Тупые люди с их тупыми чувствами

Молчание затягивалось. Они просто стояли и пялились друг на друга через разделявший их порог, и в глазах Ричарда Гэвину с какого-то хуя виделось то, чего в них быть не могло и не должно было по определению. Эмоции. Какие? Распознать не получалось: тусклый свет, который давала единственная ещё не перегоревшая лампочка в ванной — держись, крошка, мне впадлу тебя менять, — скрадывал черты лица, и казалось, что у Ричарда не лицо, а гипсовый слепок. Маска. Разве это было не так на самом деле? — Детектив Рид, — сказал он наконец, прервав и уничтожив тишину. — Ричард, — настороженно отозвался Гэвин. Медленно, очень медленно RK шагнул к нему, и Гэвин тут же попятился, почему-то уверенный в том, что ему вот-вот врежут. Или, как минимум, злобно ухмыльнутся. Как максимум… Всё ведь было кончено, не так ли? Ричи нашёл таблетки, Ричи их даже, блядь, лизнул, и у Ричи наверняка получилось сложить два и два. Отсчёт пошёл на секунды, Гэвин Рид, приготовьтесь к унизительной головомойке, потере работы и позору. — Я думал, что я ошибся, — практически прошептал Ричард. — Думал, что система дала сбой, когда выявила что-то… странное при анализе вашей слюны. Что это какая-то ужасная ошибка. (А тут — сюрприз, да, Ричи? Ну давай. Скажи это. Скажи то, что думаешь.) Но вместо всех «какая ирония» и «не думал, что смогу разочароваться в вас ещё сильнее», которые Гэвин прокрутил уже в своей пустой, но чугунной голове, RK только еле слышно спросил: — Как давно? Гэвин судорожно облизнул пересохшие губы. Пожал плечами. Бежать было некуда, отнекиваться было бессмысленно; Ричард, блядь, полчаса назад пихал ему в глотку пальцы и заставлял блевать, а теперь стоял перед ним с банкой таблеток на ладони — вещественными, сука, доказательствами. Тут свалить на перепады давления и пмс не получится. Гэвин не стал бы и пытаться. Какая-то часть его — не та, что дрожала от бессильной испуганной злости, другая — даже ощущала что-то сродни облегчению, когда он очень тихо ответил: — Чуть меньше месяца. Недели три или около того. Ричард помолчал. Сюрреалистичная ёбнутая сцена затягивалась, а они всё таращились друг на друга, один — не находя слов, другой — почему-то не спеша применять те, что, несомненно, обнаружились в его гигантской базе данных. И только когда сердце Гэвина в очередной раз больно врезалось в рёбра, Ричард задал следующий вопрос. И снова — неожиданный. Не по протоколам. Не «откуда». Не «какая дозировка». Не «готовы ли вы сдать значок прямо сейчас». — Зачем? — спросил он и почему-то прикрыл ладонью продолжающий гореть красным диод. Гэвин уставился на него изумлённо, не вдупляя, что происходит и что на это нужно отвечать. Реакция — защитная, так стопудово сказал бы какой-нибудь вшивый психолог, купивший диплом в переходе — пришла сама собой, всплыла из прошлого: заученный ответ. — А тебя ебёт? — Детектив, не усугубляйте и без того непростую ситуацию, — сухо проскрежетал Ричард. — Не усугублять, значит, — Гэвин осклабился: всё было кончено, терять ему было нечего, так что и сдерживаться не имело смысла. — Какая разница нахуй? Ну, Ричи, какая разница — зачем? Тебе же меньше минуты потребуется для того, чтобы склепать на меня дело и посадить на бутылку за наркоту. Чё тянешь-то? Решил напоследок поиграть в доброго полицейского? Вот теперь он ждал, что Ричард ему въебёт. И, как послушная, ни разу не девиантная жестянка, поступит так, как велит ему система. А система всегда говорит одно и то же: поймай преступника, закрой дело, почеши пузико своему электронному чсв тем, какой ты охуительно крутой и какие эти кожаные мешки тупые. Ну, в самом деле ведь тупорылые — хуярить психотропы, работая в полиции. Смешно, а? Гэвину не было. Гэвину было, начистоту, страшно и тошно, и ещё немножечко ебано, потому что в животе продолжалась революция, и стоять ровно и не бежать обниматься с толчком ему помогало лишь осознание серьёзности происходящего. (Ну же, давай. Покончи с этим побыстрее, бога ради. Мне всё равно.) Ричард странно дёрнулся, мигнул диодом и резко выплюнул: — Детектив, сколько раз мне повторять вам, что я хочу помочь, чтобы вы перестали видеть во мне врага и поняли, что я на вашей стороне? (На моей, блядь, стороне. Обоссаться со смеху можно.) И вот тут-то Гэвина, походу, перемкнуло. И переебало. И перезагрузило. Ничем иным не объяснялось то, что он прорычал вдруг с отчаянием и ненавистью к самому себе: — Да из-за тебя, чмо пластиковое, вся эта хуйня и началась. И тут же пожалел о сказанном. Ричард его взглядом обжёг и заморозил одновременно, Гэвин не знал, что такое было возможно, Гэвин вообще никогда не видел, чтобы андроиды пялились на кого-то вот так, это был какой-то новый, запредельный уровень ужасающего и убийственного, и для него этого оказалось чересчур, он попятился раньше, чем сумел бы удержаться от этой жалкой демонстрации страха, упёрся лопатками в стену, дальше некуда, дальше — куда? по коридору? Ричард догонит его в считанные секунды, это лишь вопрос времени, всё это изначально было лишь вопросом времени, как же он проебался, господи, как же он чудовищно и бессмысленно проебался, ради чего, наху… — …ктив? — его то ли встряхнули, то ли вмяли в стену, перед глазами было темно, но с красными вспышками. А потом, на выдохе, со скрежетом, это запрещённый приём, так было нельзя: — Гэвин? (не называй меня по имени не называй меня по имени не называй меня по и) — Не назы… — нет. Воздуха не было. Ничего не было. Гэвина тоже не должно было быть — здесь, в этом коридоре, в этой нелепой ситуации, которая рисковала раз и навсегда поставить крест на его жизни и карьере. (зачем зачем зачем раньше я ответил бы тебе на этот вопрос но теперь я не в силах ответить на него даже самому себе) — Гэвин! — щёку обожгло болью, неожиданно сильной и острой, существующей здесь и сейчас, он уже забыл, каково это — чувствовать. — Гэвин, посмотрите на меня. Разлепить ресницы было испытанием. Подвигом, достойным Геракла. Никогда в своей жизни Гэвин не совершал ничего более сложного и мучительного, чем это простое, отнимающее меньше секунды действие. Ричард был — рядом. Но не вжимал его в стену, а удерживал за ворот футболки, не позволяя бесформенной лужей стечь на пол. И его диод… — Блядь, — Гэвин застонал и повернул голову в сторону, снова зажмурившись: красная вспышка ударила прямо по глазам. — Извините, — донеслось до него сквозь толщу воды, и в следующую секунду красный парад под веками прекратился. Гэвин рискнул открыть глаза снова. Ричард никуда не делся, но диод, видимо, отключил — он не светился ни синим, ни жёлтым, ни красным. Просто был — плоская кругляшка на скине. Гэвину хотелось, чтобы диод снова загорелся. Чтобы не он один был тут ёбнувшимся в край психующим торчком. Чтобы у него было что-то, за что можно было ухватиться и держаться, даже постоянно соскальзывая, потому что иначе… — Дышите, — чужая ладонь легла ему на грудь невыносимой тяжестью, и Гэвин вдруг понял, что всё это время судорожно ловил ртом воздух не в состоянии сделать вдох. — Дышите, Гэвин. Вот так. Он дышал, повинуясь давлению этой нечеловеческой ладони. Дышал, глядя в светло-серые глаза, которые никогда не должны были выглядеть так по-настоящему. Дышал, не очень-то понимая, зачем. — Простите? — Ричард озадаченно моргнул, и Гэвин понял, что задал этот вопрос вслух. Он пожал плечами. Паника отступала медленно, сердце ещё суетилось в рёбрах, угрожая переломать их к херам собачьим, но, кажется, Гэвин приходил в себя. И вместе с этим появлялось непонимание. И вопросы. Вопросы, которые не получалось задать вслух. — Я должен был сразу догадаться, — очень тихо заговорил Ричард, как будто проанализировал и понял всю ту пиздопляску, что творилась у Гэвина в мозгах; андроиды такое могли? — Я должен был провести экспресс-сканирование. Сразу, как только система зафиксировала расхождение вашего поведения с прогнозируемым. Сразу, как только ваш психологический профиль начал меняться. Сразу, как только система выдала уведомление о чём-то странном после биохимического анализа. Но я… Гэвин пялился на него молча и ни-ху-я не понимал. — Но я до последнего не верил, что причина действительно может крыться в этом, — добавил Ричард с чем-то таким в сбоящем тоне, что у людей называлось бы отчаянием. Гэвин тоже его испытывал — это всепоглощающее, всепожирающее молчание. — Ну, теперь ты знаешь, — ухмыльнулся он резиновыми губами. — И можешь подрочить на очередное доказательство того, какие мы, люди, жалкие. Ричард дёрнулся и вмял его в стену до боли в спине. — Хватит, — прорычал он, и Гэвину вдруг подумалось, что, если бы Ричард не отключил диод, его снова ослепила бы сейчас алая вспышка. — Хватит вести себя так, будто я пришёл вас арестовывать. — А разве нет? — в притворном удивлении осведомился Гэвин. — Ты же должен быть хорошей правильной жестяночкой. Наказывать безмозглых ебланов, которые не устояли перед искушением. А тут — такой шанс. Такая удача. Твой заёбистый напарник, которого ты терпеть не мо… — Замолчите! — почти скрежет. Гэвин заткнулся по большей части от изумления — он никогда не слышал, чтобы у Ричарда голос сбоил так сильно. Как будто он… (Не обманывай себя.) — Вы не имеете ни малейшего права решать за меня, что я думаю и чувствую, детектив Рид, — выплюнул Ричард ему в самые губы. Гэвину было страшно, Гэвину было охуеть как страшно, когда на него смотрели вот так, будто собирались пустить на шаурму; но он всё равно зачем-то осклабился и пизданул: — Так ты ж не можешь чувствовать. В который раз за эту безумную ночь он подумал, что Ричард ему въебёт. В который раз он ошибся. Пластиковые пальцы, комкавшие прежде футболку на его груди, разжались, его отпустили, он прилип к стене амёбой, неспособной пошевелиться; а Ричард уже отступил на шаг и перевёл тяжёлый взгляд на банку, которую всё ещё держал в другой руке. — Это вам больше не понадобится, — произнёс он сухо, идеально откалиброванным тоном ни капельки не лагающей машины. — Ни это, ни что угодно в этом роде. Вы меня поняли, детектив? Ответить «нет» под прицелом его убийственных глаз мог бы только конченный суицидник. Гэвин кивнул — дрожаще и жалко. Он всё ещё не понимал. Не понимал, когда Ричард повернулся к нему спиной. Не понимал, когда вылезшая на шум Картошка обтёрлась об его ноги толстым боком. Не понимал, когда услышал ровное, практически безразличное: — Я их утилизирую. Гэвин задыхался, тонул, захлёбывался, и во всём этом сумасшествии ему хватило сил только на одно-единственное слабенькое: — Что? Ричард обернулся — рывком. — Утилизирую, — повторил он одними губами. — Уничтожу. Никто не узнает, если вам хватит мозгов больше не… И вдруг осёкся. Шагнул к Гэвину — порывисто, резко, зло, будто хотел шею ему свернуть. Едва не наступил на хвост возмущённо мяукнувшей Картошке, опустил взгляд, точно впервые заметив её присутствие, и… Типа завис? — Эй, — позвал его Гэвин спустя минуту нелепого молчания, в течение которого он таращился на Ричарда, Ричард таращился на Картошку, а Картошка, по всей видимости, продумывала пути отступления. — Эй, ты чё так уставился? Отстань от моей… — Кошка, — выдохнул Ричард таким тоном, будто открыл новое созвездие. Гэвин осоловело моргнул. Да, пизданулись в этой квартире всё-таки все. Коллективно и разом. Осталось взяться за ручки и затянуть саундтрек из «My little pony»… хотя, если подумать, ситуация и без этого переходила все границы разумного. — Ну да, — опасливо произнёс он, не зная, что вообще нужно говорить в таких случаях, — кошка. Усы, лапы и хвост. У тебя что, какие-то давние счёты с её биологическим видом? Ричард дёрнулся и будто бы очнулся. (Идиот, андроид не может очнуться!) — Вам придётся кое-что сделать, — сказал он сухо, возвращаясь к прежнему своему дискурсу, как будто не было ничего охуенно странного в нелепой причине, по которой тот прервался. — На самом деле, детектив, вам придётся стараться изо всех сил. — Что, стать рабочим ротиком месяца на нарах? — мрачно пошутил Гэвин. Его снова встряхнули — без особенного энтузиазма и не прикладывая силы, как будто Ричард не знал иных способов привести его в себя. — Я же уже сказал, я на вашей стороне, — произнёс он механически. — Я не собираюсь никому сообщать о… об этом. Я просто утилизирую это, как будто ничего и не было. И, пока Гэвин охуевал, он добавил вдруг холодно: — Но я не в силах уничтожить вашу потребность в таблетках. И ещё — почти с отчаянием: — И причину, по которой вы к ним обратились. Я не могу уничтожить себя. Ситуация била все рекорды допустимого уровня сюра. — Да ты и не должен… — растерянно начал Гэвин, подспудно радуясь тому, что Картошка всё же свалила: ему всё время казалось, что их мирный диалог вот-вот перерастёт в драку и геноцид. — Слушай, Ричи. Очень мило с твоей стороны, конечно, хоть я и не понимаю, нахуя ты вздумал меня покрывать, но ты не… — Замолчите, — с ледяной яростью приказал ему вдруг RK и смял в ладони ни в чём не повинную банку. — Замолчите, детектив, и позвольте мне разобраться с этим до того, как станет слишком поздно. А ещё не?.. Кажется, Гэвин снова думал вслух. С чего бы ещё этим ненастоящим губам так кривиться? — Вы перестанете пить таблетки, — сказал RK размеренно и ровно, точно обсуждал погоду или пересказывал подробности нового дела. — Придётся избавляться от зависимости в очень, очень короткие сроки, детектив. Вы это понимаете? (У меня нет никакой зависимости! ложь ложь ложь ложь) Реплика умерла у него в горле, когда Гэвин потерянно кивнул. Ричард не сводил с него вымораживающего внутренности взгляда, будто взвешивал и решал что-то в своих электронных мозгах. — Но вам потребуется что-то взамен, — прошелестел он еле слышно. — По статистике, семьдесят девять процентов людей, решивших завязать, возвращаются к своим зависимостям, потому что не находят альтернатив. Гэвину хотелось сказать, что в рот он ебал статистику; что не нужна ему была помощь ёбаного андроида; что Ричард мог бы уже отодвинуться и перестать испытывать его на прочность. Но он только тупо пялился на RK, пока тот продолжал: — Поэтому я предоставлю вам альтернативу. Гэвин моргнул. — То есть? — уточнил он с вызовом и опаской, ожидая подвоха. Ричард странно заторможенно дёрнул головой и пояснил небрежным тоном, в котором всё равно угадывалась механическая дрожь модуляции: — Вы пили психотропы для того, чтобы ничего не чувствовать, не так ли? — и, не дожидаясь раздражённого кивка: — Есть более простые и щадящие способы справиться с подавляемыми чувствами. С яростью, с ненавистью, с похотью. Гэвин дёрнулся и открыл рот, ощущая себя как никогда униженным от одного того, с какой равнодушной лёгкостью Ричард перечислил все эти человеческие слабости; его, Гэвина, слабости, от которых он бегал и с которыми не справлялся; и снова — не успел. — Вам нужно поспать, детектив, — произнёс Ричард совершенно другим тоном, окидывая его всего — дрожащего и потного — внимательным взглядом. — Попытайтесь выспаться как следует. Вас ждёт очень, очень трудный день. Я бы даже сказал, адский. — А ты?.. — зачем-то уточнил Гэвин, моментально возненавидев себя за этот нелепый вопрос, в котором почему-то читалась просьба. — А я, — ответил пластмассовый ублюдок, превративший его жизнь в парад слабоумия и отваги, — буду рядом, когда вы проснётесь.