Тупые люди с их тупыми чувствами

Ричард остановился. Поставил пакет на полу в коридоре, и Картошка тут же сунула любопытный нос в его недра. Гэвина как никогда мало волновало его содержимое — даже с учётом текилы и клубничного мороженого. Гэвин стоял на месте, как полный придурок, и с болезненной жадностью пялился на мигающего диодом Ричарда. А Ричард пялился на него в ответ. Кто из них сделал первый шаг, он не знал, как не знал и о том, что из этого произошло раньше: его подрагивающие пальцы на плечах Ричарда, оказавшихся мягче и теплее без ублюдского пиджака; рука Ричарда на его пояснице; губы Ричарда напротив его собственных; влажный язык Ричарда, сплетающийся с его. Гэвин вообще-то нихрена подобного не планировал, да он бы никогда!.. — но разве кто-то в здравом уме прервал бы поцелуй, с каждым мгновением перерастающий из изучающего в требовательный, практически злой? В какой-то момент Ричард вплёл пальцы свободной руки в его волосы, сграбастал пряди в кулак и дёрнул, Гэвин зашипел, Гэвин запрокинул голову, Гэвин почти выдохнул сдавленное «какого хера»… почти. Ёбаный ненастоящий рот его напарника переполз на его шею; язык, губы, дразнящая твёрдая близость зубов — всё это выласкало горло, повторило кадык, тронуло бешено пульсирующую венку, и Гэвин, кажется, то ли захрипел, то ли заскулил; он не знал — ни черта не слышал, только стук собственного сердца в подреберье; но ноги у него подогнулись — сразу, он поплыл и, должно быть, упал бы, не подтолкни его Ричард к стене. Ричард был… жадным. Гэвин не сумел бы найти для этого лучшего слова, и отчего-то ему показалось — на тот крохотный миг, на который к нему вернулся хотя бы проблеск сознания, — что андроиды так себя вести не могли. Не должны были. Не умели: по всем законам логики и здравого смысла. Ричард — вёл. У Ричарда были исступленный взгляд, и требовательные горячие поцелуи, и нетерпеливые ладони, теперь устроившиеся у Гэвина на бёдрах; большие пальцы нырнули за кромку спортивных штанов, тронули выступы косточек, и его переебало дрожью и застрявшим в горле вот так, да, потрогай меня так ещё. Или убери свои вонючие пластиковые лапы. Или, на худой конец, блядь, Ричи, какой же ты… — Захотелось… попробовать что-то новенькое? — выдохнул Гэвин вместо всего этого, выставляя вперёд ладонь и заставляя Ричарда отстраниться; глаза у RK были тёмные, цвета грозового неба, а скин рябил, как дерьмовая голограмма; он мог бы кончить только от этого. — Не понимаю, о чём вы, — невозмутимо откликнулся он, даже не потрудившись убрать руки. Напротив — прошёлся по голой спине Гэвина изучающим долгим движением, ласкающим и обещающим, и тому пришлось стиснуть зубы и с силой втянуть в себя воздух для того, чтобы удержать за зубами позорный вибрирующий стон. — Да что ты, — усмехнулся он одними резиновыми губами, даже ненавидя себя за эту необходимость, практически потребность уточнить, ну, казалось бы, сам пришёл, сам захотел, его дело, его проблемы. Но… Оставалось ещё кое-что — помимо его стояка, и мигающего всеми цветами радуги диода Ричарда, и клубка из ругательств и скулежа, свернувшегося у Гэвина в груди. Договорённость между ними — это было. Условия, по которым Ричард помогал ему не пиздануться — они тоже были. Слухи про них в участке — были. Того, о чём теперь судачил весь отдел, — вот этого не было. (Нет ни единой причины для того, чтобы ты находился сейчас в моём доме, лапая меня за жопу, Ричи; ни. единой. блядской. причины. Но ты здесь.) Гэвин то ли улыбнулся, то ли оскалился. Прошептал, старательно воюя с непослушным голосом: — У меня нет никакого срыва. Мне не нужно типа… оказывать первую помощь. Ричард склонил голову набок и сощурился. — Я знаю, — спокойно ответил он и мягко накрыл всё ещё упирающуюся ему в грудь ладонь своей. Рука Гэвина дрогнула, сдалась, и теперь уже Ричард удерживал её на своей груди, сместив чуть ниже — туда, где ничего не билось и не пульсировало, но Гэвин знал, что в этом месте под скином и пазами прячется тириумный насос. Это никогда в жизни не должно было показаться ему таким восхитительным, таким настоящим, таким горячим. И ещё — всё это, от и до, было ёбаным сюром. Гэвин открыл рот. Но в это самое мгновение Ричард притиснул его к себе, тронул голодным ищущим поцелуем тут же разомкнувшиеся губы, как будто Гэвин этого ждал и был к этому готов, всё это было неправильно, не так, как должно было быть, не так, как происходило раньше, и на языке у него вертелась сотня, нет, тысяча вопросов… Чужое бедро, жёсткое и твёрдое, вдруг вжалось в его собственное, пальцы Ричарда проникли за резинку пижамных штанов и обхватили пульсирующий, истекающий предэякулятом член — грубовато и крепко, ровно так, как было нужно, так, как Гэвину требовалось для того, чтобы его размазало по этой блядской стене… Он задаст их потом. Все свои ебучие вопросы. Когда-нибудь никогда. Задохнулся — стоном, воздухом, требовательным «ещё» или умоляющим «хватит»; ничто из этого не успело обрести форму — Ричард подхватил его под бёдра, удерживая на весу с такой лёгкостью, точно Гэвин был какой-нибудь сраной пушинкой, приник новой чередой поцелуев, жалящих и ласкающих, кусачих и извиняющихся, к шее, к ключицам, к голой груди, тут же покрывшейся мурашками… Кольцо его пальцев на члене Гэвина двигалось — невыносимо, сладко, преступно медленно, сводя с ума, почти заставляя просить о большем. (Тебе нравится, когда я тебя умоляю?) Он знал, что да. Видел это в мигнувшем диоде, в дрогнувшем движении по члену, в механическом жесте, с которым Ричард дёрнул головой, когда Гэвин поймал его за волосы и прохрипел в эти ёбаные ненастоящие губы: — Может, тогда трахнешь меня уже, м-мать твою? Не то чтобы это было просьбой. Не то чтобы ему удалось справиться со скулящими нотками в голосе. Ричард остановился. Целую секунду, бесконечную и жуткую, Гэвин — тот самый Гэвин, который только что собирался задать ему какой-нибудь вопрос, который бы всё испортил и прекратил — боялся, что сейчас он уберёт руки, отстранится и выдаст что-нибудь вроде: «Извините, детектив, это не входит в перечень моих сценариев». Или: «Боюсь, всё зашло слишком далеко». Или: «Андроиды моей линейки не оснащены подходящими…» Задохнулся — вскриком, умершим в горле. Ричард приник к нему бёдрами с размаху, притёрся, это было больно и сладко, это было как имитация секса, как первый толчок, как последнее мгновение затихающего оргазма. Он был на двести процентов из ста уверен в том, что Ричарду не прикрутили член. И на двести один — что его это не волновало. — Ты ведь… можешь? — прохрипел он практически с мольбой, жмурясь от бьющих по глазам вспышек диода. — Можешь — сделать это так, чтобы понравилось нам обоим? Скажи, что да. Блядь, Ричи, прошу, скажи, что да. Ричард улыбнулся — Гэвин почувствовал вкус этой улыбки в новом поцелуе, в новом прикосновении, в новой имитации толчка. — Могу, — еле слышно прошелестел его игрушечный напарник и осторожно опустил его на землю. — Но не здесь. Гэвин пошатнулся. Гэвина окончательно развезло, и ему вообще, ни секундочки не было стыдно за то, что он приник к Ричарду в поисках опоры, что стиснул пальцами его плечи, комкая ткань водолазки и неловко пытаясь её с Ричарда содрать. Тот рассмеялся, прижал его к себе, на одно головокружительное мгновение увлекая в новый поцелуй, а следом — потянул куда-то по коридору, откуда, спрашивается, ты знаешь, где моя спальня; ах да, и короткий минутный путь до его комнаты оказался бесконечным и восхитительно неуклюжим, потому что они то и дело останавливались (это был Ричард), или спотыкались (а за это нёс ответственность Гэвин), или срывались в новую и новую череду жадных, требовательных, полузадушенных поцелуев (в этом следовало винить обоих). Это был какой-то бесконечный калейдоскоп ощущений и вспышек под веками, оборвавшийся неожиданно и резко — полумраком плохо освещённой спальни, твёрдым матрасом под его лопатками, твёрдым Ричардом над ним. Гэвин разлепил ресницы и с размаху, как на нож или пулю, напоролся на чужой взгляд — ищущий и голодный, сумасшедший. И на стабильно горящий алым диод. — Твоя… система, — прохрипел Гэвин и замолчал, не договорив: воздуха не хватило — Ричард дёрнул вниз с его бёдер штаны, оставляя его обнажённым и дрожащим, возбуждённым, почти ничего не соображающим. Заводило ли его это ощущение власти над Гэвином? — С ней всё в порядке, — отозвался Ричард сбоящим фальшивящим голосом и наконец позволил Гэвину стянуть с него водолазку. — Вы… и ваши реакции… — Что — я? — он не был уверен, что смог правильно выговорить все слова: видеть Ричарда полуголым было чем-то за гранью. Почти невероятным. Сколько же у тебя веснушек, неужели художникам было не лень их вырисовывать? Ричард улыбнулся, но губы у него странно дрогнули. В следующую секунду Гэвин охнул: на него навалились всем весом, вынудили завести руки за голову, сжали запястья… тронули подбородок дразнящим, смазанным, недостаточным поцелуем. — Каждый раз, когда вы стонете или зовёте меня по имени… — одновременно с длинным, с оттяжкой, движением свободной ладонью по всей длине члена. — Р-ричи, сука… — Да, детектив, вот так… — алая вспышка сбоку. — Это… крошечная перезагрузка. Гэвин дёрнулся, выгнулся, попытался отстраниться, но вышло только притереться ближе к Ричарду, и он захрипел, зашипел, выдавил из себя мучительное и смятое: — Если это неприятно… — Неприятно? — Ричард показался ему позабавленным и разозлённым одновременно; да что творилось в этих электронных мозгах?; ещё одно движение кольца пальцев, вынудившее Гэвина застонать и вскинуть бёдра, а потом — сразу — болезненно охнуть: Ричард пережал его член у основания. — Думаете, когда вас откровенно ведёт от моих прикосновений… когда вы подо мной, в моих руках, задыхаетесь от того, что делаю с вами я… по-вашему, это может быть неприятно? Гэвин, по существу, хотел ответить. Что-то вроде: «Да откуда мне знать, как у вас, андроидов, устроен оргазм». Или: «Ты же так хуесосил людей за их низменные плотские желания». Или: «Я ничего не думаю, Ричи, р а с с к а ж и мне». — Сейчас вы перевернётесь на живот, — совершенно другим тоном произнёс Ричард куда-то ему в губы, не позволяя разорвать этот странный, пугающий, волнующий зрительный контакт. — Возьмётесь за изголовье кровати. Обеими руками, Гэвин. Приподнимете бёдра. И… Он застонал или всхлипнул — в не оформившийся до конца поцелуй. — Не будете шевелиться, как хороший мальчик, — закончил Ричард практически беззвучно. В любом другом состоянии Гэвин точно проехался бы парой шуток по его играм в папочку. Но не сейчас. Не, блядь, тогда, когда всё в нём плавилось и горело; не тогда, когда он балансировал на грани удовольствия и сладкой боли; и уж точно не тогда, когда больше всего на свете ему хотелось быть, сука, хорошим мальчиком, быть им для Ричарда. Гэвин кивнул. Вышло смазанно и неловко, но Ричарду хватило. Ричард отстранился — восхитительный полуголый Ричард со сбоящим и пропадающим скином, с исчезающими и вновь появляющимися родинками, с алым диодом, пусть это будет правдой, пусть тебе тоже будет хорошо… С ладонями, изумительно правильно лёгшими на его бёдра, когда Гэвин послушно повернулся на живот и вцепился подрагивающими пальцами в перекладину в изголовье кровати, пряча пылающее лицо в подушке. — Вот так, — прошептал Ричард, и в его голосе было что-то дрожащее, почти звенящее, как лопнувшая струна, — именно так, Гэвин… И — вместе с болезненным поцелуем в правое плечо, наверняка останется след: — Вы даже не представляете себе, как вы сейчас выглядите. И ещё — вместе со сжавшимися почти до синяков пальцами, заставившими его вздрогнуть и прогнуться в спине, безмолвно требуя продолжения: — Как много всего мне… хочется сделать с вами — таким. И следом — вместе с длинным мокрым мазком языка вдоль всего позвоночника, от шеи до поясницы, долго и сладко, восхитительно прохладно: — Только моим, только для меня. И наконец — вместе с болезненным звонким шлепком, заставившим его охнуть, застонать, подавиться мешаниной из недоверия, возбуждения и жажды ещё, ещё, ещё: — Вы — мой системный сбой, Гэвин. Он не успевал. Не успевал воспринимать и обрабатывать то, что говорил ему Ричард; понимал, переводил для себя на каком-то полусознательном уровне, и всё это заставляло его дрожать, и извиваться, и тереться текущим членом об скомкавшееся под бёдрами одеяло… а потом и эта способность мыслить, хотя бы на одну десятую процента, исчезла. Вместе с новым ударом, обрушившимся на ягодицу и заставившим его вздрогнуть и прогнуться сильнее, подставиться, раскрыться; вместе с едва ощутимым поцелуем в поясницу, у правой ямочки; вместе с, господиблядьбоже, прикосновением влажного юркого языка, тронувшего сжатую дырку. — Расслабьтесь, Гэвин, — прошептал Ричард на грани слышимости, и Гэвин почти кончил — от этого его вибрирующего тона, и от странной дрожи его пальцев на своих бёдрах, и от предвкушения и желания. Он собирался быть самым нахрен послушным мальчиком на свете. Гэвин вдохнул. Выдохнул. Подавился — кислородом или стоном. Расслабился, повинуясь требовательной хватке Ричарда. И в следующий момент он, этот восхитительный мокрый язык, весь из сенсоров и чувствительных окончаний, ввинтился в него — коротким резким толчком, выбившим нахер из Гэвина весь воздух. Кажется, он заорал; кажется, судорожно дёрнул бёдрами, упрашивая дать ещё; ну же, я буду твоим хорошим мальчиком, только не останавливайся, умоляю, не прекращай, с-с-сука, Ричи, это просто… Заскулил — глухо, безжалостно терзая зубами уголок наволочки. Ричард и не собирался останавливаться: Ричард задал какой-то совершенно сумасшедший ритм, череду торопливых глубоких движений внутри, каждое из которых заставляло Гэвина дрожать и всхлипывать, и дразнящих мокрых полуприкосновений; он то кружил языком вокруг дырки, не спеша проникать, то — когда Гэвин хрипел и требовательно вскидывал бёдра — вставлял и трахал, трахал его своим ёбаным навороченным кибер-языком, мокро и глубоко, и Гэвин извивался под ним, и выл на одной низкой ноте, и задыхался. А потом одна из чужих ладоней — слишком твёрдых для того, чтобы принадлежать человеку; значит, скин Ричард больше не контролировал — обхватила его пульсирующий, истекающий смазкой член, и язык там, внутри, толкнулся ещё резче и глубже и завибрировал, и весь Ричард завибрировал, мелко задрожал, как сбоящая машина, и этого оказалось достаточно для того, чтобы Гэвин в последний раз судорожно подкинул бёдра вверх, давясь сдавленным «Р-р-р-ричи!..», и зажмурился до цветных разводов под веками, и прикусил язык до металлического вкуса крови во рту, и… Кончил. Умер, блядь. Всё. Разжал пальцы и рухнул ничком на кровать, животом на липкое пятно собственной спермы, дрожащий, мокрый и беспомощный. Такая смерть действительно была бы благословением. Целую маленькую бесконечность Гэвин приходил в себя, и лишь много позже, когда к нему вернулась способность ощущать что-то кроме затихающего оргазма, практически вывернувшего его наизнанку, он понял, что Ричард больше не держит его за бёдра. Что Ричарда нет — на нём, над ним, сверху, поблизости. Гэвин неловко завозился на одеяле, повернулся набок, разлепил отчего-то мокрые ресницы. Ричард лежал рядом — неподвижный, со странно застывшим лицом и выключенным диодом. Без скина. — Блядь… — прохрипел Гэвин, неуклюже подползая к нему и судорожно шаря ладонями по его лицу, по груди, по линиям спаек. — Блядь, блядь, Ричи, что за хуйня… давай, ну же, приходи в себя… — нервный смешок, истерическая дрожь в голосе. — Очнись, сука, ты же не мог сломаться, ты же не… Мигнул — сперва жёлтым — диод. И сразу же поголубел. Ричард перехватил его суетливую ладонь, прижал к собственной щеке, на которую постепенно наползал снятый скин; усмехнулся — своими ёбаными ненастоящими губами — и еле слышно произнёс: — Это было… — Какое-то дерьмо! — почти заорал Гэвин, вырывая руку из его хватки. — Блядь, я обосрался, Ричи! Что произошло, ну? Ты же не… всё же в порядке? — Перезагрузка, — пояснил Ричард, почему-то улыбаясь, и с силой привлёк его к себе; Гэвин трепыхнулся было, но воевать с машиной было затеей, заранее обречённой на провал, и он смирился и позволил притиснуть себя к твёрдой груди Ричарда. В ней ничего не билось, но мысль об исправно качающем тириум насосе успокаивала его на каком-то необъяснимом, инстинктивном уровне. — Перезагрузка, — повторил Гэвин, чувствуя, как его потихоньку отпускает страх за Ричарда. — Мог бы и предупредить, что ты отключаешься, когда кончаешь. Я чуть не построил кирпичный завод. — Я… не знал, — после паузы произнёс Ричард, осторожно поглаживая его по волосам. — Простите, детектив. (Господи. Господи, ну какой я тупорылый. Конечно, ты не знал. Это ведь твой первый… как бы оно ни называлось у андроидов.) Гэвин чуть повернул голову, потёрся носом о его подбородок. Стоило, конечно, отстраниться и покончить со всеми этими телячьими нежностями, но он позволил себе ещё одну секунду слабины перед тем, как всё-таки выпутаться из объятий Ричарда и, упав на спину и уставившись в потолок, меланхолично произнести: — Мороженому пизда. Несколько мгновений Ричард молчал, как будто не знал, что на это ответить, или не хотел поддерживать смену темы; но потом фыркнул и ровно согласился: — Возможно, чуть позже я схожу за новым. Идея была… соблазнительная. Гэвин как-то сразу догадался, что Ричард хочет дать ему время на осознание и осмысление всего, что между ними только что произошло. Понимающая, блядь, жестянка, неожиданно научившаяся в эмпатию. (Штука в том, что мне не нужно время. Штука в том, что в моей жизни не так много вещей, о которых я бы не пожалел; но эта — эта однозначно возглавит список. Есть только один крошечный момент… один нюанс, который не даёт мне покоя.) — Слушай, Ричи, — неуверенным тоном начал Гэвин, вновь повернувшись набок и уставившись на Ричарда в упор, — вся эта история… — Была ошибкой, ничего не значит и больше не повторится? — уточнил тот со странным холодным весельем в голосе; его диод судорожно мигнул жёлтым и сразу покраснел. — Кажется, герои сериалов говорят как-то так. — Нет, ну ты дебил? — философски осведомился Гэвин, протягивая руку и дотрагиваясь одними кончиками пальцев до скулы Ричарда: в считанных дюймах от мерцающего индикатора. Ричард замер. Даже дышать перестал. (Как будто он дышал до этого.) — Я про другое, — Гэвин помолчал. Отвёл взгляд. Сжал зубы. Передёрнул плечами и ровно продолжил самым нейтральным тоном, на который оказался способен: — Про… все эти сплетни. Мне жаль, что так вышло. Вряд ли, конечно, кто-то из этих придурков рискнёт до тебя доебаться, у тебя рожа такая, что они обосрутся ещё на подходе, но, наверное, сам факт слухов про наши мутки не очень-то тебе по кайф… Не договорил — ойкнул, потому что его схватили за горло, и опрокинули на лопатки, и вмяли в матрас весом навалившегося сверху андроида. Взбешённого, судя по ледяному взгляду и продолжающему переливаться жёлто-красным диоду. (А вот и пиздец котёнку.) — Детектив, — заговорил Ричард вкрадчиво и мягко, и его пальцы предупреждающе сжались на горле тут же нервно сглотнувшего Гэвина, — скажите, вы когда-нибудь перестанете решать за меня, как я к чему отношусь? Ситуация была, конечно, стрёмная, тут не смеяться, тут плакать нужно или молить о пощаде. Но Гэвин только нервно заржал и прохрипел, не зная, чего хочет — чтобы эта осторожная хватка исчезла или ужесточилась: — Ну и как? Как ты относишься к этим сплетням, а, Ричи? Как к голубой версии сказочки «Красавица и чудовище»? (Не будем уточнять, кто есть кто.) Ричард пялился на него с непередаваемой гаммой эмоций — раздражением, злостью, разочарованием и ещё почему-то странным весельем, Гэвин знал, что они означали по отдельности, но вот вместе собрать их никак не мог, получалась взрывная смесь, а не чувство, ты же не перегреешься с непривычки? — В первую очередь: меня нисколько не заботят обсуждения наших гипотетических отношений, — тихо заговорил Ричард, приблизив своё лицо к его; Гэвин разомкнул губы, но Ричи лишь мазнул по ним своими в беглом поцелуе и продолжил: — Во вторую: я не отношусь к этому как к сказке, или дурной шутке, или легенде, или какое ещё обозначение вы способны подобрать. Я не хочу, чтобы это было просто выдумкой, Гэвин. И — застыл неподвижной статуей с пугающе серьёзным еблетом. Гэвин тоже — застыл. Был бы у него диод, и, наверное, разлетелся бы на миллиарды осколков, с такой бешеной скоростью он обрабатывал информацию и переводил с ублюдочно-андроидского на нормальный человеческий язык. И ещё раз. И ещё разочек. Охуевая всё сильнее и сильнее, потому что Ричард не мог сказать этого, не мог в самом деле иметь это в виду. Следовало бы задать прямой вопрос. Может, у Гэвина всё-таки поехала крыша, и всё это было плодом его воображения? Может, он видел скрытые смыслы там, где их не было и не должно было быть? Ричард улыбнулся, будто понял всю ту бешеную херню, происходившую у Гэвина в башке. Убрал пальцы с его горла — это было плохо — и дотронулся одними кончиками до его бедра — а это было неприлично, преступно хорошо. Гэвин решил, что это означает «да» на все его незаданные вопросы. Ещё долю мгновения они смотрели друг на друга молча, и в глазах Ричарда Гэвину виделось собственное изумлённое отражение или, быть может, призрак чужой растерянности. А потом он расхохотался, пихнул Ричарда в плечо, сталкивая его с себя, и нарочито недовольно проворчал: — Мир не знает более уебанского предложения встречаться. — Неужели? — чёрные брови взлетели вверх, и на лице Ричарда застыло знакомое Гэвину снисходительное выражение; оно по-прежнему бесило, но ещё — он любил его, даже это презрительное щачло, господи, блядь, как же он его любил. — Готов поспорить, детектив, вы справились бы хуже. — Пошёл ты. — После небольшого перерыва. — Ты что, совсем охуел, жестянка, затрахать меня до смерти решил? — У вас имеются какие-то возражения? — Только одно замечание. Верни, блядь, руку туда, где она была.