Glass Houses

В университете наступило долгожданное время весенних каникул, принеся с собой мягкое дуновение мартовского ветра и вихри прохладного воздуха, трепавшие волосы Леви всякий раз, когда он открывал окна, чтобы проветрить дом. Облака были пушисто-серого цвета, а вместе с едва заметным намеком на дождь на улице появился запах влаги. Это было любимое время года Леви, и про себя Эрвин соглашался с ним. Мягкий свет освещал его бледную кожу, делая Леви еще более неземным и прекрасным, и Эрвину нравилось наблюдать за ним из-под опущенных ресниц, когда он вставал, потягивался, осторожно и медленно вылезая из постели, чтобы Эрвин не проснулся до будильника. Даже во время отпуска Леви вставал довольно рано, просыпаясь с первыми лучами, его шаги бесшумно касались деревянного пола, чтобы не разбудить Эрвина, который в свою очередь частенько на цыпочках пробирался в соседнюю ванную. Горячая вода струилась по раскрасневшейся коже Леви, а мокрые волосы спутались на голове. Как и ожидалось, он машинально подошел ближе, когда Эрвин открыл дверь в душ и аккуратно закрыл ее за собой. — Ты опоздаешь на работу, — прошептал Леви, когда Эрвин прижал его к гладким плиткам душевой кабинки. — И я уже не так молод, если ты вдруг позабыл. — ответ на прикосновения Эрвина между его уже слегка раздвинутых в предвкушении бедер. — Все в порядке, у нас есть время, — пробормотал Эрвин, наслаждаясь дрожью, которую он мог проследить, кончиками пальцев, танцуя по бугоркам позвонков. — У нас есть все время мира. Он до безумия нежно ласкал Леви, прижимая к стене душа и что-то бормоча ему в шею. От его кожи пахло апельсином и смутным намеком на мыло, а когда Эрвин поднял голову, чтобы оценить выражение лица напротив, то на мгновение ослеп от капель воды, стекающих ему в глаза. Леви наклонил голову набок, его глаза были закрыты, брови нахмурены, когда он вжался бедрами в тесную ладонь Эрвина, задыхаясь. Черты его были окутаны паром, уже не бледные, не эфирные, а земные, смертные, материальные. Когда Леви издал сдавленный стон, рассыпая жемчуг по пальцам, Эрвин вспомнил, как легко и как трудно было в него влюбиться. Леви был бриллиантом, красивым и многогранным, каждое выражение его лица было разным, но в сущности одинаковым. Леви был угольным, темным и пепельным, оставляя после себя намеки своего присутствия, куда бы Эрвин ни посмотрел: в том, как в алфавитном порядке были расставлены банки с супом в кладовой, в мягком запахе свежего белья и сандалового дерева, который, казалось, следовал за Леви по пятам. Поглаживая Леви, теперь уже успокаивая, мягко, медленно и уверенно, он задавался вопросом, какая из его граней нравится ему больше.

***

Тот вечер, когда он встретил Леви в третий раз, в баре в центре города, с бутылкой Heineken в потной ладони, стал тем толчком, который что-то в нем переменил. Признание Леви, явное и скрытое, заставило его со всей внимательностью рассмотреть другого человека. За угольно-серыми глазами скрывалась некая уязвимость, некая мягкость, о которой у Эрвина внезапно возникло болезненное желание узнать чуть больше. Влюбиться в Леви, безусловно, было задачей не из простых. Были утра, когда Эрвин мог поклясться перед всеми, что он самый счастливый человек во вселенной, и, по той же причине, были вечера, когда их слова друг другу метались, подобно обоюдоострым ножам. Леви был переменчив. Непредсказуем. В его глазах были скрытые глубины, в которые Эрвин хотел погрузиться, в которых он тонул с головой по щелчку пальцев после одного брошенного слова, одного поцелуя, за раз, боясь потерять себя. Тем не менее он был самым открытым, самым уязвимым человеком ранним утром, когда только просыпался, пробираясь сквозь сны так, как большинство людей пытаются вырваться из объятий своего все еще спящего возлюбленного, осторожно и не торопясь. Его взгляд сиял, когда садясь в постели, Леви протирал заспанные глаза и смотрел на Эрвина, думая, что он, возможно, еще не проснулся. Эрвин же был более чем рад стать жертвой его пристального внимания. Он вспомнил, как проснулся однажды ранним утром, а Леви свернулся калачиком в его объятиях, сплетя их ноги вместе, мягкое ритмичное дыхание согревало шею. Леви все еще был глубоко погружен в свои сны, а Эрвин провел, казалось, целые часы, изучая его, пытаясь запомнить, пытаясь впитать каждый аспект человека, которого обнимал. А потом Леви проснулся, обсидиановые глаза сонно открылись, и у него перехватило дыхание. Он погрузился в воду, все больше и больше увязая в тине его взгляда, и там, где обычно человек был бы склонен кричать о спасательном круге, где обычно каждый изо всех сил пытался бы яростно вырваться на поверхность, Эрвин в один момент понял, что уже перестал страшиться утонуть. Это происходило медленно, его чувства подкрадывались к нему и обволакивали щупальцами эмоций, сильных в своих замешательстве и ясности одновременно. И в тот момент бесстрашия Эрвин вдруг понял для себя, что влюбился.

***

— У тебя снова этот взгляд, — пошутил Леви за завтраком, слегка шлепнув его по запястью утренней газетой. Эрвин машинально поднес вилку ко рту, поздно заметив, что серебряные зубцы потеряли свою и без того сомнительную хватку на французских тостах. — О чем задумался? — О. — Эрвин рассмеялся, внезапно немного смутившись. — Я как раз думал о том, как влюбился в тебя. — О, а ты не сразу влюбился в меня? — спросил Леви, ухмыляясь. — Как же ты устоял? Я такой обаятельный и харизматичный. Умный, смешной, и все такое прочее. Неплохой улов, на самом деле. Тебе повезло, что я уже стар и вышел из возраста красоты. — Я все еще думаю, что ты красив, — признался Эрвин, перегнувшись через стол, чтобы взять его руку в свою. Леви закатил глаза, но не разорвал прикосновение. — Только ты так и думаешь, — сказал он, но глаза его оставались мягкими. — Я всегда буду так думать, — храбро пообещал Эрвин. — Держу пари, ты будешь самым красивым в доме престарелых. Леви фыркнул, убирая руку, прежде чем оттолкнуться от стола и отправиться на кухню за чашкой свежего кофе.

***

Эрвину потребовались годы, чтобы признать, что он гей. Судя по всему, у Леви на все про все ушло примерно две секунды. — О, я всегда был геем, — сообщил ему Леви, когда Эрвин затронул эту тему. — Я знал об этом с самого детства с тех пор, как обнаружил, что рисую портреты самого высокого шестиклассника в моей начальной школе. — он мечтательно улыбался, его глаза смягчились при встрече с воспоминаниями из прошлого. — Его звали Фарлан Черч, помню, как сделал для него особенную валентинку в День святого Валентина. Конечно, ты должен из приличия принести валентинки для всех в классе, иначе это нечестно, но я помню, как был убит горем, потому что он даже не взглянул в ее сторону. Глупо было расстраиваться. — Ну, первое разбитое сердце — это, безусловно, знаменательное событие, — ответил Эрвин, ухмыляясь при мысли о еще более крошечном Леви с рюкзаком на плече, хотя никогда не признался бы об этом вслух. — Я подниму за это тост. — он снова наполнил бокал Леви дешевым вином, и они чокнулись, сделав большие глотки. В свете ламп на его лице показался легкий румянец. — А что насчет тебя? — спросил Леви, поставив бокал. — Когда ты понял? — Ты у меня первый, — ответил Эрвин неуверенно, вдруг засмущавшись. Подняв глаза, он вспомнил, что во взгляде Леви появился ужас со смесью определенной сдержанности, которой не было всего минуту назад. Он прочистил горло, потянулся через стол к его ладони. — Но я в этом уверен. Я уверен в тебе. Леви улыбнулся, облегчение и благодарность отразились в его глазах, и Эрвин задался вопросом, знал ли Леви, что он с ним творит. Возможно, «гей» — не то слово для него, чтобы охарактеризовать себя. Был только Леви, невероятной глубины глаза, темные волосы и бледная кожа, его антитеза, его спаситель. Он заманил его в ловушку, пробравшись под кожу так плавно и так незаметно, что Эрвин и не понял. Эрвин был одержим, связан по рукам и ногам, но скоро ему стало ясно — он наслаждается этой особой формой плена.

***

Эрвин снова бросил взгляд на часы в правом нижнем углу монитора, пытаясь понять, где Леви. Поскольку в данный момент Леви был «на каникулах», он пригласил его на обед в центре города. Время, на которое они договорились, истекло пятнадцать минут назад, и Эрвин не мог оторвать взгляда от экрана своего телефона, проверяя и перепроверяя, нет ли у него пропущенных сообщений или звонков. Но ничего. В двадцать минут второго он вздохнул, потер переносицу, снова пытаясь отогнать панику, о том, что Леви могла сбить машина и дальше по старому списку. Он раньше времени поседеет, если будет продолжать в том же духе. А Леви, скорее всего, позвонит в любую секунду и скажет, что попросту застрял в пробке или еще что-то… Гудение телефона, вибрирующего почти на краю стола, заставило его схватиться за него с рвением, которое, вероятно, было необоснованным. — Прости, прости, — протараторил Леви, слегка запыхавшись. — Я снаружи. У тебя еще есть время? В конце его голос стал вопросительным. Просьба. — Да, конечно, я сейчас спущусь.

***

— Я вышел на другой станции метро, — объяснил Леви, пододвигая тарелку с дымящейся чесночной лапшой и кусочками краба. — Впереди были задержки, по крайней мере, так сказал оператор, и, думаю, я немного недооценил, насколько далеко от вашего офиса была предыдущая остановка. Когда он наконец заставил ракообразного подчиниться, Эрвин мгновение изучил его через стол. На нем был свитер кремового цвета, подчеркивающий легкий румянец, попавший на его скулы, и черные темные джинсы, которые заставляли Эрвина вспоминать дни их юности. Леви нередко натягивал на себя узкие джинсы, которые Эрвин весьма ценил из-за того, как те подчеркивали узость его бедер совершенно греховным образом. А с приходом вечера джинсовая ткань клубилась в темной луже скомканной одежды рядом с кроватью Эрвина, потому что иногда Леви не успевал, не мог или не хотел ждать, чтобы сложить ее. Глаза Леви были темными, непроницаемыми, но когда он снова посмотрел на Эрвина, в них чувствовалась острая паника, неподвижная точка шока и удивления. Словно Леви взглянул в зеркало, увидел самую глубину своей души, с ужасом поняв, что у нее нет дна. Он выглядел так, словно тонул, вдох за вдохом, шаг за шагом, неудержимо приближаясь к центру водоворота. Это был Леви, которого Эрвин никогда раньше не видел, треснувший аметист, но любой намек на проблеск страха исчез прежде, чем он смог рассмотреть его поближе. Это была первая грань, в которой Эрвин не был уверен, что знает, как любить, и это пугало его.