Тупые люди с их тупыми чувствами

— Что вы делали прошлой ночью? — в лоб спросил у него Ричард, стоило Гэвину переступить порог участка и пройти мимо его стола. (Ну нихуя себе «доброе утро»). Первым делом он приподнял брови, пытаясь изобразить недоумение и праведный гнев, которых не испытывал. Потом недружелюбно оскалился. Затем грубовато поинтересовался: — А тебя ебёт? — Вроде того, — ответил тот, даже, с-сука, диодом не мигнув. — Нарушенный распорядок дня может определённым образом повлиять на вашу работоспособность и концентрацию. Ваша рассеянность едва не запорола нам прошлый вызов. Гэвин хмыкнул: — Ну так сходи, нажалуйся на меня мамочке-Фаулеру, расскажи, что я поздно ложусь спать из-за полночной порнушки на тридцать девятом канале и поэтому хуёво работаю. Заодно поведаешь ему, что случайно взломал базу данных всего Департамента, чтобы добыть мой номерок и донимать сопливыми сообщениями. Ричард поджал губы очень человеческим движением. Гэвину почудилось, что RK сейчас ему въебёт, но, по всей видимости, тот, кто регулировал контроль неадекватных реакций у этой модели, был очень, очень, очень хорош в своём деле. — Я лишь хотел бы порекомендовать вам наладить режим сна, — медленно, будто сдерживаясь, произнёс он. — И, вероятно, посетить врача. Ваши жизненные показатели… Гэвин побледнел. Шевельнувшаяся в нём испуганная ярость была далёкой и размытой, но её хватило, чтобы приблизиться к RK, сидевшему за своим столом, склониться к самому его лицу и… — Не смей, — прошипел он на грани слышимости, — не смей нахуй меня анализировать, ты понял? Ещё один раз… Ричард смотрел на него своим ублюдским цепким взглядом. Невыносимым. Мучительным. Сканирующим. Гэвина медленно, но верно накрывало ощущением неотвратимо подступающего пиздеца, которое невозможно было спутать с чем-то другим. Сейчас, вот сейчас, в эту самую минуту, когда отдел начинал заполняться народом и их услышали бы все вокруг, Ричард что-то понял бы, Ричард бы что-то заметил, Ричард бы задал вопрос, и тогда… Сука. Сука, сука, сука… почему, ну почему Гэвин был таким тупым? Почему он не подумал о том, что у него прямо под боком разгуливает не смазливая пластиковая Трейси, а ёбаная мини-лаборатория на ножках? Почему никогда прежде ему не приходило в голову о том, как легко Ричард мог обнаружить правду? Почему только сейчас?.. Они пялились друг на друга, как два барана, добрых несколько мгновений, каждое из которых грозило стать для его репутации, карьеры и жизни последним. Ричард отвёл взгляд первым. — Возвращайтесь к своему терминалу, детектив, — сказал он ничего не выражающим тоном Хорошей Консервной Банки. — Я сбросил вам обновлённые материалы по нашему делу. Кажется, преступник вот-вот расколется. Гэвин не мог поверить в свою удачу, пока плёлся, едва переставляя ноги, до своего рабочего места.

***

Вечером, после возвращения с работы, торопливого горячего душа и не менее торопливого холодного ужина, он обнаружил на телефоне новое сообщение. Гэвин, когда разблокировал экран, сначала не понял, потом не поверил, потом ужаснулся… Но таблетки ещё действовали, его ещё не разъебало окончательно, так что сообщение явно не было галлюцинацией. И те, ночные, тоже. Как бы ему ни хотелось верить в лучшее даже после утренней реплики Ричарда, вроде как пространства для сомнений не оставлявшей.

19:48 Как вы себя чувствуете?

Гэвин переглянулся с оккупировавшей его колени кошкой. — Это чё такое? — спросил он скорее у неё, чем у себя; у себя-то было бессмысленно, это прошлой ночью, когда его выкручивало и выламывало на простынях, Гэвину было не до того, чтобы задаваться вселенским вопросом «а нахуя». Но сейчас… сейчас… Он агрессивно схватился за корпус мобильника, как будто пытался переломать его надвое. Современные телефоны рисковали расхерачить ему бедро при неудачном падении, так что не стоило обольщаться — ничего, естественно, не вышло.

19:53 ты какого хера мне написываешь? 19:53 Разве это нечто противозаконное — поинтересоваться состоянием своего напарника? 19:54 блядь, Ричи, это вообще-то охуеть как странно 19:54 О, вы знаете о существовании запятых. 19:55 чё? 19:56 Неважно. Так как вы себя чувствуете? Вы выглядите больным. Капитана Фаулера это беспокоит. Ваших коллег и друзей — тоже. Поэтому, прежде чем вы снова меня пошлёте, я хотел бы сказать вам: вы не одиноки. И, если вам нужна помощь, вы всегда можете обратиться за ней ко мне. Я понимаю, что наши прежние… разногласия могли повлиять на ваше отношение ко мне, детектив Рид. Но уверяю вас: я максимально заинтересован в нашем плодотворном сотрудничестве и искренне обеспокоен состоянием своего напарника. Я готов сделать всё, что в моих силах, для того, чтобы добиться изменений к лучшему. Но для этого вам придётся перестать бесконечно кусать протянутую руку. Детектив?

Гэвин отбросил мобильник в сторону, и тот, прощально дзынькнув, трагически помер. Стоило хотя бы изредка заряжать его, наверное. Несколько мгновений он молчал. Пялился в стену невидящим взглядом, абсолютно уверенный в том, что уж теперь-то это была галлюцинация, потому что, ну, серьёзно? Ричард реально предложил ему, блядь, свою помощь? И на что он рассчитывал? На умилённый влажный взгляд и пидорские обнимашки от переизбытка чувств? (Когда я хотел вызывать у тебя хоть какие-нибудь эмоции или их симуляцию, Ричи, я не рассчитывал на ёбаную жалость. Так что затолкай её себе в жопу или в любое другое отверстие соответствующего размера.) — Уёбище, — пробормотал он еле слышно, поглаживая спящую на его коленях кошку по пушистому боку, — натуральное поехавшее уёбище. Последние микросхемы, походу, оплавились. Заткнулся. Сжал зубы. Пообещал — то ли кошке, то ли себе самому: — Я сброшу дозу обратно. Нахуй мне такие риски, даже если у Ричарда настроение поиграть в моего пиздострадального лекаря. …Если он и чувствовал что-то — стыд, неловкость, отвращение к самому себе — следующим утром, когда вновь отправлял под язык целую таблетку, то это ощущение очень быстро сменилось благословенной пустотой.

***

Народная мудрость гласила: запомни одну фразу — всё будет, но не сразу. Смешно и глупо — он даже поверил в то, что Ричард решил от него отъебаться. Хуй, значит, забить. Немножко поныть для приличия о готовности помочь, а потом уверовать наконец-то, что это не его дело. Оно, по справедливости, и не было его — их с Гэвином не связывало ничего, кроме временного напарничества и идиотской истории с его идиотскими чувствами, но первое, как было уже заявлено, носило временный характер, а над вторым Гэвин исправно работал. И, надо сказать, улучшения были. Были — он ведь нихуя, совсем нихуя не чувствовал. Ни ярости, ни боли, ни похоти; ни голода, ни интереса, ни желания вставать с кровати по утрам. Ни-че-го. Абсолютное, всеобъемлющее «до пизды». И, в общем-то, жить так было довольно… сносно. С ним вон уже Крис Миллер здороваться начал, потому что Гэвин первую неделю по старой памяти ещё крыл его хуями за каждый взгляд в свою сторону, а потом надоело, заебало и вроде как… стало бессмысленным. Всё теперь было бессмысленным, но разве цель не оправдывала средства? Так вот: улучшения были. Однозначно. Стопроцентно. Поцелуйте его в жопу, если не согласны. И Ричард, посмотрите-ка, в кои-то веки соизволил сделать то, чего от него просили, и просто-напросто отстать. Не так ли? Гэвин с ним в этот день — следующий после так и не случившегося скандала — особо и не пересекался: вызовов им не поступало, так что рабочая рутина свелась к творческим мукам над отчётами и изучению новой информации от подозреваемого по делу о заказном убийстве. Гэвин их, заказные убийства, в тридцать восьмом-то году в рот ебал, таким теперь занимались только унылые дрочеры и те, кому мозгов уничтожить человека более изощрёнными методами не хватило, а сами зассали ножиком пырнуть. Но вот — приходилось расследовать. Разглядывать всякие там живописные полотна из внутренностей, а потом выслушивать от какой-нибудь всхлипывающей обманутой жёнушки, что муженёк поёбывался на стороне, вот её старый знакомый за символическую плату его и пришил. Скукотища. Уныние и занудство. Никакой необходимости общаться с бесценным напарником. Ни единой. Он и встал-то из-за стола один раз, и то не отлить, а в архив сгонять. Покопаться в записях за прошлые годы — Гэвин испытывал мучительное ощущение дежавю, но должен был убедиться в том, что чуйка его не подводит. — Я скоро, железка, не скучай, — безразлично бросил он Ричарду на прощание по какой-то бессмысленной, но въевшейся ему в подкорку привычке доебаться. — Или скучай. Мне похуй. Зря он, конечно, это сказал. Зря он вообще привлёк внимание Ричарда после идиотской сцены прошлым утром. Зря пришёл сегодня на работу, зря снова выпил целую таблетку — полноценную, блядь, дозу наркоты, еблан несчастный! — зря не покормил перед выходом Картошку… Гэвин все эти «зря» понял как-то сразу, одним махом. Примерно в ту же секунду, в которую потянулся в пыльном полумраке архива за нужным делом, а за его спиной раздалось негромкое: — Ваш пульс участился. Гэвин вцепился пальцами в толстый бок нужной ему папки и, старательно имитируя удивление, осведомился: — Чё ты там бормочешь? — Ваш пульс участился, — повторил Ричард спокойным тоном сердобольного психиатра. — Когда я заговорил о ваших жизненных показателях. Где-то у Гэвина внутри, в самых глубинах его подсознания, шевельнулся ужас, смазанный и стёршийся, но не переставший быть от этого животным. Медленно, очень медленно он развернулся к Ричарду лицом, удерживая папку в руках, будто мог защититься ею от напарника. Потом улыбнулся. Кто-то другой — не он, замерший от испуга настороженным зайцем — безразлично улыбнулся его губами и уронил равнодушное: — И? Ричард шагнул к нему ближе. Отступать было бессмысленно, Гэвин уже упирался лопатками в одну из полок; ощущалось жёстко, если сдвинуться ещё, железная перекладина вопьётся в спину. Они были теперь на расстоянии удара или — Гэвин старался не думать об этом, но всё равно зачем-то думал даже после целой таблетки — поцелуя. Вот только он ещё ни разу в своей ёбаной жизни не оказывался в ситуации, которая меньше располагала бы к поцелуям. — Ваши зрачки, — еле слышно прошелестел RK900, не сводивший с его лица внимательного взгляда. — Они расширены, детектив. Почему они расширены? Гэвин отшатнулся от него, как от прокажённого, рефлекторно прижав ладонь к лицу резким защитным жестом — не его, Гэвина, никогда ему не принадлежавшим и не свойственным. Приложился-таки плечом об полку. Боль была далёкой и незначительной. — На тебя, блядь, любимого смотрю, — прохрипел он сквозь зубы, опасно покачнувшись. — Наглядеться не могу. — Вы думаете, я совсем идиот? — очень тихо спросил Ричард, и губы его дрогнули. Гэвин знал, что должен был паниковать; что должен был в штаны навалить от этой угрожающей полуулыбки; что здесь и сейчас он рисковал потерять всё, совсем, абсолютно нахер всё. Всё, что составляло его самого и его жизнь. Всё, чем он дорожил. Дорожил же? Всё, что имело смысл. Имело же? В нём бурлила мешанина отчаяния и ужаса, но как будто бы… Гэвин не знал, как такое объяснить. У него внутри словно был ещё один человек, другой, не он, Гэвин Рид. И вот этому другому было пиздецки, просто охуеть как страшно. А Гэвину было, ну… (Да пошло оно всё.) — Ну так расскажи мне, — почти с усмешкой прошептал он, убрав руку от лица. — Расскажи мне, что думают по этому поводу твои алгоритмы, Ри-чи. Чужой диод вспыхнул красным; алый ударил по глазам, заставил зажмуриться, Ричард сграбастал его за футболку — это было ожидаемо — и прорычал странным механически сбоящим тоном — это было неожиданно: — При чём здесь мои алгоритмы, детектив? Тряхнул — больно, резко, Гэвин опять вписался спиной в полку, неустойчивая железная конструкция опасно покачнулась, он успел ещё с некоторым смирением подумать о том, что этот архив был старше его деда и что здесь-то они с Ричардом и рисковали упокоиться, если тот продолжит вдавливать его во все вертикальные поверхности… А больше ни о чём подумать не успел. Отчасти потому, что банально не хватило времени, но по существу — из-за чужих прохладных губ, и ровных зубов, и не по-человечески, но всё же влажного языка, и всего этого ёбаного ненастоящего рта его ёбаного ненастоящего напарника, который его… Который его только что… Поцеловал. Гэвина тряхнуло, выломало, выжгло изнутри предчувствием отката; на каких-то голых инстинктах, над которыми не был властен ни его разум, ни — тем более — таблетки, он потянулся за Ричардом, будто хотел продолжить, продлить этот смазанный поцелуй, оставшийся в нём только изумлением и неверием. Но тот уже отстранялся, и ни его пытливый взгляд, ни спокойное ебало не дрогнули, хотя диод всё ещё семафорил Гэвину прямо в лицо жёлто-алыми вспышками. (Ёбаный ты ублюдок.) — Зачем… — начал Гэвин медленно, задыхаясь в смявшей и вывернувшей его наизнанку вспышке ощущений. — Зачем ты нахуй… — Мне нужно было кое-что проверить, — ответил Ричард очень ровным тоном. Гэвин почти поверил ему. Почти. (С каких пор у тебя так шипит модуляция голоса?) Он собирался спросить. Он собирался ухмыльнуться. Он собирался проехаться едким комментарием по нелепому и необъяснимому факту того, что мистер я-ненавижу-кожаных-мешков только что засосал его в пыльном архиве, потому что ну охуеть вообще-то можно. Но эффект от таблеток вернулся так же быстро, как схлынул под натиском чужих губ; голова у Гэвина вдруг разом стала ясная и лёгкая, а в груди сделалось пусто. И ему вроде как… перехотелось, знаете. Абсолютно перехотелось что-то выяснять. — Проверил? — сухо уточнил он для проформы. — Проанализировал, мать твою? Ричард странно мигнул диодом. Лицо у него превратилось в застывшую маску напряжения, почти враждебности. Вот-вот он должен был завершить анализ. Сделать выводы. Всё понять. Гэвин набрал воздуха в лёгкие, готовясь к неизбежному. Ричард опасно прищурился. И вот тогда… — Как вы это сделали? — спросил он резко. Гэвин моргнул: — Чего? Глаза у Ричарда тоже были теперь иными — недоверчивыми. Подозрительными. — Как вы понизили уровень стресса? — и вот тут-то, под просчитывающим все вероятности взглядом RK, Гэвин немножко присел на очко. — Будь добр, объясни, в чём суть вопроса, я нихера не понял, — вполне убедительно, как ему показалось, солгал он. Ричард отступил на шаг. Помотал головой, как собака, будто отмахиваясь от системных ошибок. (Я вызываю у тебя сбои? Очень надеюсь, что так.) — Я не понимаю, — пробормотал он практически беспомощно. — Только что, когда я поцеловал вас, уровень стресса скакнул до критического, около девяносто четырёх… и почти сразу же упал до семнадцати. Он поднял голову, и Гэвин вздрогнул — в полумраке серые глаза Ричарда показались ему чёрными и липкими, как чернила. Если вляпаешься — ни за что не отмоешь до конца. — Йога и медитации, чувак, — выдавил он трясущимися губами, сложившимися в чужую, незнакомую ему улыбку. — Йога и медитации. И, обогнув Ричарда по широкой дуге, торопливо зашагал к лестнице. Сердце билось ровно, но где-то в горле, как будто не могло решить, паниковать ему или нет; Гэвин его замешательство вполне разделял — подобной ёбани с ним не происходило… Да никогда не происходило! Губы едва ощутимо покалывало, когда он украдкой дотронулся до них кончиками пальцев несколько минут спустя. Что выдал Ричарду его сраный анализ? И почему, почему же он промолчал?..

***

Это случилось в тот же день. Будто бы все боги мира собрались вместе, чтобы коллективно дать Гэвину Риду пизды. Произошло всё просто и ненавязчиво, как всегда подбирается какой-нибудь пиздец. Просто — элементарный вызов под самый конец смены. Просто — вооружённый грабитель вшивого продуктового. Просто — чужой пистолет, наставленный на Гэвина в дебильной попытке диктовать свои правила, непонятная каша замыленных эмоций внутри и его собственный, указывающий дулом на тощего преступника. Небось прыщавый пацан, вчерашняя школота, ничего кримина… — Детектив, отойдите, — сказал Ричард, почему-то мигая диодом. — Пошёл ты, — ответил ему Гэвин с широкой улыбкой, пока пацан на его прицеле откладывал кирпичный завод. — У меня всё под контролем. А потом у него просто соскользнул палец с предохранителя. В пацана он не попал только потому, что в это самое мгновение его ёбаный пластиковый напарник больно ударил его по руке и оттеснил в сторону, выводя задержанного с траектории выстрела. Пуля, кажется, угодила в витрину. Гэвин не знал. Гэвин вообще нахуй не мог бы поручиться за то, что была какая-то пуля. Что был — он. И всё то время, что Ричард проводил задержание (читай: оказывал охуевшему мальцу психологическую помощь), он стоял вот так, нелепый и опустошённый, глядя на пистолет в своей руке, и не мог поверить в то, что это произошло. Это был не он. Он не мог… Он, блядь, был бешеной псиной, весь Детройт об этом знал. Но он бы никогда… — Детектив? — его плеча коснулись, и он дёрнулся, отскочил на добрых два шага и прорычал: — Не подходи ко мне, не, пфлять, подходи ко мне! Медленно, очень медленно Ричард поднял обе ладони вверх. И негромко заговорил самым спокойным тоном из своего арсенала: — Детектив, пожалуйста, уберите пистолет сами. Пока никто не пострадал. И ещё: — Всё в порядке, вам ничего не угрожает. И ещё: — Я хочу помочь. (Помочь, блядь. Помочь. Будто ты можешь.) На мгновение — на одну сотую его несчастную долю — Гэвин даже поверил в эту потенциальную вероятность. Опустил пистолет. Открыл рот, чтобы сказать: «Ричи, это пиздец». Чтобы добавить: «Ричи, я думал, что вывезу, но, похоже, теперь моя задница на крючке». Чтобы признаться: «Ричи, всё зашло намного дальше, чем я планировал». А потом вспомнил презрительную ненастоящую улыбку и равнодушные глаза. Осклабился. И, резко запихнув пистолет в кобуру, пробурчал: — Просто не задавай мне вопросов, ок? Не задавай мне нахуй вопросов. И ты поможешь. Ричард смотрел беспомощно и одновременно с вызовом, будто собирался начать спорить. Но почему-то — да что, в самом деле, творится в твоих микросхемах? — после долгой паузы кивнул. Как будто… глаза закрыл на происходившую ёбань, что ли. Фаулер о случившемся был иного мнения. Донёс ему, ясен хер, тот же Ричард, чтоб ему пусто было; Гэвин знал — таковы его обязанности, он буквально не мог пойти против протокола, но его мало ебали трудности андроидской жизни, пока капитан размазывал его по столу, вопя так громко, что под дверью кабинета наверняка выстроилась очередь из желающих подслушать, как Гэвина Рида ебут в очко за преступную халатность на рабочем месте. — Ещё раз такое произойдёт — и ты вылетишь с работы быстрее, чем успеешь сказать слово «хуй», ты меня понял, Рид? — рявкнул Фаулер под конец своей прочувствованной речи. Гэвин кивнул — заторможенно и устало. Он не знал, что происходит. Он не хотел, чтобы это повторялось, но в данный конкретный момент отчаянно жаждал лишь одного — тишины. Желательно с Картошкой под боком, чтобы голова перестала так чудовищно болеть. Молчание затягивалось. И вдруг Фаулер сказал ему совершенно другим тоном — незнакомым, почти отеческим: — Вот что. Я даю тебе два дня отгула. Гэвин поднял голову и уставился на него растерянно. Джефф кивнул: — Да, да, не пялься на меня так. Два дня — не больше, при нынешней нехватке кадров даже это число критично. Выспись, Гэвин, ты меня слышишь? Выспись, поешь нормально и прекрати светить тут унылой замученной рожей, как будто вот-вот кони двинешь. Раньше я собирал на тебя жалобы, а теперь — нытьё про твою гипотетическую смертельную болезнь, которую ты ото всех скрываешь… Гэвин не выдержал и невесело усмехнулся: правда была намного неприятнее, хуёвой она была, правда, и узнай её кто, очередь из желающих его пожалеть быстро сократилась бы до нуля. Фаулер ничего не заметил — только посверлил его ещё своим тяжёлым взглядом, тяжело вздохнул и буркнул: — Вали. На работу в пятницу, понял меня? И чтоб без этих твоих штучек. (А если я не могу, Джефф? Если я, кажется, уже не справляюсь без этих своих штучек?) — Да, капитан, — он постарался изобразить веселье, но, судя по тому, какими обеспокоенными глазами Фаулер провожал его до двери, попытка провалилась с треском. Ричард не заговорил с ним, когда он подхватывал кожанку со своего стула. Не остановил, когда он направился к выходу, хотя на них ещё висели незавершённые отчёты. Не окликнул и не спросил, куда Гэвин попёрся. Значит, знал. Просчитал, сука, вероятности. (Просчитай их ещё раз, железная башка, ну же. Так же, как ты делаешь сейчас; так же, как сделал, когда засосал меня, чтобы вывести на эмоции; возможно, так же, как сделал, когда принёс мне кофе. Мне нужно, чтобы ты понял. Я не хочу, чтобы ты нахуй понимал. Я… не знаю, Ричард. Я не знаю.)