Тупые люди с их тупыми чувствами

— Ты не знаешь, — повторил Гэвин практически по слогам. Ричард пялился на него теперь почти что с опаской; ещё и диодом жёлтым мигал, то ли судорожно гуглил, то ли ломался в прямом эфире. Гэвин даже не знал, какой из вариантов был приятнее. (Было бы приятнее, если бы твоя тупая пластиковая рука лежала на моём бедре, но так дела не делаются, верно, Ричи?) — Отказ от наркотических веществ всегда сопровождается резким повышением уровня стресса, — заговорил RK тем самым занудным тоном откалиброванной машины, который Гэвин терпеть не мог. — Эмоциональной нестабильностью, перепадами настроения, перевозбудимостью и чрезмерной раздра… — Короче, умник пластмассовый, — перебил его Гэвин, сощурившись. — Ты нихуя не знаешь, что со всем этим делать, так? Ричард вновь мигнул диодом. — Моя система предлагает несколько потенциально адекватных вариантов действий, — спокойно ответил он. — Какой-то из них должен вам подойти, детектив. — Должен, значит. — Я прошу вас успокоиться. — Я совершенно, мать твою, спокоен. — Ваше сердцебиение… — Сколько раз я, блядь, говорил тебе перестать меня анализировать? — Боюсь, в нынешних обстоятельствах я не могу удовлетворить это ваше желание. (А какие — можешь? Удовлетвори меня, Ричи, ну же, как послушная пластиковая сучка.) Его затошнило от себя самого и ещё — от той волны стыдного, неконтролируемого, жаркого интереса, которая поднялась где-то у него в груди. Под пристальным взглядом Ричарда утаить её было почти невозможно; но Гэвин всё равно попытался — процедил раздражённо, надеясь, что теперь его учащённый пульс сойдёт за свидетельство злости: — Когда ты припёрся и сказал, что можешь помочь, я думал, в твоей электронной башке уже сложился план действий. — Почти, — ровно согласился RK. — Почти? Его начинало знобить и потряхивать. Гэвин знал, ясное дело, он знал, к чему всё шло и почему было именно так, но в эту самую секунду сидевший напротив него андроид показался ему виновником всех бед, начиная с его, Гэвина, пизданутой истории с зависимостью и заканчивая мировым гуманитарным кризисом. — Ну так давай, — выплюнул он едко, качая ногой. — Действуй. Ричард казался напряжённым, как человек, который не знает, что сказать и куда деть руки. Это льстило и бесило, это забавляло и пугало до усрачки. (Кто-то из нас должен знать, что делать, правда, пластмассовая башка? Хотя бы кто-нибудь из нас.) Гэвину стало жарко. Он вспотел за какие-то рекордные наносекунды, футболка прилипла к телу, стало противно и мокро, он скривился, встал на ноги, буркнул тоже вскочившему RK: — Я в душ. Жёлтый отблеск диода. — В вашем состоянии не рекоменду… — Ты мне указывать будешь? — Я лишь не хочу, чтобы вы упали в обморок в душевой кабине из-за перепада давления и температуры. — Я тебе не трепетная, блядь, девица. — Нет. Боюсь, вы сейчас намного уязвимее её. — Пластик, ты охуел? — Детектив, я сказал, что хочу помочь вам. — И пока что не сделал для этого нихера, кроме унылого пиздежа о том, что мне можно, а что нельзя! — Если бы вы хотя бы меня слушали… И вот тут-то Гэвина накрыло — вроде как окончательно. В нём были не эмоции — в нём было что-то голодное и злобное, с тысячей пастей, и все эти пасти с десятками тысяч зубов как-то разом, одним махом атаковали его изнутри, впились, вцепились, рискуя растащить по кусочку, а у Ричарда было такое невозмутимое, такое спокойное ебло, уж он-то не испытывал ничего подобного, да он вообще не умел чувствовать, тупорылый Железный Дровосек, и это было несправедливо, это было так, сука, несправедливо, потому что по существу-то всё началось из-за него, и Гэвин задохнулся, и захлебнулся, и подавился кашей злобных отчаянных слов, что-то из этого он говорил Ричарду уже тысячу раз, что-то не сказал бы никогда, его воспалённый разум заметался где-то между «как же я тебя, блядь, ненавижу» и «как же я хочу, чтобы ты ко мне прикоснулся», он не был уверен, что озвучил что-то из этого, кажется, всё же озвучил, иначе с чего Ричарду так семафорить диодом, убери эту красную лампочку, мать твою, богом прошу, хоть бы и твоим — электронным, Ричи, мне больно, я не хочу всё это испытывать, я хочу покоя, где моя Пустота, верни, блядь, таблетки, Ричи, пожа… Кажется, его держали за руки. Кажется, ему что-то говорили. Гэвин его не слушал, значит? Попробуй сам услышать хоть что-нибудь, ублюдочный высокомерный мудак, когда внутри тебя на сотню голосов воют задушенные эмоции, решившие отплатить тебе сторицей за халатное с ними обращение! Попробуй, м-м-мать твоя конвейер, разобрать хоть единое слово, кроме собственных речитативных «мне плохо», «как же жарко», «господи, блядь, это невыносимо» и ещё — самого громкого, самого жадного, самого стыдного — «Ричи, Ричи, Ричи». Сколько раз он повторил это ненастоящее имя?.. Гэвин не знал. Гэвина трясло, как припадочного, Гэвину хотелось сдохнуть, а он стоял на подгибающихся ногах и вываливал на своего игрушечного напарника одну мерзкую человеческую правду за другой. И тот совсем, совершенно, блядь, ему не помогал! Помог бы — если бы дал таблетку, ну, Ричи, что тебе стоит, только один раз, хотя бы четверть, давай, а? Профилактическая доза, да от неё ничего не будет, мне просто нужно, чтобы вой внутри меня затих, я хочу, чтобы всё это кончилось, будь ты человеком, ты бы тоже хотел этого, хотя бы врежь мне, ну же, спорю на все твои биокомпоненты, что ты об этом мечтал — втащить мразотному Гэвину Риду, так, чтобы нос в месиво, терять-то нечего уже, сам видел, какой я красавчик, прошу, мне нужно, я хочу, чтобы это кончилось, Ричард, блядь, ты обязан, ты же обещал! Случилось — другое. Не горечь таблетки под языком (не то чтобы он всерьёз на это рассчитывал) и даже не удар (а вот этого вообще-то ждал). Случились — столешница, врезавшаяся в поясницу, и ладонь, лёгшая ему на затылок, и прохладные искусственные губы напротив его собственных. Случился — юркий влажный язык в его рту, что, блядь, заменяет вам слюну, Гэвин замычал и дёрнулся, судорожно заколотил кулаками по спине Ричарда, отвали от меня, отстань, иди облизывай вещдоки, я не хочу с тобой сосаться, я тебя ненавижу, но вырваться из обманчиво осторожной хватки было невозможно, и этот, сука, язык мазнул по его собственному, Гэвин не хотел отвечать, не собирался, это было слишком, слишком опасно — всё в нём требовало этого месяцами, а теперь вот, получите и распишитесь, Ричи, зачем ты это делаешь, если знаешь, что у меня от этого башню снесёт, и вот, полюбуйтесь — снесло, вместо кулаков на спине — дрожащие пальцы на чужих плечах, и воздуха в груди ноль целых хер десятых, но разве это повод обрывать то жадное, злое, отчаянное и ненавидящее, что не могло и не должно было умещаться в одно короткое слово «поцелуй»? Его всё ещё трясло, на висках выступила испарина, по спине градом лился пот, то и дело больно врезающаяся в поясницу столешница давала ощущение реальности, но слабое и блёклое, не выдерживающее никакого сравнения с происходившим. Гэвин не понимал, Гэвин не верил, Гэвин не мог, блядь, сейчас анализировать ситуацию — почему теперь он цеплялся за Ричарда так, словно боялся, что тот вот-вот отстранится? А если и правда отстранится? Нет-нет-нет, прошу, ты не представляешь, что со мной тогда будет, человек не должен чувствовать так много, я просто, блядь, взорвусь, Ричи, мне так плохо, сделай с этим что-нибудь. Кажется, он выстонал — выхрипел? высипел? — эту мольбу в чужие губы, потому что Ричард замер на мгновение, нет, нет, нет, на мгновение, в которое всё в нём панически оборвалось, а потом его рука, эти восхитительные искусственные пальцы, легла Гэвину на живот, соскользнула ниже, под резинку пижамных штанов, туда, где было твёрдо и мокро, до боли, Ричи, ты даже не представляешь себе, что ты делаешь, убери свои ёбаные пластиковые лапы, нет, не убирай, иначе я сдохну, Господи, я клянусь тебе, что сдохну здесь и сейчас или от стыда, или от сердечного приступа. Когда эти пальцы обхватили твёрдый член, бегло пройдясь грубоватой лаской по всей длине, Гэвин, кажется, заорал. Если он и был, этот отчаянный умирающий крик, застрявший у него в горле, то, должно быть, новый поцелуй — мокрый, мокрый, каким же он был мокрым, и Гэвин тоже был мокрым и тёк, как податливая сучка, это было отвратительно, это не должно было быть так горячо — заглушил его, задавил в зачатке. Гэвин жмурился до боли, до алых кругов под глазами; это его похоть или диод?; какая нахуй разница, Ричи, пожалуйста, давай; с-с-сука, да кто научил вас быть такими идеальными; ещё, сильнее, ну же, мне нужно так мало, ещё несколько лихорадочных сорванных движений, ещё пара влажных грязных поцелуев, ещё три удара сердца, каждый из которых рискует стать последним. Он не кончил. Нет, это стоило назвать как-то иначе. Это была — смерть; это была — высшая точка сладкой и мучительной боли; это была — его благословенная, вымоленная у всех богов разом и у этого, пластмассового, в особенности, Пустота. И всё… схлынуло. Все эти пасти внутри него, весь этот противоречивый сонм эмоций и желаний. Остался только Гэвин Рид, мокрый и дрожащий, с горящими огнём губами, с липкой влажностью в штанах, с потной футболкой. Задыхающийся, жалкий, судорожно глотающий кислород Гэвин Рид. И ещё — Ричард, всё это время вжимавший его в стол своим весом. А теперь — отстранившийся. Взглянувший на собственные пальцы, перепачканные в сперме Гэвина. И, блядь… блядь, блядь, блядь… Отправивший эти самые пальцы в свой ёбаный искусственный рот. У Гэвина всё внутри скрутилось, его чуть не вырвало, у него чуть не встал снова, сил — и физических, и моральных, тех их остатков, что он судорожно соскребал по углам — хватило лишь на то, чтобы пробормотать: — Какой же ты, сука, отвратительный. Это не было и сотой долей того, что он думал по поводу Ричарда. Диод мигнул жёлтым и вновь загорелся ровным голубым светом, когда RK перевёл на Гэвина свой тяжёлый невыразительный взгляд и негромко сказал: — Все показатели в пределах нормы. Даже удивительно. — Показатели, — прохрипел Гэвин и зашёлся приступом истерического хохота. — Показатели, блядь. Ты только что подрочил мне, лизнул это и говоришь о ёбаных показателях. Ты… Ричард сжал его плечо — больно и цепко, разом вырвав из начавшейся было… чего? Чего-то херового — Гэвин знал наверняка. — Теперь вам и правда стоит принять ванну, детектив, — будничным тоном произнёс он. — Пойдёмте. Пойдёмте, я помогу вам помыться. Гэвин настолько был в ахуе от всего произошедшего — и до сих пор не понимал, не мог в это поверить, он же не мог настолько пиздануться, чтобы… или мог? — что даже не стал спорить. Позволил — увлечь себя в ванную. Позволил — раздеть, морщась от ощущения засыхающей на коже спермы. Позволил — набрать себе ванну и помочь туда забраться, а что, в душ ты со мной лезть зассал, сил язвить не было, в нём вообще ничего не было, Гэвин знал, что это временно, что его ещё накроет, чудовище внутри него не сдохло, лишь затаилось, но пока что… Пока Ричард медленно и осторожно проводил ладонями по его мокрым волосам, втирая в корни шампунь, Гэвину дышалось почти свободно. Просто удивительно легко — учитывая всё, что произошло этим утром. Рабочим, кстати, утром. Он дёрнулся так резко, что одна из рук Ричарда соскользнула с его затылка на шею, и Гэвин вздрогнул — было щекотно. И ещё приятно, но в этом он не собирался признаваться никому, даже самому себе. — Сегодня же среда, — медленно произнёс он. — Рад, что вы не потеряли ориентацию во времени, — невозмутимо ответил Ричард. — Ты мне тут поязви ещё, жестянка. Я имел в виду… какого хера ты со мной, а не на работе? Ричард помолчал. Гэвин закрыл глаза, чтобы туда не попал шампунь, и поэтому не мог видеть выражения его лица — не то чтобы оно о чём-то ему сказало бы — и цвета диода — а вот это бы сказало. — Ночью я связался с капитаном Фаулером, — тихо ответил Ричард. (Ты… что?!) Гэвин сжал зубы, рванулся прочь из его хватки и — ожидаемо — приложился затылком о бортик. — Вот как, — прохрипел он, едва контролируя бешеное сердцебиение. — И… что ты ему рассказал? — Ничего из того, о чём вы подумали, — в тоне Ричарда ему почудилась беззлобная насмешка. — Мне пришлось… выдумать историю про вышедший из строя биокомпонент. Критически важный для функционирования моей модели. К счастью, заменяемый, но на это нужно время. Не менее двух дней. А до тех пор всю бумажную работу я могу выполнять дистанционно. Парад безумия продолжался. — Ты солгал ему, — выдохнул Гэвин и, запрокинув голову, всё-таки открыл глаза. Чтобы столкнуться взглядом с сосредоточенным лицом Ричарда. — Ты, мать твою, солгал Джеффу. Я думал, вы, андроиды, так не можете. Это же идёт вразрез с твоей программой. Ричард даже не мигнул диодом, когда вернул руки в его волосы. — Многое из того, что я сделал этой ночью и этим утром, идёт вразрез с моей программой, — еле слышно отозвался он спустя несколько мгновений тишины, в течение которых Гэвин сверлил его нетерпеливым изумлённым взглядом. — Мне пришлось искать лазейки и обходные пути, детектив. Я установил высший уровень приоритетности на задачу помочь вам, ослабил контроль социально неприемлемых действий и… — Так ты всё-таки девиант? — перебил его Гэвин. Ричард уставился на него почти взбешённо. — Вас это не касается, — выплюнул он так сухо, что Гэвин подумал, что ему вот-вот свернут шею. — Девиант я или нет, детектив, в данный момент я выполняю свою работу. — Брехня, — не согласился Гэвин — терять ему было нечего, такого рода убийственными взглядами его было уже не запугать. — Ты выполнил бы свою работу и предписания своей программы, если бы сдал меня с потрохами. Но вместо этого ты решил остаться со мной, напиздел Фаулеру про то, что у тебя отвалилась жопа, и… дай-ка подумать… ах да: засосал меня. Подрочил мне. А теперь моешь мне голову, как любящая жёнушка. Ебануться просто, правильный пластиковый мальчик. Ричард склонился к нему — так низко, что они почти соприкоснулись носами. Гэвин против собственной воли напряжённо замер. — Ещё одно слово, — опасным ласковым тоном сообщил ему его пизданувшийся в край напарник, — и я брошу вас тут одного до пятницы. Гэвина накрыло таким необъяснимым и мучительным приступом паники, что он судорожно и нелепо бултыхнулся в воде. Ричард поймал его, удержал от очередного столкновения головой с бортиком и, вероятно, от того, чтобы залить водой весь пол. Усмехнулся — знакомо и незнакомо одновременно. — Я нужен вам, детектив, — сказал он еле слышно, будто констатировал аксиому, — поэтому следите за тем, что мне говорите. Моё терпение не безгранично. Гэвин пялился на него несколько долгих секунд — задетый, униженный, взбешённый, — и на языке у него крутилось много, очень много формулировок, которые Ричарду бы не понравились, и какого, собственно, чёрта это пластиковое дерьмо вздумало диктовать здесь свои правила, в рот он его ебал! — Гэвин, — буркнул он вместо всего этого. Ричард озадаченно прищурился. — Простите? — какая безупречная симуляция удивления. — Гэвин, — практически прорычал он. — Зови меня по имени, мать твою. Как-то странно слышать «детектив» от того, кто держал меня за хрен. Какую-то долю мгновения ему казалось, что Ричард вот-вот улыбнётся. Или врежет ему под дых. Или милосердно утопит в этой самой ванне. Или снова поцелу… — Как скажете, — негромко согласился он; Гэвин не знал, откуда в нём взялось разочарование. — Как скажешь, Гэвин.