Тупые люди с их тупыми чувствами

Ситуация была патовая. Шах и мат, блядь, детектив Рид, получите-распишитесь: вот вам отмороженный андроид, считающий себя лучше вас, а если вам мало его надменного ебальника… что ж. То пусть он ещё будет знать о том, как у вас на него стоит! Здорово, а? Охуеть просто. Гэвин всерьёз начал подумывать об увольнении. Не то чтобы эта сладкая мысль не приходила ему в голову раньше — он клялся и божился уйти нахер из участка по пять раз на дню, — просто прежде она всегда отдавала иронией и чем-то вроде пенсионерского ворчания. Но теперь… теперь… Он с удовольствием сделал бы вид, что Ричарда не существует. Что эта безмозглая гора винтиков и пружин не стоит рядом с его столом, не тащит его на очередной вызов и не проводит задержания раньше, чем Гэвин из тачки жопу успеет вытряхнуть. Он с удовольствием забыл бы о диалоге, состоявшемся между ними на одной из туманных рассветных улочек Детройта, и о той смеси похоти и унижения, что ворочалась у него в животе, и о равнодушных глазах RK900, холодных и прозрачных, как стекляшки. Но Ричард смотрел. Ричард провожал его острыми взглядами и ухмылялся. Ричард ловил свой странный андроидский кайф с откровенной демонстрации того, что вот этот вот кожаный ублюдок публично обосрался и вляпался в него по самые помидоры. Гэвину хотелось сдохнуть. Гэвину хотелось разнести щачло Элайдже Камски. Гэвину хотелось… Гэвину хотелось. — Доброе утро, детектив, — с паскудной улыбочкой говорил ему Ричард и даже протягивал, с-сука, руку для рукопожатия: хороший пластиковый мальчик. Но, когда Гэвин неохотно отвечал на этот жест (ещё бы он, сука, не ответил, перед самым-то кабинетом Джеффа!), и его всего слегка потряхивало от этой ненужной, мучительной, недостаточной по всем параметрам близости, ухмылка RK900 становилась шире, будто ровно этого он и добивался — демонстрации простой человеческой слабости, над которой Гэвин был не властен. — Нам пора идти, детектив, — негромко звал Ричард, хлопая его по плечу, и Гэвина подбрасывало на добрый фут на стуле, и Гэвин краснел, бледнел, рычал что-то про «убери свои ебучие металлические культяпки», и Гэвин хватал куртку и выметался из участка со скоростью света, чтобы никто — особенно Хэнк Андерсон с его ручным страпоном — не заметил этой бессмысленной реакции. — Вы в порядке, детектив? — в идеальной имитации беспокойства спрашивал у него Ричард, когда Гэвина выламывало изнутри желанием то ли заехать ему кулаком в рожу, пусть это означало бы сломать себе пальцы, то ли притянуть к себе и поцеловать: по-нормальному, по-человечески, с языком и слюной, и пусть твои обоссанные протоколы этим подавятся, андроидское говнище. Но Гэвин никогда не решался: неясно, что было хуже — перспектива сломанного носа или новые поводы для подъёбов, которые этот поцелуй дал бы RK. — Тише, детектив, — еле слышно шипел Ричард ему в ухо на миссиях по отслеживанию и преследованию, и Гэвина трясло и переёбывало от имитации горячего выдоха на коже, а у RK900 диод жёлтым мигал: анализировал, манипуляторское говно. Запоминал. Выучивал его, как один из своих протоколов — как потрогать Гэвина Рида, чтобы он ёбнулся окончательно. Ведь именно так поступают все более разумные существа. Не девиантнувшиеся, сука, андроиды. Гэвин не вывозил. Честное слово. Пора было признаться в происходящем хотя бы себе: Гэвин. Не. Вывозил. Он бросался на Хэнка с удвоенной яростью, рычал на преступников не хуже бешеной собаки и даже довёл до слёз симпатичную рыжеволосую стажёрку, подошедшую познакомиться. За что закономерно лишился премии. Виновник всех бед — консервная банка, которой сердобольный Камски подарил разум и ещё прикрутил какой-то особенно ублюдский и беспощадный протокол — пялился на них с девчонкой со своего стола, и на губах его играла извечная криповая улыбочка маньяка. Десятью минутами ранее он довёл Гэвина до белого каления своими уебанскими шуточками и намёками (то, что Гэвин полез к нему первым, дела не меняло!), а теперь вот, взгляните на него: наслаждается делом рук своих. Но Джефф и слушать ничего не хотел о предполагаемом плане RK900 по моральному уничтожению Гэвина: нет, он орал на него двадцать три минуты семнадцать секунд и успокоился только когда даже его богатый запас угроз оказался исчерпан. Гэвин, до которого на протяжении пламенной речи Фаулера изредка долетала его слюна, почёл за лучшее не спорить и убраться подобру-поздорову. Ричард, сука, караулил на выходе. — Что такое, детектив? — невиннейшим тоном осведомился он. — Пожинаете плоды своего отвратительного характера? — Уёбывай с глаз моих, — рявкнул Гэвин, уставившись на него с недоверчивой яростью — как, как можно было быть такой ублюдиной? Карма, не иначе. — Боюсь, осуществить ваше желание мне удастся лишь через пять часов, — не моргнув диодом, отозвался RK. — У нас новое задание. — Великолепно, блядь, — устало буркнул Гэвин, с силой проведя ладонью по лицу. — Дай мне пять минут на забег до кофеварки, жестянка. — У нас нет времени на удовлетворение вашей зависимости от кофеина, — отозвался Ричард в какой-то особенно надменной вариации своего извечного равнодушного тона. Гэвин уставился на него исподлобья и сжал руки в кулаки. У него могли отобрать премию, репутацию и чувство самоуважения — пожалуйста, хуярьте, чё там от них осталось-то! Но лишать его кофе… Медленно, очень медленно он шагнул к RK. Сграбастал его за отвороты идеально отглаженного пиджака. И прохрипел: — Ты, пфлять, подождёшь. Подождёшь, понял меня, тостер на ножках? Ричард спокойно улыбнулся и накрыл его побелевшие от напряжения пальцы своими. Гэвин заледенел. — Возможно, вы не в курсе, детектив Рид, — еле слышно, почти интимно прошелестел Ричард, — но я могу отправить срочное сообщение капитану Фаулеру прямо сейчас. В отличие от вас, людей, мне не потребуется ни ломиться в его кабинет, ни хватать телефон и открывать переписку. Гэвин отшатнулся. Гэвин задавил, задушил, уничтожил внутри себя мучительный спазм волнения от этой идиотской близости. — Великолепно, — сказал он, старательно контролируя голос. — Значит, без кофе. И не заговаривал с Ричардом на протяжении всей оперативной вылазки: ни когда они ехали вдвоём в машине, ни когда Ричард кратко и сухо излагал ему план действий, ни когда воришка — тощий пацан, дай бог совершеннолетний — беспомощно трепыхался в стальной хватке андроида. Гэвин ему, пацану, в некотором роде сочувствовал. Но ещё больше, разумеется, Гэвин сочувствовал самому себе. RK900 почуял, что что-то неладно, сразу же: ещё в тачке, когда он переключил любимую песню Гэвина на «Вечерние новости Детройта», а Рид только передёрнул плечами и уставился в окно. Но, по всей видимости, его молчание андроида устраивало — уже в конце рабочего дня, когда воришка был доставлен в участок, а сами они собирались домой, он задержался возле стола Гэвина и еле слышно произнёс: — С вами удивительно приятно иметь дело, пока вы не открываете рот. Гэвин показал ему средний палец, набросил на плечи извечную потёртую кожанку и свалил на улицу раньше, чем Ричард успел добавить ещё хоть слово. Дело было не в глупой демонстрации обиды и, разумеется, не в том, что он стремился облегчить Ричарду жизнь и работу. Гэвин думал. Пока пластмассовый уёбок прыгал и скакал вокруг окна достопочтенной пенсионерки, у которой едва не слямзили семейные драгоценности (какие там драгоценности, мама дорогая, выкрал бы её, малолетний придурок, на чёрном рынке выручил бы больше!), Гэвин на автомате выполнял его указания, заполнял протоколы и отчёты и… Думал. Он больше так не мог. Серьёзно. Всё это зашло слишком далеко — и его идиотская влюблённость, помноженная на яростную ненависть, и его бесконечные неудобные стояки… и Ричард. Насмешливый, самодовольный, снисходительный Ричард, дразнящий его многозначительными фразочками и невинными прикосновениями. Уёбищный бездушный Ричард, упивающийся этой демонстрацией своей власти над человеком — разве это не подтверждало его теорию о том, насколько люди были жалкими созданиями? Нет, Гэвин не собирался в этом участвовать. Гэвин не хотел чесать пузико чувству собственной важности, или как там оно называлось у андроидов, этого металлического говна. Гэвину нужно было решить свою проблему. И, очевидно, просто молчать до счастливого дня возвращения Коллинза на работу он не смог бы: не тот характер. Да, он был бешеной псиной! И чё? Это всё ещё не делало его хуже говорящего куска пластмассы. Но это, положа руку на сердце, приносило ему проблемы. Гэвину нужно было… не научиться сдерживаться, нет — он был с собой честен и прекрасно понимал, что скорее Ричи ему отсосёт, чем он научится вовремя захлопывать пасть. А значит, пришла пора прибегнуть к помощи извне. И, к счастью, были у Гэвина нужные знакомства и контакты. А ещё — немного баблишка на чёрный день. С появлением в его жизни Ричарда каждый ёбаный день стал чёрным. Так что нехер удивляться тому, что он направился прямиком в самый скандально известный притон Детройта. В конце концов, он был уже не на работе и мог себе позволить. Ясно? Давний знакомый — Эрик? Энтони? Как тебя зовут-то, скользкий пидрила? — его появлению обрадовался не сразу. Подумал, что Гэвин явился по его душу, и сразу чуточку присел на очко. Не то чтобы он как-то это продемонстрировал, но… Когда Гэвин плюхнулся за его столик, на соседний стул, он сделал едва уловимое движение рукой, будто хотел незаметно подозвать кого-то. — Не стоит, приятель, — почти дружелюбно оскалился Гэвин. — Я не надрать тебе жопу пришёл. И, стоило тому чуть расслабиться, мрачно добавил: — По правде говоря, я рассчитываю на то, что ты прикроешь мою. Тот выпрямился и сладко улыбнулся: явно оценил перспективы грядущего сотрудничества. Потом подался к нему навстречу с этим вот поистине змеиным изяществом, которым славились все мало-мальски успешные барыги, и проурчал: — И чего же от меня хочет детектив Гэвин Рид? В ухе у него была серёжка, а в носу — пирсинг. И волосы седые, хотя пидорасу было едва за тридцать: красил, не иначе. Но глаза были как у Ричарда: серые и холодные. Гэвин одним чудом сумел не вздрогнуть и разозлился на самого себя. Теперь это пластиковое чмо что, будет мерещиться ему в каждом встречном? Так и кукухой отъехать недолго. С каждым мгновением принятое им решение казалось ему всё более правильным. Быть может, единственно верным. Эрик-Энтони его энтузиазма не разделил. — Гэвин, эта херня довольно мощная, — сообщил он после того, как тот изложил ему суть проблемы. — На неё обычно переходят после штучек полегче, ну, знаешь, спайса, а лучше ЛСД. Когда привыкают к влиянию психотропных веществ, и старая добрая наркота уже не вставляет. А ты у нас вроде бы чистенький. Хороший мальчик, а? Или я чего-то не знаю? И ухмыльнулся многозначительно. — Я не планирую становиться торчком, — ответил Гэвин, нервно барабаня пальцами по столу и оглядываясь: было бы особенно хуёво встретить здесь других старых знакомых, настроенных по отношению к нему чуть менее дружелюбно. — Мне, знаешь ли, не в прикол ваши бэд-трипы. Я хочу купить это говно из-за его побочек. Эрик-Энтони вскинул брови и окинул его долгим изучающим взглядом. — Хочешь стать эмоциональным бревном, детектив? — усмехнулся он. — Неужели всех уже затрахал? (Если бы.) — Слушай сюда, — заговорил Гэвин, начинающий кипятиться, — я даю тебе бабки, а ты даёшь мне наркоту и не задаёшь лишних вопросов: это вроде бы схема, по которой работают пидрилы вроде тебя. Помоги мне решить проблему, и я съебусь и сделаю вид, что не заметил, как возле клуба блевал какой-то пацан, явно обдолбанный дерьмом твоего производства. — Как скажешь, Гэвин, как скажешь, — с широкой ядовитой улыбкой отозвался тот. — Но, если не хочешь серьёзно подсесть, рекомендую употреблять не более четверти таблетки в сутки. И, заметив скептический взгляд Рида, добавил: — Не переживай, детективчик, тебе хватит. Тебе — и твоей проблеме.