Мой Бэмби

      Я заканчивал разбор своих вещей. Хоть их у меня не так, чтобы много, но тем не менее.              Переезд в новую хату состоялся, и, как и хотел, Новый год я встретил уже в новой квартире.       Спасибо Митрофанову — помог с риэлтором. И вот теперь я тратил свободное время на обустройство нового жилища. Дома, стены которого никогда не видели Бэмби, не слышали его сладких стонов. Дома, в котором не могло быть призрака моего мальчика.       Я искренне надеялся, что своим переездом окончательно оборвал связующую нас нить.       Саша с Андреем не поднимали тему моих отношений с Алексеем и его поступка. Потратив один вечер на то, чтобы под бутылку вискаря рассказать им эту историю, мы договорились больше к ней не возвращаться. Что было, то прошло.       А ещё мы совместно решили закрыть проект «Весёлые кролики». Выслушав мои опасения, парни сочли доводы разумными. В принципе, начинали мы зелёными пацанами. А сейчас нам уже под тридцатник. Как-то глупо быть мальчиками по вызову, если нас так можно было назвать. К тому же я своё финансовое ярмо снял — ипотеку выплатил, и подставляться больше как-то не хотелось.       Моя личная жизнь была пуста и однообразна. Причём настолько, что парни предложили найти для меня кого-нибудь, но я так и не решился. А ещё поймал себя на мысли, что просто им надоел. Не как друг, а как третий в постели, хоть подобные встречи у нас и так случались теперь редко. Работа-дом. К такому образу жизни привыкаешь быстро и со временем изменить что-либо становится всё сложнее. И я буквально заставил себя в этом году уйти в отпуск, прервав череду унылых и однообразных будней. Все предыдущие годы я предпочитал компенсацию отдыху, даже в институте тратил каникулы на подработки тут и там, но сейчас мне нужен был нормальный, полноценный отпуск. Хотя бы пару недель. Теперь у меня появилась возможность побаловать себя, и подобное состояние было странным.       Маленький городок на южном берегу Крыма у подножия горы Кошки, Симеиз, навсегда покорил моё сердце. Зелень и исторические виллы, тихие улочки, скала Дива со смотровой площадкой и навесным мостом к ней, огромные камни Нарышкинского пляжа, словно закинутые в море рукой великана. Рассветы и тихое утреннее море. Быстрые закаты и весёлый гомон гостеприимных кафешек, наполненных призывными ароматами местной кухни. И кошки, ведущие себя так, словно это их город. Словно ты приехал в гости к ним, а они милостиво позволяют тебе здесь отдыхать.       А ещё я встретил там обворожительного парня по имени Замир, с которым познакомился в уютном домашнем кафе, куда приходил сначала завтракать, а потом и обедать.       Тонкий, как кипарис, с огненными чёрными глазами, он привлёк моё внимание своей радушной белозубой улыбкой и удивительно красивыми пальцами. Было страшно назначать ему свидание. Было страшно первому поцеловать его, сминая мягкие губы и заставляя их раскрыться навстречу моим. Но этот юноша наполнил сердце нежностью, напоил своим ароматом крымских трав. Он отдался мне на узкой кровати в небольшой комнате, которую делил с братом, деликатно удалившемся, чтобы оставить нас вдвоём. Я сжимал его тонкую талию и целовал острые лопатки. Я дарил ему свои ласки и наслаждался его теснотой и жаром, переплетая наши пальцы и сцеловывая его стоны. Этот мальчик вернул меня к жизни, подарив себя. То, в чём я отказывал себе, было отдано мне с южной щедростью, заполняя трещины и залечивая душевные раны.       Наш последний рассвет мы встретили на вершине скалы Дива. Я обнимал и прижимал его к себе у железных поручней, за которые он до этого держался руками, позволяя брать себя над всем городком. Я целовал его нежный рот и тонкие ключицы. Восходящее солнце золотило морскую волну, а лёгкий ветер развевал волосы Замира, пока я насаживался ртом на его член, в последний раз вдыхая запахи морской соли и степных трав, которыми пахло его тело.       Я уехал из этого городка с мыслью, что если бы искал себе иное место для проживания, то может быть им стал бы Симеиз.       Возвращение из отпуска стало для меня возвратом в унылую повседневность. Пока ещё воспоминания о море, южном солнце и Замире были живы. Пока ещё с меня не сошёл черноморский загар. Я пытался удержать в себе то чувство лёгкости, с которым вернулся обратно, но время - жадный зверь. Постепенно воспоминания тускнели. Однажды утром я понял, что просто не могу вспомнить лицо Замира. По отдельности глаза, рот, пальцы — да, а собрать всё в единый образ больше не получалось. Значит пришло время отпустить и эту часть своей жизни.       Где-то во второй половине августа меня вызвал Митрофанов и предложил пройти курсы для получения нового сертификата. В современных реалиях весь медперсонал не смотря на свою квалификацию должен проходить периодическую аттестацию. Я согласился, потому что отказ от этой чисто бюрократической формальности был чреват дальнейшими осложнениями в работе.       Но гораздо больше меня удивило рекомендательное письмо, которое мне протянул Митрофанов. — Владислав Андреевич, я надеюсь, что данный документ не пригодится вам в ближайшие год-два. Но всё же я считаю необходимым обеспечить вас им.       Меня в этот момент кольнуло неприятное предчувствие. Обычно такие документы дают тем, с кем в самом ближайшем будущем распрощаются в профессиональном плане. Но зачем тогда отправлять меня на обучение? Я не мог понять, поэтому и спросил Митрофанова об этом прямо. — Что вы, Владислав Андреевич, у меня нет никакого желания расставаться с вами. Но лучше возьмите. Если не пригодится, оставите просто на память. — Вы… Александр Михайлович, неужели вы планируете уйти на покой? — Покой нам только снится… Я не планирую, по крайней мере сейчас, но жизнь дама капризная и непредсказуемая, вам ли этого не знать. — Благодарю. — я сложил лист пополам.       Мне почему-то не хотелось светить перед коллегами подобным документом. Лишние вопросы, снова косые взгляды теперь уже как будто бы на любимчика главврача. Я хотел избежать всего этого. — Александр Михайлович, можно спросить?       Старик внимательно посмотрел на меня и улыбнулся. — Почему вы мне помогаете? В тот раз, потом с риэлтором и сейчас с этим письмом. Вы даже дали адрес своих друзей в Крыму, у которых я снимал жильё. — Вы так хотите это знать? — Ну… Просто я хочу понять. — Не скрывается ли за моими поступками корыстный личный интерес?       Вот тут мне стало настолько неловко, что я покраснел. Он столько для меня сделал, я от родителей не получил столько помощи и поддержки, как от этого человека. А ведь я был для него всего лишь подчинённым, даже не друг семьи и не родня. — Я прекрасно понимаю ваши опасения, Владислав Андреевич. Иногда в жизни происходят такие события, что заставляют нас на всё смотреть с осторожностью. — Я не хотел вас обидеть, Александр Михайлович. Я отношусь к вам с большим уважением. Но… Даже родители не поддержали меня так, как вы. — Родители…       Главврач снял очки и прикусил дужку. — У вас хорошие отношения с родителями, Владислав Андреевич? — Как вам сказать. Мама тихая и забитая женщина, она всегда смотрела в рот своему мужу и до сих пор ужасно боится соседей. Но меня она любит. Украдкой. Чтобы не разозлить мужа. А отец… Он сложный человек. Достаточно грубый и злой. Я частенько получал от него на орехи в детстве, так что мы не особенно близки с ним. Особенно теперь, когда они узнали о… О моей ориентации. — Они не приняли?       Я покачал головой. — Нет.       Мне не хотелось вспоминать последнюю встречу, которая произошла после моего освобождения. Я помнил грязь, с которой меня смешивал отец, помнил его удар и взгляд побитой собаки, которым на меня смотрела мама. — Родители не всегда могут понять своих детей. И не всегда могут их принять.       Митрофанов немного помолчал и добавил. — У меня был сын. Хороший мальчик, он никогда не доставлял нам с женой проблем.       Голос врача стал суше. — Однажды меня вызвали из отпуска, нужна была срочная серьёзная операция, и заведующий отделением вызвал меня раньше положенного… А когда мы с женой вошли в дом, то увидели нашего сына… Он занимался сексом с мужчиной.       В кабинете повисла такая тишина, что я, казалось, слышал шорох пыли в воздухе. Я боялся дышать и не знал, что мне делать и как реагировать. Митрофанов не смотрел на меня, он устремил взгляд куда-то в окно, продолжая покусывать дужку очков. — Был скандал. Я кричал ему какие-то слова, жена тихо плакала. А сын… Я не стал его слушать, ударил по щеке. Я ничего не понимал. Как это вообще могло произойти? В моей семье? Мой сын?       Он снова помолчал, но через минуту продолжил. — Я нашёл его, когда уже было поздно. Жена… Она так и не смогла оправиться. Я похоронил её через год после своего мальчика… Я больше не мог оперировать. Тремор. Пришлось переквалифицироваться в консультанты…       Я молчал и слушал. Это была исповедь, и всё, что я мог сделать — это молча слушать. — Если бы я тогда не был таким упрямым и тупым ослом, то моему сыну сейчас было бы сорок… Но ему всегда будет восемнадцать.       Я быстро сделал подсчёт. Двадцать два года. Я даже не мог представить себе, в каком аду жил Митрофанов всё это время. — Его любовником был сын Аркадия Исааковича. — Что?       Данная новость поразила меня до глубины души. — Да, вот так. Я узнал об этом после… Он пришёл к нам домой после похорон… Никиты.       Я понял, что Митрофанову до сих пор тяжело произносить имя своего сына. — Я был убит горем… Аркадий пришёл поддержать нас с женой… Как ни странно, но это горе сделало нас друзьями. А потом его сын уехал на ПМЖ в Америку… И мы с ним остались совсем одни. Вот такая история, Владислав Андреевич…       Только сейчас я смог вздохнуть. — Я… Мне очень жаль, Александр Михайлович. Правда. — Когда я узнал про ваши обстоятельства, то решил помочь… Может быть хоть так я заслужу прощение… У своего мальчика.       Митрофанов опустил лицо в в ладони, и его плечи мелко задрожали.       Я подскочил к нему и, повинуясь какому-то инстинкту, прижал к себе. — Я уверен, что он вас давно простил. И если бы мог, то попросил бы у вас прощения за свой поступок. — Спасибо, Владислав Андреевич. Я надеюсь…       Мы больше ни о чём не говорили. В какой-то момент я понял, что тактильный контакт пора разорвать, и отпустил плечи Митрофанова. Я реально не знал, что сказать и что сделать, и от этого понимания своей бесполезности мне стало горько. И всё же я просто не мог встать и уйти, оставив старика наедине со своими воспоминаниями. Я опустился рядом с его креслом. — Александр Михайлович, если я могу хоть чем-то вам помочь… — Спасибо, Владислав Андреевич. Но единственное, о чём я вас прошу, это постараться пройти переаттестацию как можно лучше. И в дальнейшем я настоятельно рекомендую вам получить категорию. Сейчас у вас недостаточно стажа для подачи документов, но вы должны начать готовиться к этому уже сейчас. Поверьте моему опыту, все эти регалии и бумажки, которые мы считаем бесполезными, в определённый момент могут сыграть нам на руку. Не ленитесь, пожалуйста. Это ваше будущее. — Обещаю. И спасибо вам, Александр Михайлович, за вашу помощь и заботу обо мне. — Идите, голубчик. Мне ещё столько всего нужно успеть сделать.       В обучении на получение нового сертификата не было ничего архисложного. Практически всё это я и так знал, можно сказать освежил в памяти. Узнал названия новых препаратов, новые методы. Вообще, у меня сложилось впечатление, что мы просто обменивались опытом и заводили новые знакомства.       Я даже начал задумываться о том, чтобы по совету Митрофанова получить категорию. Конечно не первую, для неё мне не хватало стажа работы, но почему бы не попытать для начала счастья на второй?       Нужно было обязательно переговорить об этом с Митрофановым. Я был уверен, что главврач меня не только поддержит в этом стремлении, но и окажет помощь нужным советом. Я не хотел нагло пользоваться его обстоятельствами и чувством вины перед погибшим сыном, но не видел ничего дурного в том, чтобы учесть его колоссальный опыт работы.       А пока я запоминал контакты тех врачей, с которыми сложились более и менее нормальные взаимоотношения на курсах. Кто знает, вдруг пригодятся?       Возвращение обратно к работе не стало чем-то примечательным. Обычная рутина быстро затягивала меня в свои холодные объятия.       Я по-прежнему не общался с родителями, вернее не приходил к ним в дом. Иногда созванивался с мамой, чтобы узнать как у неё дела. Старался звонить тогда, когда отца не было дома, чтобы не подставлять её под удар. С этого мудака станется и руку на неё поднять, если узнает, что мы поддерживаем хоть какое-то общение.       Дни текли один за другим серой рекой. Новую квартиру я давно уже обжил, и она каждый день встречала меня своей пустотой. Кота, что ли, завести? Буду, как Печкин: «Ты домой приходишь, она тебе радуется.»       Потому что я устал. От своего одиночества. От холодных ночей. От беспросветности, которую видел впереди.       Одинокими вечерами я залезал в социальную сеть и мониторил страницу одного человека. Бэмби. Я так и не смог его забыть.       Конечно, сейчас, спустя столько месяцев у меня уже не рвало крышу так сильно, как тогда. И всё же, смотря на его фотографии, у меня сжималось сердце. Мне так хотелось увидеть пацана в живую, провести пальцами по щеке, утонуть в его глазах. Иногда… Я хотел написать ему. Что помню. Простил. Люблю. Жду встречи. Надеюсь. Я с трудом удерживал себя от того, чтобы залайкать все его новости, какими бы легкомысленными они не были. Все фотки, даже если на них рядом с моим мальчиком был кто-то, кто обнимал его. Не моего уже мальчика. Я ведь так и не решился. Трус, который всё ещё боялся обозначить своё присутствие.       Я выходил из соцсети и молча пялился в потолок.       Вспоминает? Нет? Я гадал на отсветах автомобильных фар, мажущих по стене всполохами. Да? Нет? Вслушивался в дробь дождевых капель по отливу окна. В резкий свист сквозняка в оконных рамах. Нет? А вдруг да? Ответа не было. Была только тоска, сжимающая горло удавкой. Холод простыни. Тени на потолке.       Не мой мой мальчик, думаешь ли ты обо мне вечерами? Или я превратился для тебя в призрака, смутную тень, с ускользающим от сознания лицом? Помнишь ли ты моё имя? Или оно стало для тебя пустым набором звуков и случайной комбинацией букв? Хотя бы иногда разговариваешь со мной?       Увижу ли я тебя ещё когда-нибудь? Или ты найдёшь себя в холодном северном городе и не оставишь мне ни шанса, ни надежды? Растаешь, как утренний туман, и только влага на моих щеках докажет реальность твоего существования?       Будь счастлив. Не болей. Береги себя, мальчик мой. Мой Бэмби. Мой малыш.       Я люблю тебя, где бы ни был. С кем бы ты ни был.       Прости меня.