Тупые люди с их тупыми чувствами

Гэвин, ясное дело, знал, что так будет. Было сложно не догадаться: их с Андерсоном отношения застряли на вечной стадии подъёбов и мелких подлянок, так что он на его месте тоже всем бы в участке растрепал эту сногсшибательную новость. Ну, только вообразите себе, какая хохма — твой сослуживец, всегда корчивший кислое ебало при упоминании андроидов, сам оказался из этих, из робоёбов! Так ещё и с кем. С RK-будь-он-неладен-900. С вот этим вот Мистером Кислые Щи, с которого половина участка до сих пор ссалась: вдруг ебанётся и всех тут прикончит? Ебанулся. Но не в ту сторону. Гэвин знал. Гэвин был к этому готов. Гэвин после непродолжительной ночной переписки с Ричи даже обрёл какое-то вселенское смирение и к неизбежному завтрашнему пиздецу отнёсся философски: будет и будет, зато, блядь, тонуть вместе! А то, что весь участок теперь будет считать их сладкой парочкой #2, достойной заменой лижущимся в дёсна пенсионеру и его киберпёсику… Он, в конце концов, не возражал. У него на Ричи хуй стоял и сердечко ёкало, как в сопливых любовных романах, так что Гэвин вроде как вот вообще, со-вер-шен-но не планировал горевать из-за превратностей судьбы. Что по этому поводу думал Ричард, было совсем другим разговором. Но Ричарду стоило сперва разобраться со своей поломанной сигнализацией вместо диода, ага? А дальше мог излагать претензии. В письменной форме. И всё же ему было… стремновато. Гэвин не знал, как многим и как многое Андерсон потенциально мог растрепать. Гэвин не знал, как вести себя в этих условиях неопределённости, как себя держать. Заходить в участок с гордым равнодушным щачлом, выученным у Ричарда, или купить футболку «да, я ебу мультиварки», которая скажет всё за него? Чёрт, это дерьмо реально пугало. Может, поэтому Гэвин проторчал в машине перед участком добрых полчаса, намеренно оттягивая предстоящее ему испытание. Да и если он опоздает, то все остальные уже будут заняты работой… Ага? Заняты, блядь. Когда Гэвин вошёл в участок, к нему тут же повернулось несколько голов, среди них — Коннора. Он скривился: ну конечно, с кем же ещё дедану сплетничать, если не со своим несчастным щеночком? Повернулись — и зашептались, зашушукались, заулыбались. Общий звук был как от роя возмущённых пчёл; ни слова не разобрать. (Что за уёбки.) Ладно. Ладно, ладно, держаться нужно было до последнего. Уверенным чётким шагом добраться до своего терминала, даже глаза не скашивая на рабочее место Ричарда — нечего давать этим мудилам новый повод перемыть ему косточки… Ричарда в участке не наблюдалось. Наверняка поехал к Камски решать проблему с дыркой в глазнице, вроде как вопрос первостепенной важности; но Гэвин всё равно моментально окрестил его про себя ссыклом и предателем. Бросить его в такой ситуации одного, буквально на растерзание этим коршунам оставить! «Успокойтесь, детектив, — уверенно заявил ему Ричард во втором часу ночи, когда Гэвин спросил у него, что их ждёт завтра, — сомневаюсь, что кому-то есть дело до вашей личной жизни». Гэвин жопу свою готов был поставить на кон — было. Всем им, начиная с подозрительно ухмыляющегося Хэнка, которому он тут же показал средний палец, и заканчивая красным, как помидор, Миллером. Что, приятель, тебя посвятили в слишком откровенные подробности? Но ещё была Тина. Тина — с этой её улыбочкой человека, который знал-всё-с-самого-начала. И Гэвин взял курс прямиком к её столу. Пристроил задницу на краешке, рискуя любым неосторожным движением смахнуть на пол пухлые папки с делами. И — молча, потому что уж она-то должна была всё понять и без слов — выудил из кармана джинсов мятую двадцатку. В конце концов, он действительно проиграл спор. — А я уж думала, ты решил упираться до последнего, — фыркнула Тина, и двадцатка исчезла в её кулаке. — Научился признавать поражение, а, Гэвс? — Раздаю долги перед самоубийством, — мрачно буркнул он. Тина тут же перестала улыбаться и посерьёзнела. Гэвин как-то запоздало вспомнил, что в свете того, что ещё недавно он выглядел как труп и реально мог в любой момент отъехать, шутка вышла уж слишком злободневной, и торопливо добавил: — Но не раньше, чем помрёт старый козёл. — Ты это про Андерсона? — понятливо хихикнула она, снова расслабляясь. И — совершенно по-лисьи лукаво сощурилась. — Он нам тут с утра тако-о-о-ое нарассказывал, Гэвин… это что, правда? (Вот он: тот самый трагический миг.) Гэвин скривился, передёрнул плечами и уклончиво ответил: — Смотря что ты имеешь в виду и что считать правдой. — Ой, да брось! — глаза у Тины блестели; нет, она точно писала про них киберпорнушку. — Он ввалился в отдел с таким видом, будто вот-вот в штаны наделает от восторга, и поведал нам охренительную историю про то, что вы с Ричи тайно встречаетесь. Гэвин не навернулся с её стола только потому, что успел упереться мыском кроссовка в пол. И отвёл взгляд, проклиная трепыхнувшееся в горле сердце. (Если бы мы встречались, Тина. Если бы мы в самом деле, блядь, встречались. Но правда куда скучнее и приземлённее ванильной версии Хэнка: Ричи просто помогает мне, знаешь, стабилизироваться. Отсасывая мне в подворотнях и обнимая, когда я больше всего в этом нуждаюсь. Такой вот… симбиоз. И ни слова про какие-то там мутки.) — У Андерсона, как всегда, шизоидная фаза, — пробормотал он, молясь всем богам, чтобы жар на его щеках был лишь игрой воображения. — Пил бы таблетки, а то, честное слово, сил уже никаких нет. Тина смотрела на него, приподняв брови, и, разумеется, не верила ни единому его слову. Да Гэвин и сам себе не верил. Гэвину хотелось бы поверить — Хэнку и его идиотской версии. Самой логичной из возможных: стали бы они с Ричи шутить про дрочку, как старые любовники, не связывай их долгие и стабильные отношения? Вот только — не связывали. И это было вроде как… обидно. Не говорите Ричарду. — Кстати, где он? — спросила Тина, вовремя ощутив, как упало его настроение, и милостиво сменив тему. — Ну, Ричи. Что-то я не вижу тут его белого пиджачка. — Нет больше никакого белого пиджачка, — буркнул Гэвин, благодарно ухватываясь за протянутую соломинку. — Что, про это Андерсон не рассказал? Был слишком занят фонтанированием восторгами про нашу с Ричи гипотетическую долбёжку? Тина хихикнула. Гэвину смешно не было. Особенно — когда перед его внутренним взором встали кадры вчерашнего происшествия. Не те, где Ричард подхватывал шутку про левую руку. Те, где он весь был залит тириумом; те, где у него рябил и пропадал скин; те, где он бессмысленно и глупо уводил Гэвина с линии обстрела и ещё пялился на него вместо того, чтобы хоть раз в своей нелепой андроидской жизни послушаться предписаний программы и тоже, мать его, уклониться от пули. Тина слушала молча и больше не улыбалась — только хмурилась тревожно. Когда Гэвин закончил, с изумлением обнаруживая, что практически осип, она медленно покачала головой и очень тихо произнесла: — Иногда они… поражают воображение, не правда ли? — Чего? — буркнул он, массируя горло. Тина помолчала. Несколько мгновений она смотрела на пустой стол Ричарда, а потом снова перевела взгляд на Гэвина и тяжело вздохнула: — Кто бы мог подумать, что наша передовая модель, не подверженная девиации, поставит твою безопасность высшим приоритетом. — Я его об этом не просил, — набычившись, прохрипел Гэвин. — Нет… — Тина закусила нижнюю губу. — Но это вроде как… удивительно. Ты так не думаешь? Мы воспринимаем их как машины, способные на экспресс-анализ улик и прочие их андроидские штучки. Как машины, которые можно заменить, перевыпустить. А потом они неожиданно… словно становятся людьми. Нарушают свои же системные сценарии. Идут против программы. Чувствуют и принимают свои собственные, не построенные на заложенных в них алгоритмах решения. Гэвина замутило. Это было похоже на то, о чём говорил ему сам Ричард, и меньше всего на свете ему хотелось думать о том, как много этих ёбаных сценариев Ричи уже нарушил. Не то чтобы его как-то беспокоила эта тема; просто, когда начинаешь думать о чём-то подобном, возникает закономерный вопрос: зачем? И Гэвин знал ответ, но не был к нему готов. — Я работать, — буркнул он, поднимаясь на ноги. — Хоть отчётами займусь, пока этот где-то шляется. — Ты так трогательно по нему скучаешь, — ухмыльнулась Тина. — Пошла ты. — И я тебя люблю. До самого обеденного перерыва он просидел в одиночестве и в благословенной тишине. Ну, то есть, на него косились, мимо его рабочего места вообще целое шествие устроили, типа так до толчка ближе, ага. Но никто не лез с расспросами и неудобными шутками, только Хэнк, тащивший Коннора на буксире, один раз остановился возле его стола и ухмыльнулся: — Что, тоскуешь по напарничку? — Тебя ебёт? — меланхолично осведомился Гэвин, хотя, видит господь, это показное спокойствие стоило ему всей его выдержки. — Ну, ебёт-то в этом раскладе не меня… — загоготал Андерсон. — Лейтенант! — воскликнул Коннор возмущённым тоном Очень Хорошего Мальчика. Уж этот, конечно, зубоскалить не стал бы, хоть отношения с Гэвином у него были так себе; слишком, блядь, правильным был, Гэвина это в нём бесило до трясучки, но здесь и сейчас он возблагодарил небеса за то, что вместо скабрёзной шуточки или грязного намёка Коннор только тихонько сказал ему: — Он скоро вернётся. Ричард. Реконструирование глазницы практически завершено, остались лишь мелкие штрихи. И, почему-то с осуждением покосившись на Хэнка, вдруг подался вперёд и еле слышно произнёс Гэвину практически в самое ухо: — Вам нечего стесняться, детектив. На самом деле… я рад за вас обоих. Вы друг другу подходите. Гэвин уставился на него как на умалишённого. Коннор улыбался с терпеливой добротой сиделки, уставшей от выходок буйного пациента. — Да мне похуй, — прохрипел Гэвин на каком-то ультразвуке, — за кого ты там рад. Просто отвали от меня и не мешай работать, ок? — Пойдём, Коннор, — произнёс Андерсон, решительно сжимая плечо открывшего было рот андроида. — Оставь Рида наедине с его кризисом среднего возраста. — Катись в пизду, Хэнк, — практически прошипел Гэвин, — просто. катись. в пизду. (Ты — и твоя неуёмная болтливость. Ты — и твоя никому не нужная осведомлённость. Ты — и то, как мне жаль, что рассказанное тобой всему участку не является правдой.) Ладно, его всё-таки вывели из себя. Взбесили знатно; да любой на его месте чуточку потерял бы самоконтроль, если бы до него то и дело доёбывались с тысячей и одним вопросом про «как это вы ебётесь в бензобак»! Поэтому не стоило удивляться, что к перерыву Гэвин уже был на стадии злобной псины, и, когда к нему подошёл всё ещё подозрительно розоватый Крис Миллер и открыл рот, чтобы наверняка спросить ещё какую-нибудь срань про их с Ричи гипотетическое голубое гнёздышко, Гэвин не выдержал и злобно рявкнул: — Да, мы ебёмся, встречаемся, сиропно любим друг друга до усрачки! Может, вы все уже займётесь, сука, своей жизнью? Крис моргнул, залился краской и начал бормотать что-то про то, что он вообще-то «не это имел в виду» и «не очень хотел знать такие подробности», но, по чесноку, в этот самый момент Гэвина крайне мало ебали вопросы тонкой душевной организации Миллера — до боли знакомый голос вдруг произнёс за его спиной: — Подкидываете сослуживцам новые и новые сенсации, детектив? Гэвин развернулся — рывком. Едва кофе из ополовиненного стаканчика, который держал в руке, не пролил. В и без того маленькой кухоньке разом стало очень тесно: Ричард, с этими его широкими плечами, на которых больше не покоился уёбищный белый пиджак (слава яйцам!), будто бы занял половину пространства. А ещё — под его тяжёлым взглядом из кухни торопливо ретировались и всё ещё красный Миллер, и гоняющая чай в дальнем уголке Пирсон. Словом, оставили голубков наедине. Идиллия, блядь. — Ну хоть на что-то ты годишься, — буркнул Гэвин, с болезненной и раздражающей его самого жадностью изучая лицо Ричарда: абсолютно такое же, каким оно было до того выстрела. — А дырку оперативно залепили. Жаль. Так и не поиграли в пиратов. — У нас будет на это ещё много времени, — невозмутимо ответил Ричард, очень серьёзный и, похоже, реально не выкупающий рофла. Это здорово дало Гэвину по мозгам. Он допил кофе одним махом, не глядя вышвырнул стаканчик через плечо, зная, что вслепую попадёт в мусорное ведро, и проворчал — скорее для проформы, потому что совсем не ощущал ни злости, ни раздражения; только неуместную, глупую, сопливую радость от возвращения Ричарда: — Бросил меня тут с этими уёбками. Ты хоть знаешь, что я пережил? (Впрочем, даже лучше, что тебя не было здесь, когда меня откровенно и неприкрыто крыло от этого невозможного и ненастоящего «встречаетесь».) Он ждал улыбки, шутки, нарочитого сочувствия. Но… — Вы… в порядке? — вдруг спросил у него Ричи тоном, в котором явственно читалось «нужна ли вам помощь». Положил руку на его плечо. И Гэвин как-то вдруг, совершенно внезапно понял, что ещё неделю назад его переебало бы от подобной ситуации, и накрыло бы откатом, и он явно, совершенно точно не справился бы с бурей эмоций. Гневом, стыдом, неловкостью — всем, что люди испытывают, когда их тайны становятся достоянием общественности. Всем этим, помноженным на десять. И ещё — что ему абсолютно, даже на полпроцента из ста не хотелось выпить таблетки. Не хотелось погрузиться в благословенную Пустоту. Не хотелось ничего не чувствовать. Ему хотелось только чтобы их перестал обсуждать весь участок. И чтобы Ричи прекратил мигать диодом и убрал руку с его плеча. И чтобы Ричи никогда, ни на одну миллисекунду больше не убирал свою ёбаную руку с его ёбаного плеча… (Одна зависимость заменилась другой; скажи, у тебя есть побочные эффекты?) — Всё супер, — выдохнул он, когда понял, что слишком тянет с ответом. — Уебал бы парочке любопытных мудаков, у которых своей жизни нет, и они в чужую лезут. А так всё путём. Что у нас сегодня из вкусненького? — Труп в парке, если вы называете такое вкусненьким, — вежливо отозвался Ричард и даже улыбнулся — с ума сойти, с каждым разом получалось всё человечнее. — Вот и заебись, — прохрипел Гэвин, облизывая почему-то пересохшие губы. — Тогда поехали, пока я реально никому не вломил.

***

В целом, конечно, всё было не так уж и страшно. То ли присутствие Ричарда действовало на отдел отрезвляюще, то ли им просто наскучило бесить Гэвина неловкими вопросами, но остаток рабочего дня прошёл куда приятнее его первой половины. Они сгоняли на вызов, составили гипотетическую модель преступления, опросили какую-то старушку, выгуливавшую толстого мопса… и, пока Ричард донимал бабулю стандартным перечнем вопросов, Гэвин украдкой почесал собаку по внушительному пузу. Мопсы были отвратительными созданиями. Они пердели, хрюкали и патологически жирели даже на воде. Гэвин не отказался бы завести себе такого. Когда он наконец отпустил вывалившего язык наружу пса — сложно было сказать, от удовольствия это или от ожирения — и выпрямился, Ричард, успевший неслышно подобраться к нему, шепнул ему в самое ухо: — Вот что стоило действительно рассказать всему участку. Про вашу любовь к животным. Уверен, ни один из ваших коллег даже не подозревает о чём-то подобном. — Бля, Ричи! — Гэвин схватился за сердце. Мопс смотрел на них с любопытством и жмурился. — Только попробуй кому-то про это пиздануть. — И что вы сделаете? — тонко улыбнулся Ричард. — Переебу тебе кочергой по биокомпонентам. — Сомневаюсь, что вы успеете хотя бы до неё дотянуться. — Ну тогда никакой больше Картошки. — А вот это уже серьёзно. — И поцелуев тоже, ты меня понял? Ричард забавно мигнул диодом и вдруг, сделав вид, что стряхивает у Гэвина со спины какую-то пылинку, прошёлся лёгким движением пальцев по его лопаткам. По позвоночнику — вдоль, и ниже, к пояснице. Гэвину захотелось выгнуться, и подставиться, и ещё чтобы на нём не было толстовки и кожанки, а вместо пальцев был юркий влажный язык, и… — Уверены, что сами без них протянете? — с усмешкой осведомился Ричард. Гэвин пихнул его в бок, заставляя отстраниться, и буркнул: — Иди, бля, труп облизывай. Бабка ничего дельного не сказала. Но воспоминание — об этой ладони на своей спине, о разряде тока, прошившем его при прикосновении Ричи даже через одежду — осталось где-то у него внутри, под рёбрами. Чем-то, на что стоит славно вздрочнуть после острой китайской лапши и «Выживут только любовники». А что, кто-то проводит заслуженные выходные как-то иначе? Гэвин был отвратительным олдскульщиком. И ещё робоёбом, что уж теперь, приходилось посмотреть фактам в глаза. Не то чтобы что-то из этого его смущало. Он как раз досматривал фильм, изредка почёсывая за ухом устроившуюся с ним на диване Картошку, когда раздался звонок в дверь. — Ты ждёшь гостей? — подозрительно поинтересовался он у кошки. Картошка широко зевнула, демонстрируя зубы. — Ясно, — Гэвин поднялся на ноги, подтянул сползшие на бёдра спортивные штаны, почесал голый живот и пошлёпал к двери, готовый устроить любому свидетелю Иеговы, явившемуся к нему с религиозной пропагандой, демоверсию Судного дня. Но это был не какой-нибудь там прыщавый шкет в нелепой робе. Когда Гэвин, как обычно, не удосужившись даже посмотреть в глазок, распахнул дверь, за ней обнаружился… Ричард, мать его. Непривычный и горячий в пришедшей на смену уёбскому пиджачку чёрной водолазке. С пакетом из ближайшего супермаркета в руках. И со взглядом брошенного котёнка: заберите нахуй домой, кормите-любите. Впрочем, последнее с девяностодевятипроцентной вероятностью было плодом его больной фантазии. — Ты чё тут делаешь? — поинтересовался Гэвин, когда к нему наконец вернулась возможность строить осмысленные предложения. Ричард мигнул диодом, едва заметно улыбнулся и тихо ответил: — Вы приглашали меня посмотреть с вами фильм. (Чего?..) Целую секунду Гэвин потратил на осознание и обработку происходящего. Потом… не вспомнил, нет, о таком трудно было забыть. Скорее признался самому себе: ну да, было дело, приглашал. (Но ты не пришёл тогда. Почему — сейчас?) — А, — прохрипел он, внутренне воюя с моментально свихнувшимся сердцем, — ну так это давно было, чувак, шанс упущен, поезд ушёл. — Я принёс текилу и мороженое, — тоном, не терпящим никаких возражений, ответил Ричард. «Пошёл на хуй вместе с текилой и мороженым», — вот что, по существу, собирался сказать ему Гэвин. Никто не смел посягать на его Субботу Несчастного Холостяка наедине с кошкой и дерьмовыми романтическими комедиями! Где-то у него под ногами мяукнула Картошка. И, пушистая прошмандовка, обтёрлась боками о щиколотки Ричарда. — Клубничное? — мрачно уточнил Гэвин, уже зная, что проиграл. — Клубничное, — подтвердил Ричард и перешагнул порог, повинуясь приглашающему жесту.