Тупые люди с их тупыми чувствами

Гэвин думал, что после всей неведомой ёбани, произошедшей этой ночью, ни за что не сумеет уснуть; но провалился в сон сразу же, стоило его голове коснуться подушки. Будто в его квартире не было никакого андроида, которому достаточно было одной сотой доли секунды, чтобы разрушить всю его жизнь. Будто этот самый андроид — его игрушечный напарник — не заталкивал ему в глотку пальцы; не целовал его в архиве только чтобы проанализировать слюну; не слепил его алыми вспышками диода, стабильная, мать её, модель, не подверженная девиации… Не находил таблетки. Вещественные, так сказать, доказательства. Впрочем, а стоило ли всерьёз удивляться тому, что Гэвин умудрился задремать? Его жизнь давно уже напоминала театр абсурда, который с каждым новым актом всё сильнее скатывался в ёбаный сюр. Пристегните ремни безопасности, кукуха отлетит через три, два, один… Гэвин не знал, что ему снилось. Не смог бы вспомнить: это были и не сны, а набор ощущений, какая-то адская мешанина цветных кругов под веками. Алый — ярость, серый — ужас, чёрный — отчаяние. Почему-то белый — облегчение. Синий — безнадёга. Жёлтый — похоть, похоть, похоть, жажда на грани с безумием, хватит, я больше не хочу, я больше не могу всё это… — Тише, детектив… — шёпот, раздавшийся куда-то ему в висок, не был вспышкой под веками; руки, легонько сдавившие его плечи, когда он дёрнулся в бессмысленном паническом порыве сбежать, тоже — не были. И матрас, прогнувшийся и заскрипевший под чьим-то весом, определённо существовал здесь — в реальности. Не только в его дырявой бракованной башке. — Ри… — губы, оказалось, пересохли и потрескались, и разлепить их оказалось трудно. — Ричард. (Кто же ещё это может быть, идиот?) Где-то рядом мигнуло голубым. Спокойствие? — Всё в порядке, — продолжал всё тот же уверенный шёпот. — Вы в своей постели. Вам ничего не угрожает. (Нет. Нет, ты не понимаешь.) Одна из ладоней, до этого сжимавших его плечи, переместилась ему на грудь, легонько успокаивающе поглаживая. Наверное, программа говорила Ричарду, что это помогает людям прийти в себя. (Не надо.) — Дышите, детектив, — почти в такт этим монотонным поглаживаниям, которые нихера его не успокаивали. Они были — током, разрядом молнии, мучительной дрожью. Они были — чем-то жалким и требовательным, чем-то слабым и стыдным у него внутри, и Гэвину хотелось, чтобы этих невыносимых, чудовищных, недостаточных прикосновений стало больше, чтобы Ричард дотронулся до его шеи, губ, запястий, бёдер, чтобы обхватил пальцами твёрдый член — так, как делал это всегда в его фантазиях, чтобы спокойное голубое свечение его диода сменилось жёлто-алым каскадом системных ошибок, чтобы… (убери руки и отодвинься господи блядь Ричи) Кажется, он прорычал это вслух. Ричард замер — всё так же рядом с ним, в считанных дюймах от Гэвина, боящегося открыть глаза; от Гэвина, с такой силой сжимающего кулаки, что ногти до боли впились в ладони; от Гэвина, который в эту самую секунду сражался с собой, с каждым своим безотчётным порывом, с каждым импульсивным движением предающего его тела. — Детектив? — позвал он еле слышно. (зачем ты меня трогаешь неужели ты не понимаешь что я не могу) — Ваш пульс участился. (возьми ёбаную медальку капитан очевидность и съеби от меня умоляю) Пауза. — Ваш уровень стресса близок к критическому. (мой уровень стресса это ты) — Вам… неприятно моё присутствие? (нет Ричи мне слишком) Его сердце норовило пробить рёбра каждым судорожным ударом. Гэвин стиснул челюсти с такой силой, что клацнул зубами, открыл глаза, взглянул на Ричарда — с вызовом, с яростью, с ненавистью, со всем, на что был способен здесь и сейчас, в первую волну отката, и руки — эти восхитительные искусственные руки — пропали, исчезли, перестали сжимать его плечи, перестали гладить его по груди. — Гэвин, я не понимаю, — сказал Ричард, глядя в самое его нутро своими ничего не выражающими серыми стекляшками. — Должен ли я оставить вас сейчас одного? Мои протоколы… (никогда не сталкивались со слетающими с катушек людьми?) Гэвин подавился — воем, стоном, скулежом. Рычащим «убирайся нахер из моего дома, из моего сердца, из моей головы». Умоляющим «Р-ричи, блядь, пожалуйста, не уходи». Он не был уверен, что произнёс что-то из этого вслух; не был уверен даже в том, что именно предпочёл бы — произнести; его трясло, футболка липла к мокрой спине, где-то в горле попеременно вставал ком то ярости, то грязной похотливой жажды, он никогда ещё не хотел умереть с такой же отчаянной силой и никогда прежде не чувствовал себя настолько омерзительно живым, и во всём этом безудержном потоке сводящих его с ума эмоций не было ничего, за что можно было зацепиться, ни единого якоря, ни единой надежды, ни единого шанса на… Он не знал, как так вышло. Каким образом под его пылающей щекой вдруг оказалось чужое плечо — твёрдое и крепкое, обтянутое жёсткой тканью. Какая сила заставила его отчаянно прижаться к телу Ричарда, будто ища защиты — в самом постыдном и нелепом из всех человеческих порывов. И почему Мистер Киберсовершенство вместо того, чтобы позубоскалить на тему очередного болезненного падения тупого и жалкого детектива Гэвина Рида, лишь молча обнял его в ответ, умостив ладонь ему между лопаток. Ладонь была — тёплая. По-человечески. Гэвин отметил это для себя как бы между делом, на периферии сознания; всё казалось ненастоящим. Ирреальным. Так не могло быть — на самом деле. Это был очередной болезненно яркий и реалистичный сон, из тех, после которых он просыпался со стояком и горьким вкусом разочарования на языке. Гэвин знал это; Гэвин, мать вашу, не был наивным придурком; Гэвин зажмурился и украдкой ущипнул себя за бедро, потому что должен был вот-вот проснуться. Но один бешеный удар сердца сменился вторым, тридцать восьмой — тридцать девятым. Гэвин не просыпался. Плечо под его щекой, ладонь на его спине, еле слышный размеренный шёпот, в который он не вслушивался, но который утихомиривал его необъяснимую молчаливую истерику на каком-то инстинктивном, первобытном уровне, никуда не исчезали. Как и редкие жёлтые вспышки под веками: сбои в работе идеально отлаженного механизма. — Почему? — спросил Гэвин, когда сумел разомкнуть губы. (Почему ты остался со мной? Почему ты решил помочь мне? Почему ты не последовал предписаниям программы? Почему я всё ещё так сильно…) Озвучить продолжение фразы — ни одно из десятков возможных — ему не хватало то ли кислорода, то ли смелости. Но Ричард как будто бы и не нуждался в этом — продолжая медленно и осторожно гладить его по спине, точно пытался приласкать дикого дворового кота, он негромко произнёс: — Я не могу оставить всё как есть, детектив. Я должен помочь вам. Обязан. (Обязан?) Гэвин зло усмехнулся и отпихнул его от себя. То есть попробовал — сил на то, чтобы вырваться из этого обманчиво мягкого захвата, у него не оказалось. Их, сил, вообще хватило лишь на злобное шипение: — Я не просил тебя об одолжениях. Засунь себе в жопу своё чувство долга, или что там у вас, андроидов, вместо него, мне не нужна твоя помощь. (Господи, блядь, как же мне нужна чья-нибудь помощь.) Ричард не сбился с ритма поглаживаний, не мигнул диодом и не позволил ему отстраниться. — Верно, не просили, — спокойно согласился он. — Но всё остальное из сказанного вами — ложь. И мы оба это знаем. Гэвин раздражённо трепыхнулся в его руках беспомощным котёнком. — Прошу, детектив, не упрямьтесь и просто примите мою помощь, — отчеканил Ричард в духе строгого папаши, отчитывающего нашкодившего сынишку. — Вам не хуже меня известно, чем вам грозит обнародование этой истории. Если об этом узнает кто-то, кроме меня, вы можете поставить крест на своей карьере. Думаю, вы представляете, сколько попутных обвинений можно вам выдвинуть. (Я не нуждался в этом экскурсе.) Гэвин сжал зубы и выплюнул — честное, яростное, то, что набатом пульсировало у него в висках: — Так почему ты решил помочь мне, а не поспособствовать моему увольнению? Не ты ли, Ричи, говорил мне, что я не гожусь для службы в полиции? Прозвучало горько и ещё — уязвлённо. Как-то так, как Гэвин это произносить не собирался примерно никогда. Ричард странно механически дёрнулся. Отстранил его. Заглянул ему в глаза. Обосраться была интимная сцена — Гэвин, задыхающийся, вспотевший, со сбившимся к бёдрам одеялом, и его ёбаный андроид, почти вжимающий его в себя. Его андроид? — Несмотря на ваш скверный характер и отвратительную привычку откладывать написание отчётов вплоть до последнего часа их сдачи, вы неплохой детектив, — сказал Ричард очень формальным тоном. — У вас развитое логическое мышление и отличные оперативные навыки. Коэффициент успешности ваших допросов — девяносто три процента. Коэффициент раскрываемости дел — семьдесят восемь. — Ричи, — свистящим шёпотом окликнул его Гэвин. — Да, детектив? — ровное синее свечение диода. — Я не спрашивал, насколько эффективным работником меня считает твоя программа, — прохрипел Гэвин. — И если сделанные ею выводы — единственная, блядь, причина, по которой ты решил поиграть в святого Лазаря, то можешь отсо… — А кроме того, — перебил его Ричард, и голос его неуловимо изменился — стал глубже, опасней, искусственней, — я не хочу, чтобы вы потеряли всё из-за глупой ошибки. (Глупая ошибка. Глупая ошибка — то, что я умудрился в тебя втюриться, или то, какими методами я решал эту проблему? Что из этого, Ричард? Что. Из. Этого?) Диод всё ещё горел ровно-голубым светом, но Гэвин не забыл, как ему слепило глаза алыми вспышками и каким механическим, скрежещущим и сломанным был голос его напарника считанные часы назад. — Как мило, — насмешливо выплюнул он, жадно следя за невыразительным лицом Ричарда, будто в нелепой надежде на то, что на нём вот-вот проступит хоть какая-то, ну, хоть какая-нибудь эмоция, — помогаешь сирым и убогим, а? Надеешься, в твоём киберпосмертии тебя канонизируют? Каменная маска лица Ричарда дрогнула. — Я понимаю ваши чувства, детектив Рид, — сказал он спустя несколько мгновений тишины. — Вы напуганы, растеряны, разозлены. И ваша первая защитная реакция — атака. Но вам совершенно необязательно защищаться от меня. Что-то встало Гэвину поперёк горла — хохот, презрительный комментарий, дрожащий сгусток боли. Он прикрыл глаза. Силы, эмоции, способность пошевелить хоть пальцем — всё схлынуло разом, как будто и не было, остался только Гэвин Рид: никчёмный кожаный мешок, проебавшийся по всем фронтам. — Я попробую ещё поспать, — хрипло пробормотал он, избегая пристального взгляда Ричарда. — Может, получится. Ричард открыл рот, словно собирался что-то сказать, но после секундного колебания — могли ли машины сомневаться? — только кивнул и молча поднялся с кровати. Уже в дверях он негромко произнёс: — Я разбужу вас через несколько часов. Вам нужно будет поесть. — Пошёл ты, робоняня, — буркнул Гэвин себе под нос, пряча отчего-то горящее лицо в подушку. (Спасибо.)

***

Пробуждение вышло… на удивление сносным. Гэвин даже сказал бы, отличным. То есть он именно так и подумал, когда открыл глаза, с некоторым изумлением обнаруживая, что чувствует себя не таким уж и разбитым. Из кухни пахло чем-то вкусным — откуда в его засранной хибаре взялась еда? — Картошка лежала прямо под боком и, как только он пошевелился, мяукнула и игриво царапнула его за запястье… — Я умер и попал в рай? — философски спросил у неё Гэвин, сползая с кровати. Разумеется, никаким раем окружающая его действительность не была. В первую очередь потому, что Гэвин Рид был тем ещё грешником и в церкви грешки не замаливал. Проводить время стоя на коленях можно было с куда большими пользой и удовольствием, если вы понимаете, о чём он. А вот во вторую… — Блядь, это правда был ты, — простонал он, заходя на кухню и сталкиваясь с живописной картиной «передовая модель RK900 жарит омлет с беконом». — Я думал, мне привиделось по пьяни. — Закройте рот и сядьте за стол, детектив, — невозмутимо отозвался Ричард, не мигнув диодом, будто и не было вчерашней сцены, и его кратковременного сбоя, и красного, красного, красного цвета всюду. Гэвина замутило. Он послушно упал на стул — больше из-за того, что ноги не держали, чем из желания продемонстрировать покорность. Ричард шаманил над сковородкой ещё несколько мгновений, а затем снял её с плиты и принялся перекладывать горячий, буквально дымящийся завтрак в тарелку. Наблюдать за этим было… дико. Гэвин искренне не понимал, какая реакция соответствовала ситуации: благодарность? ахуй? слёзы умиления? обморок? — Как тебе всё-таки идёт амплуа домохозяйки, скачал бы себе, что ли, подходящие сценарии, я бы тебе фартучек розовый подарил, — ляпнул он вместо всего этого. Ричард стрельнул в него суровым взглядом и угрожающе проскрежетал: — Сковородка всё ещё у меня в руках, детектив, и вряд ли ваша голова победит в этом состязании. — А, так от тюряги ты меня отмазать решил только чтобы самолично пришить? — развеселился Гэвин. — Теперь я хотя бы понимаю твою мотивацию! Ричард тяжело вздохнул. (Вы же не можете дышать, к чему эта демонстрация?) Потом повернулся к Гэвину лицом. Молча поставил перед ним тарелку с омлетом, положил вилку. Уселся на табуретку напротив него. И уставился прямо Гэвину в глаза с самой кислой из всех своих кислых мин. Гэвин — охреневающий и самую малость опасающийся, что его вот-вот настигнет заслуженное возмездие за пиздёж — уставился на него в ответ. Битва взглядов продолжалась несколько секунд, пока Ричард не спросил: — Почему вы не едите? — А ты попробуй проглоти хоть кусок, когда в тебе дырку взглядом прожигают, — возмутился Гэвин. Но вилку — под именно таким взглядом, который и имел в виду — всё-таки взял. Наколол на неё бекон. И без особенного энтузиазма отправил в рот. И — замер. Ричард мигнул диодом. — В чём дело, детектив Рид? — спросил он резковато. — Что-то не так с омлетом? Я действовал строго по инструкции из интернета, но я раньше никогда… — Заткнись, — перебил его Гэвин, проглотивший бекон. Прожевал следом порцию омлета. И блаженно застонал, даже зажмурился от удовольствия. — Господи, блядь, это божественно. Как же я люблю жрать. Ричард хмыкнул, но комментировать выбор лексики и те гримасы, которые Гэвин корчил, пока ел, почему-то не стал. Только смотрел и дальше — этими своими ничего не выражающими глазами. Думать о том, что в это время происходило в его электронных мозгах, Гэвину не хотелось. Со своими бы разобраться, честное слово. Он почти прикончил омлет — и наелся до отвала, да что с ним стало, раньше мог три таких сковородки за один присест умять! — когда Ричард неожиданно выпрямился, сложил локти на столе, как прилежный ученик, и обратился к нему: — Детектив Рид, могу я задать вам очень личный вопрос? — А? — осоловело переспросил Гэвин. А потом до него дошло, и он едва не расхохотался от нелепости ситуации. (И ты ещё сомневаешься, Ричи? Сомневаешься, можно ли задать мне очень личный вопрос, после того, как видел меня блюющим, задыхающимся, обдолбанным и отходящим от дозы? Да ты скромник.) — Всего один, — почему-то напряжённо повторил Ричард, хотя Гэвин его вроде как никуда пока не послал. Он пожал плечами: — Валяй, почему нет. Под очень личными вопросами, как ему казалось, жестянки вроде Ричарда должны были понимать стандартный протокольный перечень — где, как, с кем и в каких позах вы, детектив Рид, ебались в мозг для того, чтобы так феерически обосраться. Но Ричард очень тихо спросил у него: — Почему я? Гэвин уставился на него непонимающе, и он сухо разъяснил, будто защищаясь этим своим ублюдочно-холодным тоном: — Почему вы начали ко мне что-то испытывать? Бамс! Гэвин выронил вилку, и она упала в опустевшую тарелку с отвратительным звоном. — Тебе какое дело? — подозрительно осведомился Гэвин. Ричард пожал плечами. Он выглядел бы беспомощным, не будь на его еблете навечно застывшего там выражения «вы-все-говно». Гэвин, по-хорошему, должен был сказать, что это Ричарда ебать не должно было. Что в программу экстренной помощи пизданувшимся детективам не входило копание в их грязном бельишке. Что он сам не знал причин и не был рад этой дебильной влюблённости, крепко державшей его за яйца. Что в здравом уме и по собственному желанию он бы никогда… — Ты был… другим, — сказал он вместо всего этого. Пришла очередь Ричарда вопросительно вскидывать брови. Гэвин передёрнул плечами, отвёл взгляд и продолжил, почему-то начиная раздражаться: — Не таким, как все. Не ссался вступить со мной в спор. Не вёлся на провокации, не прятался за спины других и не ссылался на какие-то авторитеты. Нет, ты шёл в контратаку и методично размазывал меня по столу. Звучит как исповедь мазохиста, да? Ну, человечество вообще с придурью, скажи спасибо, что тыквы не ебём. А ещё ты… твою мать, Ричи, мне всерьёз нужно объяснять тебе, почему люди находят жестянок вроде тебя привлекательными? Да вас же специально такими создали. Именно такими — чтобы у девок по коленкам текло от одного взгляда этих льдистых-хуистых глаз. — Но вы не девка, — после продолжительной паузы произнёс Ричард. Гэвин закатил глаза, старательно игнорируя жар, стремительно расползающийся по его щекам: — Бля, да я просто так выразился. Ты… попал в мой типаж, ок? (Будь ты неладна, Тина. Ты — и двадцатка, которую я тебе торчу.) Ричард помолчал. Затем встал из-за стола, взял грязную тарелку, отправил её в раковину… и где-то между всеми этими отточенными, доведёнными до идеального автоматизма действиями кивнул ему: — Спасибо, детектив. — За… что? — голос позорно дал петуха. — За объяснения, — у невозмутимого ублюдка ни один искусственный мускул на лице не дрогнул. — Идиот, за такое не благодарят, — рассеянно буркнул Гэвин, искренне надеясь, что лицо у него не красное. А потом уставился на Ричарда с опаской. — Подожди-ка. Что, и всё? — Вы ждали чего-то другого? — Ричард принялся за мытьё посуды. Гэвин наблюдал за ним с отстранённым ахуем заботливого хозяина породистого щенка, который только что навалил кучу в его дорогущие итальянские туфли. — Ну… я вроде как тебе только что выложил как на духу, почему я тебя… бля, Ричи, я думал, ты меня застебёшь! Ричард выключил воду. Повернулся к нему. Он снял пиджак — почему Гэвин заметил это только сейчас? Он что, в глаза долбился? — и теперь был в одной только чёрной водолазке. Под горло. Облегающей. Не оставляющей пространства воображению. (Сука.) Гэвин моментально пожалел о своей внезапной глазастости. — Я не собираюсь вас, как вы выразились, стебать, — спокойно ответил Ричард, кажется, не заметивший ни его лихорадочного румянца, ни нервного ёрзания на стуле. — Мне просто стало… любопытно. Извините, если заставил вас почувствовать себя неуютно. Так или иначе, детектив… Он замер, и губы его сжались в тонкую линию. — Сейчас семь утра тринадцать минут, — буднично произнёс RK. — Если мои подсчёты верны, и из дома вы выходили около половины восьмого, а дозу принимали непосредственно перед выходом… то у вас остаётся семнадцать минут, детектив. Быть может, чуть больше. — А что будет через эти семнадцать минут? — подозрительно спросил Гэвин. Он ждал холодной улыбки или пронзительного взгляда. Но Ричард только пожал плечами — в очень человеческом и очень растерянном жесте. — Я не знаю.