Тупые люди с их тупыми чувствами

Остаток вечера прошёл довольно сносно — Гэвин включил какое-то дебильное ток-шоу, заказал доставку еды, умял три четверти огромной пиццы «четыре сыра» под осуждающим взглядом Ричарда, поцапался на эту тему с вышеозначенным Ричардом… — Вы хоть знаете, сколько здесь холестерина? — Мой дом — мои правила, Робоцыпа. — Если будете перебиваться фастфудом и доставками, рискуете растерять форму. — Ты что, перестанешь любить меня, если я поправлюсь, милый? — Детектив… — Да не строй такое ебало, я просто пошутил. — Не знаю, что хуже: ваш образ жизни или ваше чувство юмора. — Чувство прекрасного твоего создателя. — Идите спать, завтрашний день обещает быть сложным. — Ну уж не сложнее твоих щей.

***

Пятничным утром Гэвин проснулся рано, в одиночестве и с неотвратимым, прямо-таки пророческим ощущением подступающего пиздеца. Немаловажную роль в этом неприятном ощущении сыграло отсутствие под боком привычной тёплой тяжести Картошки. Кошки не наблюдалось ни в изножье кровати, ни на полке, в груде мятой одежды, где она любила спать (а Гэвин неизменно ворчал на тему «этой ебучей шерсти» на всех своих футболках, но дверь шкафа всё равно не закрывал). Его сраного андроида поблизости тоже не было, что наводило на мысли о заговоре. И чуйка Гэвина не подвела — оба, и RK900, и кошка, обнаружились на кухне. Гэвин, вошедший туда с душераздирающим зевком, от открывшейся ему картины так и замер столбом, с рукой под футболкой: Картошка восседала на столе, а Ричард молча пялился на неё, неподвижно застыв на табуретке, только диодом изредка мигал тревожно. Судя по тому, что ни один из них не обратил на его появление ни малейшего внимания, игра в гляделки продолжалась уже давно. Гэвин задался справедливым вопросом, стоило ли уточнять, что за херня здесь происходит. Затем оценил подрагивающие усы Картошки и то и дело желтеющий диод Ричарда и решил — не стоит. Только протиснулся мимо него к холодильнику, нарочно задев того плечом, и буркнул: — Отвали от моей кошки. Потом открыл дверцу, оценил прошлогодний йогурт, плесневелый лимон и остатки вчерашней пиццы, одиноко ютившиеся на верхней полке, вздохнул… И, развернувшись, едва не заорал — Ричард успел бесшумно подняться и встать вплотную к нему, лицом к лицу, и при повороте Гэвин лишь чудом в него не врезался. — Сука! — вышел какой-то полузадушенный писк; он отшатнулся и впечатался бы спиной в холодильник, не придержи его Ричард за запястье; абсолютно ненужная, лишняя, недостаточная близость. — Нехер ко мне подкрадываться, пластмассовый мудак, так и до инфаркта недалеко! — Извините, детектив, — Ричард убрал руку и отступил на шаг, невозмутимый и равнодушный, как всегда. — Думал, вы проснётесь позже. — Ты что, всю ночь торчал здесь, гипнотизируя Картошку? — подозрительно осведомился Гэвин и невольно накрыл запястье ладонью другой руки. Кожу там, где её только что касались чужие искусственные пальцы, будто бы пекло; это было странно, и дико, и ненормально, и какое счастье, что ты нихера не разбираешься в людях; они с Ричардом столкнулись взглядами, и он тут же завёл руки за спину, чувствуя, как запекло щёки; прекрати так на меня пялиться, что творится в твоей сломанной пластиковой башке… — Нет, она спала с вами, — негромко ответил Ричард, поднимая взгляд на его лицо, и Гэвину стоило некоторых усилий понять, о чём идёт речь. — Пришла только под утро, уселась на столе и больше не сводила с меня глаз. Думаю, я ей не нравлюсь. (Да ты вообще никому нахуй не…) — С чего ты это взял? — голос почему-то хрипел. — Согласно посвящённым кошкам исследованиям, с которыми я успел ознакомиться за прошедшие часы, пристальный взгляд, расширенные зрачки и прижатые к голове уши свидетельствуют о настороженности или страхе, который испытывает животное, — дежурным тоном сообщил ему RK. — Это также может быть признаком недружелюбного и даже агрессивного настроя, поскольку… — Достаточно, Википедия на ножках, — утомлённо перебил его Гэвин, с силой растирая виски. Посмотрел на Картошку, принявшуюся демонстративно вылизываться. На Ричарда, снова мигнувшего диодом и показавшегося ему почти расстроенным. Как будто эта гора ненастоящих мускулов в самом деле могла расстраиваться. А даже если и могла — разве ему не похуй? Абсолютно, кристаллически поебать. Разумеется, именно этим Гэвин и руководствовался, когда недовольно произнёс: — Ей просто нужно привыкнуть, чувак. Ты вваливаешься в мою хату, таскаешь меня туда-сюда по квартире, как любимую игрушку, и воняешь пластиком. Конечно, она в ахуе. Ричард взглянул на него остро. Гэвин, которому этот взгляд показался издевательским, раздражённо передёрнул плечами и едко добавил: — Но вообще-то тебя не должно ебать то, как к тебе относится моя кошка. Пару мгновений оба молчали, только пялились друг на друга, как два актёра в ебучем театре абсурда. Потом Гэвину надоело, он пробубнил что-то про «я в душ» и протиснулся мимо Ричарда, намереваясь покинуть кухню… Оно догнало и ударило его в спину, это негромкое: — Она похожа на вас. Гэвин развернулся — рывком. Ричард на него не смотрел; его взгляд был сосредоточен на потягивающейся Картошке, а диод мигал; в этом не было ничего, абсолютно ни-ху-я нормального, и он с волнением задался вопросом о том, примут ли Ричарда в ремонт по гарантии и можно ли вообще надрать жопу «Киберлайф» за откровенно провальную линейку андроидов; раньше, чем он пизданул бы что-то из этого, RK еле слышно добавил: — Тоже… требует особого подхода. Гэвин открыл рот, намереваясь сказать, что никакого подхода ему лично не требовалось; что Ричард мог катиться к хуям из его квартиры, потому что терпеть этот сюр и дальше он был не намерен; что нечего, блядь, оскорблять Картошечку; что, в конце концов, его, тостер-переросток, никто не просил искать какой-то там хитровыебанный подход ни к Гэвину, ни к его кошке. Подавился — месивом из слов, наверняка чем-то из этого. В это самое мгновение Ричард протянул руку, удерживая раскрытую ладонь над головой Картошки, не дотрагиваясь, только предлагая прикосновение, и она потянулась и понюхала эти ненастоящие пальцы, и Гэвин почти ожидал, что она агрессивно выгнет спину и атакует так неосмотрительно подставленную цель, ну же, девочка, прокуси ему нахуй скин… Картошка глухо мурлыкнула и игриво боднула ладонь Ричарда головой. (Предательница.) — Что и требовалось доказать, — еле слышно прошелестел Ричард, одними кончиками пальцев касаясь теперь её правого уха. (Хватит лапать её так, как будто ты имеешь на это право. Как будто ты имеешь право хоть на что-то в моей жизни. Как будто тебе не всё равно, с-сука!) — Охуенно, — прорычал Гэвин, сжав зубы. — Развлекайтесь. Я мыться. Если она отгрызёт тебе башку, пока меня не будет, я не виноват. Если он и вмазал пару раз облицованной плиткой стене, пока стоял под горячими струями воды, то это было его личным делом, ясно? Из душа Гэвин выполз совершенно другим человеком, смирившимся и с блудливостью своей кошки, и с феноменальной тупорылостью Ричарда, и почти ничто не ёкнуло в нём, когда уже в коридоре, пока Гэвин зашнуровывал берцы, молчавший с той самой нелепой сцены с Картошкой RK спросил у него: — Я сделал что-то не так? — Чё ты там бормочешь? — недовольно осведомился Гэвин, хотя, разумеется, всё расслышал с первого раза. Ему просто не хотелось отвечать, не хотелось — и всё тут, понятно? Или что, белый человек в две тысячи тридцать восьмом году не имеет права даже послать на хуй не в меру любопытную микроволновку? Возмутительно. Где подписать петицию? — Ваша кошка, — настойчиво произнёс Ричард. — Вам… не понравилось то, что я её трогаю? (Покажи мне, что — и кого — в этой квартире ты ещё не потрогал, блядь, Шерлок Холмс с алиэкспресс.) — Да мне похуй, — не вполне искренне ответил Гэвин, наконец прекращая мучить многострадальные шнурки и выпрямляясь. Схватил с тумбочки ключи. Повернулся к Ричарду спиной и шагнул к двери. — Погнали на работу. Но раньше, чем он успел бы повернуть дверную ручку, на его плечо легли чужие пальцы. Легли — и не сжались. Только пробежались едва ощутимой лаской, так, что его пробрало ёбаной дрожью даже несмотря на плотную кожанку, которую он накинул поверх футболки. (Совсем как с Картошкой.) — Вы хотели бы, чтобы вместо неё я прикоснулся к вам? — спросил Ричард со своей потрясающей, невероятной и невыносимой прямотой. Гэвину захотелось развернуться и заехать кулаком ему в морду. Или хорошенько пройтись кочергой по всем его биокомпонентам. Или, на худой конец, сделать из него симпатичное и — воистину благословение небес — лишённое возможности пиздеть мусорное ведро. Да что угодно, сука. Что угодно. — Ты ебанулся? — спросил он вместо этого, старательно имитируя равнодушие, и резко дёрнул плечом, сбрасывая эту сраную длиннопалую ладонь. — Мне похуй, сказал же. Пойдём, мы опаздываем. Ему почудилось, что он уловил боковым зрением алый отсвет диода; но это, в конце концов, могло быть лишь игрой воображения. Ричард не сделал ни единой попытки прикоснуться к нему или заговорить с ним ни пока Гэвин заводил свою малышку, ни пока они тащились по переполненной трассе в участок. Гэвину стоило бы воздать хвалу Господу Боженьке за эту редкую роскошь. Гэвин почему-то чувствовал вместо благодарности разочарование. Всё это было слишком. Гэвин мог бы поклясться: до того, как он подсел на таблетки, его чувства и эмоции не были такой нелепой вырвиглазной мешаниной всего подряд. И у него не сносило башню по поводу и без из-за всего, что было связано с Ричардом. Совершенно точно. Двести процентов из ста. Ситуация была абсурдная — ночной кошмар, не прекращающийся третьи сутки. Ладно. Ладно. Ему всего-то нужно было пережить денёк стандартной полицейской рутины. Постараться не ёбнуться. Постараться, блядь, не привлекать к этому всему Ричарда. (Почему нет?) Да потому что подсесть на его прикосновения проще и приятнее, чем на самые сильные психотропы, хватило двух дней безумия, чтобы он превратился в невнятную розовую лужу соплей. Гэвин, сука, был мужиком! А мужики решали проблемы по-мужски. Может быть, иногда с привлечением «Дневника памяти» и клубничного мороженого, но уж точно без нелепых безосновательных фиксаций на разговорчивых мультиварках. Так что катился бы этот пластиковый хер вместе с его особым подходом… Припарковавшись возле участка, он отстегнул ремень безопасности, повернулся к хранившему гробовое молчание Ричарду и уставился на него выжидающе. Тот уставился на Гэвина в ответ. Битва взглядами продолжалась несколько секунд, пока Гэвину не надоело; наконец он не выдержал и прошипел: — Ну и? — Ну и — что? — Ричард даже не потрудился вскинуть брови. В блёклом свете хмурого детройтского утра он — вместе с этой его ублюдочной рожей и выражением «вы-все-ёбаное-говнище» — показался Гэвину ещё бледнее, чем был на самом деле; почти прозрачным. Почти прозрачным — и красивым, сука, каким же он был красивым. (Как же я ненавижу твоего создателя. Я поцеловал бы ему руки, Ричи. А потом открутил бы и запихнул бы их ему в жопу.) — Ну и пиздуй давай в участок, не задерживай нас обоих, — прорычал он, вцепившись в руль с такой силой, что костяшки побелели. Было бы лучше, если бы Ричард был хорошим мальчиком и просто молча сделал, как ему говорят. Если бы Ричард не имел уёбищной привычки понимать больше, чем было сказано. Если бы Ричард, в конце концов, не был Ричардом. Но такое тянуло на настоящее рождественское чудо, а Гэвин не верил в Санту лет с семи. Ричард обжёг его взглядом, от которого у Гэвина что-то скрутилось внутри — скрутилось и запульсировало, как маленькая часовая бомба, готовая рвануть в любой момент. И молча толкнул дверь машины и выбрался из салона. Гэвину стоило титанических усилий подавить в себе нелепый, бессмысленный и глупый порыв остановить его. Схватить за руку, быть может, пройдясь большим пальцем по имитации косточки на запястье, и извиниться. Сказать, что он вспыльчивый недружелюбный мудак. Сказать, что дело совсем не в кошке, вовсе не в ней. Сказать, что всё это сложно и немножечко ебано, и он не очень-то понимает, что с этим делать. Что делать с собой. Но он лишь молча провожал удаляющуюся фигуру Ричарда взглядом, не спеша выбираться из машины, и очнулся от этого состояния странного полутранса только когда по лобовому стеклу забарабанили первые капли начинающегося дождя. В участке его встретили… по-разному. Внимание он привлёк, это уж точно, с порога завалили восклицаниями, улыбками и гримасами. — Гэвин! Ну наконец-то! — это Тина; лёгкие объятия, сладкий запах духов. — Я надеялся, ты всё-таки помер, — Андерсон; хуй тебе, старый пердун, я ещё спляшу на твоей могиле. — Не прошло и ста лет, — это Миллер; с каких пор они пожимали друг другу руки? — С возвращением, детектив Рид, — натянутая и пустая улыбка Коннора; пиздуй уже к своему папе Карло, я не куплюсь на это показушное дружелюбие. В какой-то момент всех их — расспрашивающих, сочувствующих и зубоскалящих — стало вокруг него слишком много, Гэвину стоило сказать: «Ну хватит уже, чуваки»; и ещё: «Меня ждут нераскрытые дела»; и ещё: «Я щас обоссусь от умиления, но дайте уже пройти», Гэвину стоило, быть может, снизить градус всеобщего оживления парой резких фраз, он это умел, он был в этом чертовски хорош, но почему-то здесь и сейчас ощутил себя беспомощным, оглушённым силой чужих эмоций, которых не ждал и о которых не просил; ни об этой взволнованной улыбке Тины, ни об этом дружеском похлопывании по спине от Миллера, ни о тысяче и одном вопросе о самочувствии от Пирсон. Его накрыло паникой, и отвращением, и отчаянием, он захотел съёжиться, сделаться для них незаметным, невидимым, несуществующим, я думал, я всегда был для вас таким. Откуда их всех было столько, зачем они взялись, их голоса слились для Гэвина в одно невыносимо громкое жужжание, ударившее по барабанным перепонкам, ещё немного, и они лопнули бы, и тогда… тогда… — Прошу прощения, — раздался вдруг ледяной голос Ричарда; я уже забыл, что ты умеешь делать его таким холодным, — у детектива Рида много работы, и я вынужден его у вас украсть. Его выдернули — из их рук, из их взглядов, из гула их расспросов. Гэвин покачнулся; Ричард не придержал его за плечи — он сделал бы это, будь они наедине, сделал бы или не сделал, Ричи? — только прошипел еле слышно, на мгновение склонившись к его уху: — Дышите. Гэвин вдохнул. Выдохнул. Сердце, до этого бившееся в горле, вернулось на своё законное место и угомонилось. Гэвин шевельнул пересохшими губами и прохрипел практически с наслаждением: — Пошёл… ты. — Может быть, в другой раз, — ровно откликнулся Ричард, практически силой увлекая его к его столу. Смысл этой фразы дошёл до Гэвина много, много позже — когда он уже сидел на своём стуле со стаканчиком свежесваренного кофе, услужливо притащенного RK, в благословенной тишине вернувшегося к работе участка. Гэвин сделал глоток — и едва не облился, споткнувшись мыслями об это Откровение, а взглядом — об идеально ровную спину Ричарда, занятого собственным терминалом. Стоило ли ему спросить об этом? Сказать «спасибо»? Сказать «извини»? Сказать «можешь трогать мою кошку сколько влезет, я не буду возмущаться»? Сказать «кстати, как насчёт другого раза прямо сейчас»? Ричард мигнул диодом и косо взглянул на него. — Слишком громко думаете, Гэвин, — произнёс он одними губами перед тем, как сбросить ему на терминал увесистый файл с подробностями нового дела. (Может, ты просто слишком внимательно прислушиваешься.)