Мой Бэмби

      Новость о внезапной смерти Митрофанова прозвучала, словно гром среди ясного неба. Словно камнепад на равнине. Словно шторм, рождённый бризом. Этого просто не могло быть. Но это было.       Я смотрел на портрет главврача, украшенный (если так вообще можно сказать) траурной лентой, и пытался осознать этот факт. И у меня ничего не получалось. Этот пазл не складывался несмотря на ворох цветов около портрета. Несмотря на заплаканные глаза персонала. Сознание отказывалось принимать реальность, не верило, что какой-то лопнувший сосуд оборвал жизнь такого замечательного человека.       Где-то в глубине души меня грызло чувство вины за то, что я в какой-то степени мог приблизить такой исход. Хотя вряд ли на меня можно было возложить ответственность в полной мере. Да, Митрофанов переживал за меня последние год-полтора. И понимание того, что события моей жизни так или иначе могли подорвать его и без того ослабленное здоровье было невыносимым.       В день его похорон наш медцентр не работал. Весь коллектив от первого до последнего человека пошёл провожать в последний путь нашего главного.       Отпевание, состоявшееся в церкви, снова заставило меня вспомнить события того лета. Я снова дышал запахом воска и ладана, снова смотрел на грустные глаза икон и снова неумело крестился. Видит ли душа Александра Михайловича наши слёзы? Слышит ли тихий плач тех, кто искренне сожалеет об утрате этого замечательного человека, хорошего специалиста и мудрого руководителя?       Смерть забирает не лучших, она забирает всех. Но именно потеря лучших отдаётся в сердце болью. Как жить дальше? Кто сможет заменить дорогого человека? Сможет ли вообще?       Я был среди тех, кто помогал нести гроб. Плечо болело от тяжести ноши, но ещё больше болело сердце. Я потерял защитника, наставника. Того, кто понимал меня с высоты своих умудрённых горьким жизненным опытом лет. Кто давал мудрые советы. Того, за чьей спиной я чувствовал себя защищённым.       Ноябрьский день стоял на удивление теплым и солнечным. Не было обычного хмурого неба с мерзкой холодной моросью. Не было пронизывающего до костей ветра. Словно природа издевательски смеялась над нашим горем, являя миру голубое небо и золотое солнце. И красота окружающего пространства, тишина и умиротворение городского кладбища так резко контрастировала с нашим общим настроением.       Надгробные речи, брошенный в могилу комок земли, усыпанный цветами могильный холм.       Толпа постепенно редела, кто-то собирался пойти на организованные поминки, кто-то спешил домой. Завтра обычный рабочий день, его не могли отменить ни похороны, ни поминки, ни боль утраты.       Я огляделся вокруг и понял, что остался последним у могилы. Я даже не заметил как последние провожающие покинули кладбище. Ветерок лениво трепыхал на венках ленты с позолоченными словами. Имели ли они значение? Всё, что люди совершают после смерти человека, действительно ему нужно? Важно? Видит ли душа усопшего насколько правильно с ним прощаются? Или мы совершаем все эти действия для собственного успокоения?       И всё же горе искренне. Мы всё пришли сюда сегодня, чтобы в последний раз сказать слова прощения и благодарности.       Я очень надеялся, что душа Александра Михайловича обретёт наконец покой.       Новый день отзнаменовал конец эпохи Митрофанова. Он управлял нашим медицинским центром не один год, сам подбирал кадры, отвечал за политику учреждения, отстаивал наши интересы перед вышестоящими инстанциями.       Кто займёт его место? Каким окажется этот человек? Никто не знал. Пока что обязанности главного легли на плечи его зама, и эта полная пятидесятилетняя женщина пыталась сделать всё от неё зависящее, чтобы центр не развалился, как муравейник после смерти королевы.       Я продолжал ходить на работу и выполнять свои обязанности, потому что это была лучшая дань памяти Митрофанову.       Такое положение вещей не могло продолжаться бесконечно долго. Где-то через месяц весь персонал собрали в конференц-зале чтобы представить нового главврача. Гройзман Эдуард Моисеевич, так звали нашего нового главу медцентра. Доктор медицинских наук, профессор и дохуя регалий в придачу.       Я никак не мог разобраться в чувствах, которые во мне вызывал этот человек. У него была довольно приятная располагающая к себе внешность. Низкий голос не бросал в дрожь, мужчина говорил уверенно и властно. Он пришёл сюда командовать. Руководить. Требовать. Он сразу обозначил своё место хозяина положения. Единственное, что оставалось нам всем это приглядеться к новому главврачу и попытаться сработаться с ним.       Дни шли своим чередом. Приближался Новый год, а у меня не было совершенно никакого настроения отмечать этот праздник. Я не видел смысла в праздновании весьма условной даты, ведь у разных народов и религий своё видение летоисчесления. И сама дата первого января не вызывала у меня хоть какого-то понимания её разумности. В середине зимы? Вот честно? Никакие языческие обряды не могли дать мне объяснения этой даты. Во всех верованиях зима была мертвым периодом. Я мог бы понять начало года с первого марта, всё-таки первый день весны, начало новой жизни, нового цикла. А последний день декабря никаких оптимистичных ассоциаций лично у меня не вызывал.       Да и настроение, омрачённое недавней утратой Митрофанова никак не способствовало желанию жрать и пить ночью.       Но наш социум диктует свои правила, ему глубоко насрать на твоё личное мнение и отношение. За долгие годы у людей уже выработали рефлекс на эту дату, поэтому окружающие чуть ли не с середины ноября бегали по украшенным в новогоднем стиле магазинам в поисках подарков и жрачки. Девизом становилась фраза: «Не трогай — это на Новый год!»       У нас в центре тоже собирались устроить вечеринку. Новый главврач очень хотел показать себя щедрым… барином. Именно это слово стало ассоциироваться у меня с ним.       Я так и не мог привыкнуть к новому начальнику. Он вызывал во мне какой-то внутренний протест, отторжение, и я не мог понять почему. Что-то в его манере говорить с собеседником, придерживая его за локоть, что-то в линии губ и подбородка, маслянистый блеск глаз не давали мне расслабиться в его присутствии и довериться. Наоборот, внутренний голос кричал, что нужно бежать, а я не мог понять причины. Я пытался держаться с Гройзманом ровно, не подпуская к себе слишком близко. Он давил на меня своей аурой, а мне была нужна дистанция между нами. Но моё положение не позволяло открыто противопоставлять себя главврачу. Оставалось только терпеть и надеяться на то, что всё образуется.       Как бы сильно я не не хотел, но присутствие всего коллектива на празднике было обязательным. Чёртов позёр. Ему так хотелось всеобщего признания и любви, что становилось смешно. Или только у меня были подобные мысли? Вот наши дамы проводили время в компании главврача с удовольствием. Жалкие попытки флирта, которыми они его одаривали вызывали во мне брезгливость.       Я постарался сесть как можно дальше от этого самовлюблённого паяца, притворившись, что увлечён беседой с нашим лаборантом. Мне повезло — рядом со мной села Лариса Ивановна, значит я уже не одинок, будет с кем поговорить. Если посидеть пару часов, то потом можно незаметно свалить, благо это был последний рабочий день в году.       Тосты шли один за другим. Чем больше народ пил, тем развязнее становились речи. Вот уже включили музыку, кто-то кого-то потащил танцевать. — Владислав Андреевич, можно вас на пару слов?       Я поднял голову и встретился глазами с Гройзманом. Его маслянистые глаза стали ещё более вязкими, если бы взгляд оставлял видимые следы, то я весь, наверно, был бы покрыт ими, как слюнями ньюфаундленда. — Конечно, Эдуард Моисеевич.       Пришлось встать из-за стола и покинуть такое уютное общество Ларисы.       Мы отошли к окну. — Чем могу быть полезен?       Я не хотел с ним разговаривать, не хотел быть ему полезным. Я хотел лопать тарталетки с оливье и сырокопченую колбасу, а не чувствовать на своём локте цепкие пальцы главврача. Паук, блядь. Нет, клещ. — Я наслышан о ваших обстоятельствах.       Я не поверил своим ушам. — Да, да, не удивляйтесь. Люди хотят проявить лояльность новому руководству, вот и спешат поделиться сплетнями. А уж такую сплетню сам бог велел рассказать. — Тогда вы должны знать, что дело до суда даже не дошло. Я невиновен. — Знаю, знаю.       Он мерзко тянул гласные, а мне хотелось исчезнуть. Почему я, блядь, не Гарри Поттер и не умею трансгрессировать? — Но эта информация натолкнула меня на мысль, что мы могли бы быть полезными друг другу. Как вы считаете?       Я думал, что мне послышалось. Этот мудак что, клеил меня? Вот правда что ли? Неужели наш новый главврач педик? Но у него на пальце кольцо. Значит би? Да мне посрать кто он! Единственное, чего мне сейчас хотелось, это оказаться где угодно, только бы подальше от этого урода с вонючими глазами, которыми он откровенно пялился на меня. — Боюсь, что вас ввели в заблуждение излишне ретивые подхалимы. Они сообщили вам непроверенные сведения и тем самым поставили в неловкое положение. Разрешите откланяться. — А Митрофанову вы тоже отказали, Владислав Андреевич?       Эта тварь нагло улыбалась. Въебать бы, аж кулаки зачесались. — Александр Михайлович был уважаемым человеком и прекрасным специалистом. — Поэтому вы так часто навещали его в кабинете? — Мы встречались с Александром Михайловичем исключительно по вопросам работы. Повторюсь снова - вас ввели в заблуждение. Извините.       Я развернулся и направился к столу, за которым сидел. Изначально не радостное настроение испортилось окончательно. Дело было даже не в том, что Гройзман узнал о давно закрытом моём деле, или о моей ориентации. Он пытался очернить память человека, оказавшего мне поддержку в трудную минуту, спасшего меня от тюрьмы. И просто хорошего человека. Того, кого я уважал и почитал. А этот, блядь, пидор в самом худшем понимании этого слова, высказал предположение о том, что мы с ним… Даже думать об этом разговоре было гадко. — Владислав Андреевич, что-то случилось? На вас лица нет.       Лариса, святая женщина. — Всё в порядке, Лариса Ивановна. Похоже съел что-то не то. Пойду выйду.       Я не хотел больше оставаться на этом празднике чужого тщеславия и амбиций. Нахуй. Льстецы и жополизы проклятые. Прошло каких-то пару месяцев, а они уже поливают помоями светлую память о человеке, лишь бы выслужиться перед этим козлом. Проститутки, мать их.       Ноги сами принесли меня в мой кабинет. Хотелось побыть одному в тишине, подальше от этого клубка гадюк, которые готовы облить своим ядом любого. Я смотрел из окна на ночные огни города, как вдруг хлопнула дверь кабинета.       На пороге стоял Гройзман. — Мы всё же не договорили, Владислав Андреевич. Нехорошо оставлять главврача в одиночестве. Не политкорректно, не находите?       Он приближался ко мне, а я видел только покрытую слюнями гиенью пасть. Падаль.       Когда я сообразил, что дело пахнет тухляком, было уже поздно. Мне некуда было деться, Гройзман отрезал путь на выход. Я, конечно, прикинулся ничего не понимающим дураком и попытался пройти мимо. Но увы.       Я пытался вырваться, вроде не слабак, но то ли мои расстроенные нервы не давали мне собраться с силами, то ли этот мудак действительно оказался неожиданно сильнее. Я понял, что лежу мордой и грудью на столе со связанными за спиной руками, а главврач расстёгивает и стаскивает с меня брюки вместе с бельём. — Отпустите, Гройзман. Это насилие и статья. — Да? Кто тебе поверит, что уважаемый врач, доктор медицинских наук позарился на твою тощую задницу? У тебя свидетелей нет. А если не хочешь вылететь с работы в первый же день нового года, то молчи в тряпочку. Целее будешь.       Он ударил ботинком по ногам, заставляя расставить ноги шире и отвёл в сторону ягодицу. — Ломался-то, как целка, а сам-то уже не раз пользованый. — Не твоё дело с кем и как я сплю. — Не моё, согласен. Мне, в общем-то, нет до этого никакого дела.       Он смачно плюнул на мой анус, приставил к нему головку и толкнулся вперёд.       Боль. Жжение. Унижение.       Больно не от того, что практически на сухую и без растяжки. А потому что в этом кабинете я ласкал Бэмби ртом и пальцами. Эти стены, которые были свидетелями того, как сладко дрожал под моим натиском мой мальчик, теперь видели как в меня врывается член этого долбоёба.       Жжение не от появившихся трещин, а от жгучих слёз, разъедающих глаза и кожу лица.       Унижение от понимания того, что я действительно не смогу на него заявить.       Я терпел пока его член вбивался в меня, но не мог испытать никакого возбуждения. Я даже не пытался. Не стал рисовать в мозгу картины, что это мог быть кто-то приятный мне. Я не хотел подмены понятий, не хотел создавать иллюзию. Горькая правда была в том, что меня насиловал в моём же кабинете мой начальник. Он вжимал меня лицом в стол, запустив в волосы свои короткие толстые пальцы. Их отталкивающий внешний вид я отметил с первым же рукопожатием при нашем знакомстве. Гройзман дышал часто и внезапно рядом с моим лицом на стол упала капля слюны. Меня затошнило. Я закусил губу и закрыл глаза. Считать. Обычный порядковый счёт. Нужно отвлечь себя, иначе меня сейчас вывернет наизнанку, и я, кроме его спермы, буду ещё испачкан в своей блевотине.       Наконец он толкнулся в последний раз и содрогнулся.       Когда Гройзман вытащил из меня свой член, я открыл глаза. — Руки развяжи, мудак. — Ай как не хорошо, как грубо, Владислав Андреевич. Многие наши дамы были бы в восторге, прояви я к ним подобное внимание. — Вот и наслаждался бы ими. — А мне захотелось остренького. На изыски, так сказать, потянуло. — Гурман херов.       Гройзман за что-то потянул, и мои руки освободились. Хотел бы я найти в себе мужество, чтобы отпиздить этого ублюдка. Вот только следующим шагом пришлось бы искать новое место работы, а в таком, честно говоря, ни разу не миллионнике профессиональный мир узок, повернуться некуда. — С наступающим, Владислав Андреевич. Ещё увидимся.       За Гройзманом захлопнулась дверь, а я метнулся к корзине для бумаг. Меня выворачивало на изнанку, выблёвывая всё съеденное за столом. Когда спазмы прекратились, я подошёл к раковине, чтобы умыться. В этот момент скрипнула дверь. Неужели рискнул вернуться?       Я стоял у раковины со спущенными штанами и вытирал лицо. Я не ожидал, что кто-то войдёт в кабинет, поэтому сначала хотел умыться, а потом уже обработать себя. Новому визитёру предстало бы шикарное зрелище: врач без порток, с голым членом и растраханной задницей. Красава. — Ну и? Кого там принесло?       Из-за того, что дверь в кабинет открывалась в небольшой коридорчик, а раковина находилась за углом, я не видел вошедшего. — Владислав Андреевич, это Лариса. Можно я войду? — Одну минуту…       Но было уже поздно. Лариса, эта святая женщина, уже прошла внутрь и увидела мой нелицеприятный вид.