изнасиловал подростка. — Отец, я никого не насиловал. Меня оболгали. И следствие разобралось. И меня отпустили. — Дыма без огня не бывает! Если бы ты жил как все нормальные люди, то у тебя была бы семья, жена. И такого разврата бы не было! — Отец, у меня нормальная жизнь. У меня есть образование, работа. То, что у меня нет жены ещё ни о чем не говорит. — Да? А почему же тогда тебя обвинили в насилии над подростком? Над мальчишкой! — Этому мальчишке со дня на день исполнится восемнадцать лет. — То есть сам факт того, что это пацан тебя не смущает? — Нет. И об этом я приехал сказать вам. Я — гей. Мне нравятся мужчины. — Нет, мать, ты слышала? Ему нравятся мужчины! И поэтому он тащит в квартиру пацана. В квартиру, на которую мы с матерью деньги дали! — Вы помогли мне с первым взносом, но выплачиваю я долг сам. И разве не обязанность родителей помогать своим детям? — Щенок! Да как ты смеешь говорить нам с матерью об обязанности? После того, как к нам приходили из полиции! Как нам теперь в глаза соседям смотреть?       Отец кричал, а мама только прятала лицо в ладони и повторяла. — Владичек, ну как же так? Ну как же так, Владичек?       Такими же словами она приговаривала, когда я в школе влипал в какую-нибудь историю, как любой нормальный пацан. Я всегда мог постоять за себя, и если какой-нибудь урод начинал докапываться до меня, то не боялся пускать в ход кулаки. Тогда мать вызывали к завучу или директору школы. И тогда я слышал эту бесконечно завязшую на зубах присказку. — Это всё ты виновата, твоё воспитание!       Крик отца вернул меня в реальность. — Если тебе жаль этих денег, значит я их верну. Выплачу ипотеку, продам квартиру, верну тебе деньги и сам вернусь сюда. — Что? В моём доме пидорам места нет! И насильникам тоже! — Отец, да услышь ты меня! Я! Никого! Не насиловал!       Голова мотнулась в сторону от удара по щеке. Отец, как всегда, в своём репертуаре. Может быть моя подростковая импульсивность и желание лезть в драку от него? Когда перед глазами такой пример вряд ли научишься решать проблемы словами через рот. — Пошёл вон, урод! Голос он ещё на меня повышать будет! И возврата тебе сюда нет. Денег у пидора я не возьму и в дом больше не пущу! Убирайся из моего дома!       Вот и поговорили. Как всегда эмоционально и продуктивно. Подняли проблему, проговорили причины, приняли решение. Закрепили результат.       Я поднялся со стула и вышел в коридор. За мной семенила мама, шёпотом повторяя: — Владичек, ты не сердись на папу. Он работает, устаёт. А тут полиция. И соседи теперь знают.       Она тихонько проскулила, и мне стало её жаль, словно старую больную псину, которую обидел хозяин. — Господи, мама. Ну а соседей-то зачем в известность ставили, а? Ну не то ведь, чем хвастаются-то.       Она вытирала глаза подолом фартука и тихо приговаривала что-то своё. Мне было её жаль — это же моя мама, единственная, кто дарил мне любовь хоть как-то, иногда, украдкой, опасаясь окрика мужа, что растит девку, а не парня. — Мам, всё будет хорошо. Не плачь только, ладно? Я позвоню тебе или напишу.       Она быстро, словно выпроваживая меня, открыла входную дверь. — Иди, Владичек. Береги себя.       Я заметил краем глаза, как она перекрестила меня в спину дрожащей рукой, прижимая к губам всё тот же многострадальный фартук.       Разговор с родителями жёг изнутри кислотой. Они меня не поняли, не приняли. И может быть даже вовсе не поверили в мою невиновность. Если я не увидел этого от самых родных мне людей, что же тогда говорить про посторонних?       Ответ не заставил себя ждать.       Я вышел из лифта и наткнулся на своего соседа. Как всегда небритый. Как всегда с тухлым запахом изо рта. Он стоял около мусоропровода и курил свои дешманские сигареты, стряхивая пепел на лестничный пол. — О, пидор вернулся! Ну и каково там, на зоне? Все члены обслужил? Ходить-то можешь?       Вот не случись этого разговора именно сегодня, я, может, и промолчал бы. Но не после визита к родителям. Злость поднялась прямо из желудка, и я подлетел к этому мудаку. Резкий удар под дых заставил мужика согнуться пополам, а я уже схватил его рукой за горло и впечатал башкой в стену. — Да, я люблю трахать парней. Взрослых и по обоюдному согласию, заметь. А ты, мудак, любишь бить свою жену и дочку. И кто из нас приносит в этот мир больше дерьма?       Он хрипел, наливаясь краснотой, а мне стало гадко. Я отпустил его шею и непроизвольно вытер ладонь о брючину. — Я тебя, сука, урою. Пидор грёбаный. Ты у меня ещё поплачешь. — А ты если не прекратишь распускать руки сядешь за домашнее насилие. Хоть на три года, но тебя закроют. За это время твоя дочка успеет закончить школу и может быть даже поступит куда-нибудь. А жена сможет с чистой совестью выписать тебя из квартиры, и пойдёшь ты бомжевать про просторам нашей необъятной страны. Понял, урод? Не лезь ко мне лучше.       Этот алкаш получил квартиру в порядке очереди, как муниципальное жильё. Угроза выписать его с жилплощади была вполне реальной, ведь квартира не была приватизирована. Будь его жена посильнее характером, может уже давно избавилась бы от этого придурка. Я бы и не знал об их обстоятельствах, если бы мне не пришлось несколько раз вмешаться в их скандалы, обрабатывая ссадины и успокаивая женские слёзы на правах соседа.       Мудрость слов Александра Михайловича я начал осознавать не сразу.       Поначалу коллеги делали вид, что ничего не произошло, потом я стал ловить на себе косые взгляды. Когда заходил в ординаторскую там замолкали разговоры. Вокруг шеи словно собиралась петля из недомолвок, кривых ухмылок и шёпота за спиной. Я старался делать вид, что ничего не происходит. А как иначе? Ведь прямых актов агрессии я в свою сторону не наблюдал. Пока.       А сегодня утром, закрывая дверь квартиры, я обнаружил на ней кривую надпись: «Пидор». Сделали ночью, когда никто не увидит.       Сезон охоты на ведьм можно считать открытым.       Убрать надпись я уже не успевал, придётся после работы зайти в строительный за краской и валиком. Необходимость закрыть долг по ипотеке как можно быстрее явила себя в полный рост.       Его я увидел, подходя к подъезду, и сразу узнал. Бэмби сидел на лавочке, и я вознёс хвалу неизвестно кому за то, что сейчас на ней не сидели вечной стайкой бабки. Есть такой вид людей, околоподъездные бабки, которые за всеми наблюдают, всех обсуждают и всех ненавидят. — Что ты здесь делаешь?       Бэмби поднял голову, и я поразился как сильно он похудел. Огромные глаза стали ещё больше. — Я пришёл к тебе, чтобы… — Во-первых к вам. Я старше тебя на десять лет. Так что не Влад, не ты, а Владислав Андреевич и на вы.       Эти границы стоило обозначить ещё раньше и не переступать их никогда. Может быть тогда в моей жизни не было бы всего этого дерьма. — Зачем ты пришёл? Хочешь посмотреть, во что превратил мою жизнь? — Я пришёл извиниться. — А ну пошли!       Я развернулся и направился к скверу неподалёку от дома. Выяснять отношения около своего дома я не собирался — уж слишком много любопытных глаз вокруг.       Бэмби плёлся следом. Он не пытался идти рядом со мной, хоть на это ума хватило. — Что ж, я тебя слушаю.       Я не собирался его жалеть, не после его выходки. — Владислав Андреевич, простите меня пожалуйста. Я не хотел, чтобы всё так обернулось. Я думал… — Думал? Думал, жизнь это кино? Я же хотел по-человечески с тобой. Я хотел сделать твой первый раз незабываемым, а ты? Написал на меня заяву. Ты понимаешь, что сломал мне жизнь, разрушил всё? И за что, Алексей? За то, что я влюбился в тебя? Отнёсся к тебе со всей нежностью? За это?       Мне было больно смотреть на этого мальчика, слишком свежи оказались воспоминания о вонючей камере, ещё был жив стыд за вопросы следователя и за тот момент, когда мне пришлось показать ему запись нашего секса с Бэмби. Выставить самое сокровенное на всеобщее обозрение. То, что должно касаться только двоих, тогда смотрели толпой. А потом, наверняка, ещё и обсуждали не раз.       А если бы я не сделал эту запись? Шёл бы сейчас по этапу? — Ты хоть понимаешь, что сделал? — Это не я… Это родители заставили написать… Я вернулся домой, а там мать… И я не сумел сдержаться… — То есть ты собирался в реале потрахаться со мной, но зассал и испугался мамочки? Вот поэтому, Алексей, несовершеннолетним и нельзя вступать в интимные отношения: тело созрело, но мозги на место ещё не встали. Вы не можете правильно оценивать свои желания и последствия. Я ведь не просто так хотел дождаться твоего совершеннолетия. — Я уже. У меня был вчера день рождения. Я теперь могу…       Вчера? Я совершенно потерял счёт дням и числам. А ведь когда-то ждал этого дня, хотел устроить праздник для нас двоих. Жалкий глупец. — Поздравляю. — Я хочу с вами. — Ты совсем разум потерял? Неужели ты думаешь, что я соглашусь на отношения с тобой после всего? Ты разрушил мою жизнь, Алексей. Знаешь зачем я купил краску? Мне расписали сегодня ночью дверь в квартиру. И, похоже, это только начало. Мои коллеги косятся на меня. Я не знаю, смогу ли я доработать до того момента, как расплачусь за ипотеку. Я хожу по лезвию ножа благодаря твоей выходке. А ты заявляешь, что тебя заставили родители, а ты сам хочешь отношений со мной! — Я хочу к вам. К вам домой! Я хочу вас!       Он вообще слушал, что я ему тут говорил? — Нет, Алексей. Ты больше не переступишь порог моего дома. Я никогда никого не приводил к себе. Ты был первым. И последним. — Простите меня. Но я действительно хочу вас. Я уезжаю. Я поступил в питерский Политех. И я не знаю, когда увижу вас снова. Пожалуйста. Хотя бы один раз я хочу быть с вами по-настоящему. — Я рад, что ты поступил. И желаю тебе удачи. Но обо мне лучше забудь. И я очень тебя прошу, не будь больше так жесток к людям. В мире и так дерьма полно, не множь его. Адьос, амиго.       Слова, брошенные когда-то им самим, легли на язык легко и просто.       Я развернулся и ушёл. Говорить больше было не о чем. Мне предстоял весёлый вечер в качестве маляра. А потом я, пожалуй, напишу парням. Даже без секса, мне просто хотелось пообщаться. Вырваться из своих мыслей, глотнуть воздуха. Отвлечься хотя бы на один вечер.       Наступила поздняя осень.       Я внёс последний платёж за квартиру и сейчас держал справку о том, что мой долг погашен полностью. Я крутился как мог, экономя на любых тратах, лишь бы поскорее освободиться от удавки на шее. Я стану свободным. Я смогу… Оставалось оформить окончательное право владения жильём и… А дальше?       В последнее время я всё чаще ловил себя на мысли, что мне не место там, где я сейчас живу. Нет, я не опасался за свою жизнь. В конце концов я не преступник, не насильник, вернувшийся после пятнадцатилетней отсидки, который должен опасаться мести своих жертв. То, что произошло летом постепенно забывалось. Я перестал ловить на себе взгляды, полные отвращения. Люди перестали бояться ездить со мной в лифте. Некоторые соседи снова начали здороваться. Гадких выходок в свой адрес я замечал всё меньше.       В принципе, я отделался малой кровью: пару раз разрисовывали дверь квартиры, злобно шипели в спину, демонстративно отворачивались. Но хотя бы не караулили в темном подъезде, чтобы набить морду. Время шло. Можно было бы успокоиться, вот только у меня получалось плохо.       Не смотря на то, что я сделал перестановку в квартире, находиться в ней мне было тяжело. Давили воспоминания, которые никуда не исчезли даже спустя три месяца.       Алексея я больше не видел. Надеюсь, что он прекрасно устроился в Питере. Жил ли он в общаге или родители сняли для него квартиру? Мне было это не известно. Пусть учится и живёт, и чем дальше от меня, тем лучше.       Однако иногда, лёжа в постели, я вспоминал его. Вспоминал, каким расслабленным и умиротворённым он был в тот момент, когда мы оба достигли кульминации. Его затуманенные желанием глаза и припухшие губы. Тепло бархата кожи. Стук сердца в мою ладонь… Правда, следом в памяти всплывали его обвинения, его обида. И тут же накатывали сожаления, что я не смог принять его, когда Бэмби пришел ко мне извиниться. Поддавайтесь искушениям — они могут не повториться. Я устоял, ведь слишком свежа была рана, нанесённая мне моим оленёнком, а теперь жалел. Я хотел увидеть его ещё хотя бы раз. Убедиться, что с ним всё в порядке. Надеюсь, что там, в далёком северном городе он нашёл себя. И в тот же момент я начинал дико ревновать его к тому человеку, который был рядом с ним. Парень? Девушка? Кто этот человек, который имеет право касаться моего мальчика, целовать его, прижимать к себе? Любит ли он или она Алёшу? А он сам? Он кого любит?       На следующий день я, как правило, был морально разбит и чувствовал себя отвратительно. Измученный одними и теми же мыслями, ходящими по кругу, я никак не мог заставить себя включиться в происходящее вокруг.       Я ловил себя на том, что ищу его в толпе людей, а если неожиданно встречал кого-то хотя бы отдалённо напоминающего фигурой Бэмби, сердце делало кульбит и начинало колотиться где-то в горле. Я гнал от себя воспоминания. Я сжимал ладони в кулаки, чтобы унять дрожь. Я всё ещё испытывал к этому мальчику нежные чувства, хотя сам бесился от понимания своей беспомощности.       Мне были нужны перемены, причём настолько кардинальные, чтобы они затмили голос памяти. Или от души потрахаться. Тоже вариант неплохой. Вот только я больше не хотел трахаться с Сашей и Андреем. После летней истории я очень хорошо осознал, что если бы полиция начала копать очень глубоко и очень рьяно, то моя тайная жизнь вылезла бы наружу. И вот тогда получил бы я помощь Митрофанова, был бы большой вопрос. Что-то мне подсказывало, что нет, не получил бы. И продолжать мне работать в своём центре он бы не позволил.       Внезапно эта сторона моей жизни предстала передо мной в ином свете. Я словно почувствовал, как мимо лица пронёсся обжигающий вихрь, опаляющий лицо и горло. Словно под ногами был пол из тонкого стекла, под которым находилась бездна. Я заглянул в лицо уродливому кошмару, в который превратилась бы моя жизнь, откройся миру правда. Реакция окружающих была бы такой, что всё случившееся после моего освобождения показалась бы мне детским садом.       Я позвонил Саше и сказал, что больше не буду «Весёлым кроликом». Попросил его удалить мою анкету с сайта. Я не мог и не хотел больше трахаться за деньги, даже если клиенты и давали возможность получить разрядку, которой у меня в силу одиночества не было. Даже если они позволяли удовлетворить мои фантазии и аппетит. Всё. Поиграли и хватит.       Я дал себе слово начать жизнь с чистого листа.