House Clegane: The Point of Honour

Пламя и Кровь. © Девиз дома Таргариен.

298 г. от З.Э. Семь Королевств, Штормовые земли. Штормовой Предел.

— Братья, вышел мой срок, мой конец недалек,

Не дожить мне до нового дня,

Но хочу я сказать: мне не жаль умирать,

Коль дорнийка любила меня.

      Тронный зал Штормового Предела наполнился хлопками и довольным гомоном высоких лордов и их прекрасных леди; менестрелю оставалось лишь поклониться, завершив свою песнь.       Украдкой он поглядывал на хозяйку замка, пытаясь понять, пришлась ли ей по сердцу песнь и желает ли она услышать ещё — баллады или, быть может, поэмы о любви.       Её супруг угрюмо косился синими глазами на собравшихся и на самого менестреля; видно было, что он мечтал сейчас оказаться где угодно, только не здесь. Слухи о его неумении веселиться подтверждались.       Леди Линесса, впрочем, развеяла все страхи певца: блеск в её глазах выдавал расчувствованность, и, крепко сжимая ладонь мужа, она даже прослезилась — тогда как тот сидел рядом с привычно кислым выражением лица.       — Вы столь красиво поёте! — призналась она чувственно, приложив ладонь к сердцу. — Я так люблю слушать дорнийку!       Встрепенувшись, она улыбнулась и радостно добавила:       — Не будете ли вы так любезны спеть и про другую дорнийку? Думаю, что благородные мужи и леди, собравшиеся здесь на этот чудесный праздник, меня поддержат!       Судя по одобрительным крикам в зале, многие были с ней согласны и надеялись, что и эта баллада прозвучит сегодня. Что было чудно́, голоса в её поддержку звучали не только женские, но и мужские.       — Миледи? — насторожился тот, покосившись на лорда и хозяина замка.       Вызвать его недовольство было боязно: все были наслышаны о «справедливости», которую он нёс. Историю Лукового рыцаря знали повсюду.       — Конечно же, я говорю о «Великане и Прекрасной Деве»! — тут же ответила женщина, подавшись вперёд, с горящими от предвкушения глазами.       Лорд Станнис прикрыл глаза ладонью и что-то пробормотал; слов было не разобрать, но смысл в целом угадывался:       «Роберт будет не в восторге, если узнает…»       — Вы уверены, миледи? — боязливо уточнил менестрель.       — Да, безусловно! — леди ободряюще улыбнулась менестрелю. — Сегодня именины нашей старшей дочери; неужели вы откажете ей в таком подарке?       Эларион кинул взгляд на красивую черноволосую леди двенадцати лет с глазами цвета лазури, сидевшую по левую руку от хозяйки: статная и утончённая, она несла в себе как баратеоновские черты, так и хайтауэрские.       Улыбка её была искренней, и он, глубоко вздохнув, подчинился и нерешительно запел:

Баллады прекрасней на свете уж нет, Чем о рыцаре храбром и деве его, Когда сквозь пожары, дым и огонь Проби́лись любви золотые лучи.

Лев грозный и важный ему наказал: Убей ты принцессу, убей и детей! Расчисти дорогу, расчисти мне путь, Чтоб львиного внука я на трон усадил!

Великан исподволь на колени упал — Поклялся, заверил: их дни сочтены! Но рыцарской клятвы священный обет Остался незыблем пред волею льва.

Столица пылала, крошились дома, Невинные гибли от красных плащей, Но двое сквозь дым и огонь путь нашли И двинулись в замок — род драконий сгубить.

Там пёс был огромный и чёрный, как ночь, С ним мантикора — без сердца, с ядом в устах. Дан им приказ был нас солнца лишить — Малышей её бедных жестокой смерти предать.

Великан вдруг стеною у покоев застыл — И путь его выбран без слов и речей. Мантикору одной лишь рукою сразил — Дракончики живы и с ними — их мать!

Чёрные латы и взгляд чёрных глаз — Выше и крепче он смертных людей. Но взгляд его добр и не знает угроз, Как воин из песен, что помнят века.

Чёрное судно ожидало в порту, И ветер трепал его мачты во мгле. Дым и огонь столицы вдали — Там крики и пепел, а их уже нет.

Изящной рукою махнула она, И дрогнуло сердце в груди у Горы. Он был словно камень — и треснул внутри, Она — его зной после долгой зимы.

О-о, дева из Дорна, мила и красна, В горячих дорнийских песках их покой. Тростинка — она, рядом он — великан, И кружатся в смехе у фонтана вдвоём.

И если ты спросишь, о чём баллада сия, Ответит струна под ладонью певца: О том, что не пепел хранит имена, А любовь, что прошла сквозь огонь и века.

      Баллада закончилась. Некоторое время в зале стояла тишина, и тогда Алисанна Баратеон, на чьи именины он и прибыл для исполнения песен, поднялась первой со своего места. Следом за ней, подражая, поднялись и её сёстры.       Она громко захлопала в ладоши, не обращая внимания на тяжёлые отцовские взгляды. Видно, она понимала, что ради дочери он не станет вслух ворчать и выражать недовольство.       Элариону, по крайней мере, подумалось именно так.       Леди Линесса поднялась следом, хлопая не слабее своей дочери. По правую руку от её мужа, как и положено, сидел сын и наследник — Аргилак Баратеон.       И, в отличие от своего отца, он, видимо, любил вино, хотя и был ещё совсем юн: взгляд его «плыл», а яркие белые зубы сверкали в улыбке от уха до уха. Чем-то он напоминал своего венценосного дядю.       Менестрель в этот миг с облегчением для себя понял: хозяева остались довольны, а значит, на золотые драконы не поскупятся и наказания можно не опасаться. Баллада ведь была опасной для певцов, особенно в Западных землях.       Он лично знал о судьбах несчастных, кого пороли или сажали в темницу за исполнение «Великана и Прекрасной Девы». Быть может, лорды и рыцари с запада опасались реакции своего сюзерена — Старого Льва.       — Это было чудесно! — воскликнула хозяйка, в последний раз хлопнув в ладоши. — Даже у моего супруга, клянусь Семерыми, губы дёрнулись в улыбке!       Взгляды некоторых из присутствующих невольно обратились к лорду Штормового Предела. Тот, играя желваками, смотрел в стол.       Эларион не ведал, что он потом сделает со своей леди-женой, когда они останутся одни; но, пожалуй, ничего дурного — раз у неё хватило смелости шутить над самым неулыбчивым человеком Семи Королевств.       Она ведь плодовитостью пошла в хайтауэрскую породу: родила ему здорового мальчика и трёх прекрасных дочерей и тем исполнила свой долг. И, учитывая, что она всё ещё весьма молода, детей у них может быть ещё больше.       Такую жену грех наказывать: она и улыбалась за них обоих, очаровывая и лордов, и межевых рыцарей. Да и все дети до единого пошли в отца, цветом глаз и волос.       Брат короля, судя по хмурости, не наслаждался ни вином, ни угощениями, ни музыкой. Впору было задаться вопросом, как его леди вообще удалось уговорить мужа на столь недешёвое празднество. Неужто ради жены и детей даже он способен поступиться бережливостью?       — Благодарю, моя леди! — низко поклонился менестрель, скрывая довольную улыбку. — Могу ли я также исполнить для вас песнь о Дюрране, первом Штормовом Короле?       Аргилак тут же вскочил со своего места, едва не расплескав вино из кубка.       — Да, спойте, прошу! — воскликнул мальчик. — Нам ярость!       Отец медленно наклонился к нему, положил широкую ладонь на плечо и усадил на место, сказав что-то вполголоса. Юноша сразу поник и затих.       Эларион же в этот миг получил ободряющий кивок от леди Линессы и, вздохнув, снова начал петь.       Надо успеть исполнить как можно больше песен под сводами этого замка, пока голос совсем не охрип. А затем, наутро, отправиться на Запад — петь «Рейнов из Кастамере», разумеется. Уж там он точно заработает, если хозяин здесь окажется слишком скуп!

***

298 г. от З.Э. Юго-запад Эссоса. Вольный город Волантис.       Красный Змей покинул свои покои, едва над Волантисом взошло утреннее солнце. Иногда он любил поспать подольше, особенно после доброй пирушки, но сегодня тело само подняло его на ноги, как только начало светать.       Ветер с моря нёс свежесть и далёкие, едва слышные крики чаек. Здесь всё было иначе, чем в Дорне, но дышалось удивительно легко.       Волантис был славным древним городом, который после долгих месяцев скитаний по эссосским землям даровал приют и безопасность. Триархи пообещали кров и защиту взамен на договорной брак короля с одной из знатных волантиек, а также на выгодные торговые сделки, что окупили бы все издержки стократ.       Но всё это — дела будущего. Дорн, учитывая цену, которую пришлось заплатить узурпатору за мир, тоже должен получить своё золото, когда трон наконец вернётся к Таргариенам.       Ланнистеры заплатят за всё, пусть даже каждый из рудников Запада будет истощён. Бедный старший брат незнамо каким чудом сумел удержать дом Мартеллов от падения и заслужил внушительную компенсацию от проклятых львов.       Часть лоялистов осталась здесь; другие же, дабы умерить страхи Оленя на троне, разбрелись по прочим Вольным городам, ожидая часа, когда можно будет вернуться в Семь Королевств, неся узурпатору и его псам пламя и кровь.       Сама невеста, поговаривали, несла в себе кровь драконьих владык: ещё до Рока родичи Сорока нередко переселялись в свои колонии. Племяннику повезло хотя бы в этом, однако ответственность, обрушившаяся на его плечи сразу после исполнения шестнадцати лет, оказалась тяжёлым бременем.       Оберин вдохнул прохладный воздух полной грудью и случайно заметил фигуру племянника, неподвижно стоявшего на высокой стене. Тот смотрел куда-то на юго-восток.       Подумав про себя, что тишина хороша в меру, мужчина развалистой походкой направился прямиком к нему. Хотелось надеяться, что мальчику от отца передалось меньше черт, чем от матери. Рейгар был слишком меланхоличен и часто витал в облаках, живя в каком-то своём, выдуманном мире.       Дорниец не стал сразу окликать юношу, лишь молча встал рядом. Эйгон, заметив его присутствие, медленно перевёл на него взгляд лавандовых глаз. Вкупе с волосами цвета белого золота это делало его почти точной копией отца внешне уж точно.        Впрочем, для восшествия на престол достаточно было одного лишь родства с Серебряным принцем — а валирийские черты служили скорее желанным дополнением. И всё же лучше бы характером он действительно пошёл в мать.       — Куда ты смотришь, мой мальчик? — улыбнулся краем губ дорниец, и в уголках его глаз неожиданно появились тёплые морщинки.       — Валирия, — кратко ответил тот и, решив, что больше добавлять нечего, умолк.       Оберин пожевал губу, с минуту глядя в том же направлении.       Потом, немного подумав, заговорил снова:       — Что ты думаешь о ней?       — Отец… — он тут же замолк, заметно смутившись, но секундой позже продолжил: — То есть сир Григор говорит, что знание прошлого помогает не повторять ошибок. И что оно же позволяет лучше понять, кто мы есть. — Рабство… — он тяжело вздохнул. — И он, и мама всегда говорили, что это всего лишь отложенное убийство. Я бы не хотел сохранить эту часть наследия предков. Тётя разделяет это мнение. Она вообще ненавидит рабство всей душой.       — Ты любишь его, — хмыкнув, заметил мужчина.       Даже не требовалось уточнять, кого именно он имел в виду. И, прежде чем юноша успел что-либо ответить, он продолжил:       — Я не возражаю.       — Он всегда был рядом, — тихо сказал мальчик. — Сколько я себя помню, дядя.       Оберин положил ему на плечо тяжёлую, мозолистую ладонь и слегка сжал её.       — Хороший, но скучный рыцарь, — фыркнул дорниец. — Он ни с кем, кроме твоей матери, — ни с мужчинами, ни с женщинами…       — Я не хочу это слушать! — вспыхнул юноша, тут же покраснев.       Меланхоличность куда-то резко подевалась, и от неё не осталось ни следа.       Мужчина весело рассмеялся.       — Однажды я видел его без доспехов, — добавил он с лукавой улыбкой. — И, скажем так… у меня возникли весьма серьёзные вопросы к моей сестре.       Эйгон тоскливо посмотрел вниз со стены, словно прикидывая, не слишком ли рано всё закончить. Оберин не смог сдержать улыбки, наблюдая за этим.       — Я шучу. Ты же знаешь, — фыркнул с улыбкой дорниец. — Почти. На самом деле я не сразу стал ему доверять. Долго проверял, наблюдал, искал подвох — и не нашёл ничего.       Здесь он немного лукавил. Он знал, что Григор покалечил младшего брата; знал и о туманных смертях отца и сестры, и о том, сколь жесток тот был со своими крестьянами. Но с тех пор — словно подменили человека: придраться было решительно не к чему.       Что повлияло на него так сильно, дорниец не знал.       Неужто посвящение в рыцари самим Рейгаром? Странное дело.       Люди не меняются без причины. Он бы многое отдал, чтобы узнать правду, но перепить Гору было невозможно, а сам гвардеец говорить о прошлом не стремился.       Быть может, оно того и не стоило. К чему ворошить былое, если ныне нет ни единого повода для тревоги? Он был готов закрыть глаза на многое — ради счастья своей сестры и племянников.       — Мама его любит, — признаётся он тихо. — Я это вижу.       — Весь мир от Залива Работорговцев и до самой Стены об этом знает, — усмехнулся Оберин. — Всё из-за этой треклятой баллады…       — Дядя! — снова возмутился мальчик. — Я только начал забывать припев!       Дорниец расхохотался.       — «Изящной рукою махнула она…» — услужливо напомнил дорниец.       Эйгон бросил на него последний, крайне возмущённый взгляд и поспешно удалился. Краем глаза мужчина заметил в отдалении королевского гвардейца — сира Эртура Дейна, который, похоже, с самого утра нёс стражу при короле. Дорниец получил от него короткий кивок и ответил тем же.       Оберин ещё некоторое время смотрел вслед мальчику, потом отвёл глаза.       Внезапно сбоку раздался звонкий девичий голос:       — Ну зачем ты так с ним, дядь?       Рейнис — понял он мгновенно.       — О чём ты, красавица? — фыркнул он, хитро улыбнувшись девушке.       В который раз он поразился, насколько она похожа на мать: разве что кожа у неё была бледнее, а черты лица — тоньше и строже. В этом племянница чем-то напоминала свою тётушку Дейнерис.       Принцесса в ответ тоже фыркнула, посмотрев на него с деланным отчуждением.       — Брата моего обижаешь.       — Ничего подобного.       — Мама расстроится, если узнает… — продолжила она тем временем.       Тут ему крыть было нечем.       — Лучше пусть не узнает.       — Эйгон тяжело переживает всё, связанное с матерью и нашим… отцом, — сказала она. — Ты можешь этого не видеть, но я вижу. Его это задевает. Люди шепчутся о ней с сиром Григором.       — Назови их имена, — потребовал он, недобро сощурив чёрные глаза.       — Все до единого? — по-лисьи хитро улыбнулась девушка. — Миллионы имён?       — Да, — важно кивнул дорниец, хотя уголки губ медленно поползли вверх.       — Вот ещё. Мне есть чем заняться, — хихикнула она. — Отец мне меч новый подарил.       — Покажешь?       Рейнис кивнула и вынула из ножен тонкий, длинный меч, похожий на те, что носят брави. Хороший вариант для худенькой и невысокой девушки, хоть и жилистой.       — Хороший подарок, — признал он.       — Да, — согласилась принцесса, возвращая меч в ножны. — А ты мне что подаришь?       — Книгу «Уроки манер для знатных леди».       — Ну дя-а-адя!       «Шебутная девчонка», — с усмешкой подумал он.       Оберин деланно раздражённо вздохнул, но всё же ответил:       — Ладно. Костюм новый, под твою фигуру. Вижу, ты потолстела. Старый уже тебе не...       Кулак в бок не дал ему договорить, хотя он почти увернулся.       — Коварна, как оазис в пустыне.       — Хи-хи.       — Мы с ним заранее договорились, кто и что будет дарить, чтобы не повторяться. А что тебе мать подарит — загадка, покрытая тайной. Она мне не говорила.       В этот момент он бросил взгляд на ристалище и заметил там вполне бодрого и довольного племянника, улыбающегося очень ярко и заразно. Молодой король не был похож на себя десятью минутами ранее. На его фоне черноволосый Джейхейрис со своей вечно серьёзной миной смотрелся особенно забавно.       — Поверь, то, как я подшучиваю над твоим братом, и рядом не стоит с тем, что доставалось моей любимой сестрице, — хмыкнул он, глянув на племянницу.       — И слышать не желаю! — тут же вскинулась она. — Может, проверить на тебе остроту моего меча? И вообще, я к братьям пойду! — добавила девушка, гордо вскинув подбородок и махнув рукой Эйгону и Джейхейрису.       Спустя пару секунд она уже неслась к ним, и в этот миг в ней было куда больше от крестьянской девчонки — дочери псаря или козопаса, — чем от благородной леди.       Что сказать… здесь она была очень похожа на его собственных внебрачных дочерей. Он не имел ничего против этого, но не одобрял того, что Рейнис столь сблизилась с волчьим бастардом. Оберина он, признаться, совсем не любил.       А он тихо фыркнул про себя, вспоминая шутки над сестрицей. Однажды, ещё годы назад, подтрунивая над ней, он попытался выведать, насколько внушительное «копьё» носит при себе её мужчина, но та, к его сожалению, вместо ответа запустила в него кувшином — благо, хотя бы пустым…       Раньше он пел балладу об их любви при любом удобном случае, чтобы слегка досадить, но со временем это ему наскучило. Менестрели же словно с цепи сорвались — начали исполнять её на каждом празднестве.       Проворчав себе под нос о раздражающих певцах, он двинулся обратно во дворец: следовало хорошенько подкрепиться и выпить пару кубков вина — впереди, ближе к полудню, будет спарринг с сиром Григором, а для этого требовалось немало сил и ловкости. Он не забыл, как тот сражался сразу с тремя стражами и даже победил!

***

      Ристалище здесь совсем не походило на вестеросские, да и турниры были скорее забавой Семи Королевств, но воинам и рабам нужно было где-то тренироваться, поэтому соответствующее место, само собой, нашлось.       Много лет он каждый день вооружался копьём, надевал лёгкий кожаный доспех и шёл спарринговать — и с гвардейцами, и с верными дорнийскими лоялистами, и даже с племянником и племянницей. Последняя вообще была яростной фурией. И в кого только пошла?       Оберин сегодня чувствовал себя в форме, поэтому готовился к тому, что бой будет долгим и насыщенным. Соперник, уже разминающийся с манекеном, также выглядел бодрым и полным сил.       Сир Григор по прошествии лет превратился в настоящего монстра: сильный, ловкий, его удары сминали железо и раскалывали деревянные щиты — никто не осмеливался вставать напротив него и поднимать меч. Лишь белые братья да он сам решались тренироваться с ним, стараясь хотя бы не проиграть.       Рыцарь и до вступления в гвардию был сравним с легендой из Века Героев, а после и вовсе стал настоящим чудовищем. Оберин сомневался, что в мире найдётся и десяток человек, способных пережить бой с ним один на один.       Восемь футов роста, четыреста фунтов мышц, а броня — доспехи королевской гвардии высочайшего качества, почти не стеснявшие движений. Меч — тяжёлый двуручник, хоть и приспособленный для одной руки, с навершием в виде скалящейся собачьей морды.       Братья по гвардии, могущие драться с кем-то другим вполсилы, мигом становились серьёзными и собранными, стоило лишь этому великану ступить на ристалище. Оберин много лет назад стал свидетелем спарринга лорда-командующего Герольда Хайтауэра с сиром Григором.        Тогда старший рыцарь победил, но теперь, скорее всего, из схватки победителем выйдет уже не он. И всё же это был явный повод для гордости, ведь много лет он оставался одним из его наставников.       Положа руку на сердце, дорниец сказал бы, что единственный, кто был уверен в своей победе над этим великаном, — сир Эртур Дейн.       Другие, может, и победят, но вряд ли хоть сколько-нибудь уверены в этом. Он сам, если ему удастся вертеться, как уж на горячих камнях, может проткнуть копьём горло сира Григора, но полагаться придётся лишь на чистое везение.       — Ну, здравствуй, старый друг, — хмыкнув, поприветствовал его дорниец. — Выглядишь грозно, как и всегда. Но, мне кажется, ты забыл, что в еде надо знать меру. Отъешься — и не влезешь в славные доспехи гвардии.       Григор медленно перевёл на него взгляд, осмотрел с головы до ног и улыбнулся.       — Я бы посоветовал тебе надеть шлем, — усмехнулся в ответ гвардеец, непонятно почему развеселившийся. — Опасно ведь без него сражаться.       — Он будет только мешаться. Уменьшает обзор. Как ещё уворачиваться от твоих ударов?       — Признать поражение заранее и уйти пить с досады? — предложил в ответ его друг.       — Я пью с досады каждый день с тех пор, как услышал крики своей сестры из её покоев, — рассмеялся принц. — Наверное, поэтому она и отлёживается до полудня после ваших ночных… действ.       — Я тебе голову расплющу этими руками, — с улыбкой ответил гвардеец. — Как арбуз.       — Это невозможно. Кости черепа крепкие, — возразил он.       — Как знать, — фыркнул тот.       В этот миг к краю тренировочной арены вышел Эйгон, видимо, чтобы поглядеть на их спарринг. Он был одет в чёрно-красный камзол, а волосы стянуты в хвост, чтобы не мешались.       На поясе висело «Чёрное Пламя» — валирийский меч, найденный у Золотых Мечей по наводке сира Григора. Чудом им удалось вернуть клинок Таргариенам, хотя это и потребовало долгих и тяжёлых переговоров, в которых активное участие принимал Джон Коннингтон.       Наёмники, как он полагал, согласились расстаться со своим сокровищем и даже пообещать свои мечи лоялистам лишь ради того, чтобы в будущем появился шанс вернуться в Семь Королевств.       Многие из них, чьи предки — или они сами — были вынуждены покинуть Вестерос, надеялись вернуть себе земли, замки и владения и заново основать рыцарские и лордские дома.       Джейхейрис — бастард Рейгара и Лианны, недавно узаконенный указом самого Эйгона, его близкого друга, — вышел к арене вместе с ним. И хотя больше никто не называл его Сэндом, люди продолжали смотреть на него как на ошибку, которой не должно было случиться.       Все понимали, что именно его родители и стали причиной восстания. Пусть сам он и не был в этом виноват — чего не мог отрицать даже сам Оберин, — людям всегда требуется козёл отпущения. Ему самому мальчик откровенно не нравился.       «Тьфу ты», — сплюнул он, припомнив Чёрного Козла — квохорское божество, требующее ежедневных кровавых жертвоприношений. Мысли про козла отпущения заставили вспомнить про это убожество.       Религиозный вопрос всегда остро стоял среди лояльных сил. Они не могли допустить, чтобы Р’глор нашёл путь к сердцам детей и укоренился среди лордов и рыцарей, вынужденных пребывать в Вольных городах.       Вера будет не в восторге, если они принесут с собой в Вестерос чужое верование. Пока удавалось не допустить серьёзного укоренения таких культов среди них.        Практически все верили именно в Семерых, что не могло не радовать. Может, он и не был так умён, как старший брат, но понимал, насколько это важно.       Григор проследил за его взглядом и тоже посмотрел в ту сторону.       Глаза рыцаря мигом наполнились теплом и любовью при виде… сына.       Дорнийский принц не хотел шутить или насмехаться в этот момент. Он просто был рад, что у племянника есть человек, которого тот может называть отцом. Дабы не заострять на этом внимание, он сказал:       — Красивый меч у него на поясе. Я как-то сражался им. Джон мне не нравится, но нельзя отрицать, что и от него может быть польза. Хотя бы такая, — принц, впрочем, слегка лукавил.       Джон Коннингтон, и вправду оказавшийся весьма полезен в переговорах, видно, не зря был назначен десницей и регентом при короле взамен вдовствующей королевы Рейлы.       Как бы то ни было, она изначально рассматривалась как временная фигура — чтобы сплотить дорнийцев и прочих лоялистов. Позже, когда всё относительно пришло в норму, регентом был выбран мужчина, которому легче было удерживать вокруг короля сторонников, чем женщине.       Лорд Грифоньего Гнезда не носил значок десницы и оставался в составе Золотых Мечей, дожидаясь своего часа. Дабы усыпить бдительность узурпатора, лояльные силы рассредоточились по Вольным городам.       Они не могли вернуться раньше, когда мятежники выглядели сильными и едиными как никогда. Даже во времена восстания кракенов это было рискованно. И, к сожалению, железнорождённые пали слишком быстро, чтобы вторжение вообще имело смысл.       Оберин внимательнее оглядел округу, сразу заметив и Рейнис, которая забралась на стену ради лучшего обзора. Дейнерис, не любившая сражений, скорее всего, училась или занималась чем-то другим. А вот её брат… принц Визерис сегодня ожидаемо отсутствовал.       Он стал уже совсем взрослым мужчиной, хотя дурной характер никуда не делся. Он один скорбел по Эйрису, хотя, возможно, и мастер над кораблями, лорд Люцерис Веларион, разделял эту точку зрения.       Остальные не вспоминали Безумного короля добрым словом, предпочитая вообще о нём не говорить.       Визерис часто проводил время с сиром Барристаном Селми, который некогда спас Эйриса из заточения в Сумеречном Доле, и со временем перенял у него несколько приёмов, став недурно сражаться. Мать занимала в его сердце особое место, как и сестра, хотя между ними были скорее нейтральные отношения, чем тёплые.       Он, возможно, и полагал когда-то, что заслуживает короны больше, чем Эйгон, но, увидев, насколько тяжело тому приходится с таким бременем и ответственностью за целый дом, постепенно совсем охладел к этой идее.       — Начинаем или ты предпочтёшь любоваться чужими мечами?       — Только не проси меня о пощаде! — фыркнул дорниец, встав в боевую стойку.       Песок арены был утоптан так плотно, что казался почти каменным. У него дома, на ристалищах, он был скорее рыхлым и мягким. Зато по краям, куда редко ступали, оставался именно таким — сухим и сыпучим. Это стоило учитывать, если ему придётся отступать, а с таким противником подобное было более чем вероятно.       Дорниец не замирал в стойке надолго и не выставлял себя напоказ. Его тело было расслабленным и почти само выбирало угол, под которым держать копьё: плечо чуть вперёд, вес перенесён на кончики носков, голова слегка опущена. Копьё он держал живым — не как палку, а как продолжение руки. Кончик то поднимался к горлу, то опускался к бедру, то замирал на линии груди, заставляя противника постоянно угадывать, куда может прийтись первый удар.       Григор, в отличие от него, казался практически неподвижным, словно Титан Браавоса. Доспехи королевской гвардии сидели на рыцаре так, будто были выкованы кузнецом прямо на нём, а не надеты.       Двуручник он держал одной рукой низко у бедра, позволяя тяжёлому клинку висеть свободно. В этом было что-то унизительно простое — словно он не нуждался ни в угрозах, ни в позах. Он просто ждал, когда противник ошибётся.       Оберин, как и обычно, начал не с удара. Он попросту пошёл по дуге, скользя, аки пустынный змей, вдоль границы досягаемости, проверяя повороты корпуса соперника. Несколько раз он неожиданно менял направление, почти танцевал, выискивая секунду-другую, когда великан не успеет вовремя подстроиться.       Дорниец старался поймать тот самый момент, когда друг переставит ногу лишний раз, перенесёт вес не туда или и вовсе откроет бок.       Но гвардеец поворачивался не ногами, а сразу всем телом. Его разворот был медленнее, чем у дорнийца, но без провалов: он не «догонял» взглядом — он вёл. Меч оставался низко, однако лезвие всё время смотрело туда, где мог появиться Оберин.       Это было мастерство не в скорости, а, пожалуй, в предугадывании. Они ведь часто сражались, и тот научился заранее видеть возможные атаки. Это лишь усложняло поиск уязвимостей. Да и уроки от старших гвардейцев явно не прошли даром.       Первый укол Оберин сделал коротким и сухим. Кончик копья метнулся к бедру — туда, где броня позволяла движение. Григор не отступил: он лишь чуть повернул таз и шагнул на полступни, заставив укол пройти мимо.       В тот же миг меч поднялся снизу вверх, разрезая воздух по диагонали. Оберин ушёл, как уходят от ядовитой змеи: не назад, а в сторону и вниз, пригибаясь так низко, что песок царапнул ладонь. Клинок прошёл над плечом.       Оберин тут же выпрямился и снова пошёл кругом. Он не давал бою застыть. Его копьё жалило, но не в полную силу — это были щупальца, проверка брони, попытка заставить Григора двигаться чаще, чем тот хотел.       Несколько раз он бил в наплечник, в сочленение у локтя, в верхнюю кромку кирасы. Металл отзывался глухо, но каждый удар требовал от друга реакции: смещения, поворота, короткого удара мечом, чтобы сбить наконечник.       Григор в какой-то момент начал теснить. Не погоней — он просто занимал пространство. Шаг за шагом он смещал центр боя, заставляя Оберина отступать туда, где песок был рыхлее, то есть в дальнюю часть арены.       Он бил редко, но каждый его удар был как дверь, захлопывающаяся перед лицом. Не попадёт — всё равно заставит уйти туда, куда нужно ему.       «Хитёр», — довольно хмыкнул про себя принц.       Оберин ясно почувствовал это давление. Он сразу перестал кружить по большому радиусу и стал резать угол, входя ближе, затем резко выходя. Он ударил в колено древком — не чтобы сломать, а чтобы заставить опереться иначе.       Удар был точный, но доспех принял его. Григор лишь перенёс вес и ответил коротким боковым взмахом. Оберин ушёл на носках, но почувствовал, как ветер от клинка прошёл по лицу.       «Это было близко!», — подумалось ему.       Тогда дорниец изменил ритм, используя иную хитрость. Серия из трёх быстрых выпадов: горло, подмышка, бедро. Первый Григор сбил мечом, второй принял на наплечник, третий едва не пропустил — наконечник царапнул край брони у паха, оставив белую линию на металле. Григор не дрогнул, но стал осторожнее: теперь он держал меч чуть выше, прикрывая линию.       Оберин поймал момент и рискнул. Он резко сблизился, почти броском, и попытался уколоть в уязвимое место под рукой — туда, где броня часто даёт щель. Григор ответил не отступлением, а шагом вперёд. Он принял удар на наплечник и одновременно ударил клинком по древку.       Удар был не попыткой перерубить копьё сразу. Это был удар по контролю. Древко взвыло, руки Оберина дрогнули, и он на миг потерял точность. Этого мига хватило, чтобы Григор нанёс второй удар — снизу, коротко, без замаха. Оберин ушёл, но клинок задел край кожи на боку, оставив тёплую, жгучую полосу. Кровь выступила сразу, тонкой линией.       Гвардеец сразу замедлился, оценивая степень урона, который нанёс другу.       — Порядок! — раздражённо отозвался принц, не желая прекращать столь чудный бой. Тем более, что это правда было просто царапиной.       Боль нисколько не остановила дорнийца, но напомнила: здесь ошибки не прощают. Он стал двигаться ещё осторожнее, ещё подвижнее, но усталость уже подкрадывалась. Ноги горели, дыхание становилось громче. Копьё всё ещё давало преимущество дистанции, но каждый выпад требовал усилия.       Григор, напротив, выглядел так, будто только разминается. Он двигался экономно, не тратя сил на лишние преследования. Его задача была проста: заставить Оберина сделать больше движений, чем тот может вынести.       Оберин попробовал другой путь — изматывание через руки.       Он бил древком по запястью, по предплечью, туда, где хват меча мог дрогнуть. Один удар пришёлся удачно: друг на мгновение опустил клинок. Принц тут же метнул наконечник к горлу.       Григор успел. Он откинулся, подставив верх кирасы, и клинок в его руке пошёл вбок, сбивая наконечник. И в следующий миг его левая рука сомкнулась на древке.       Это был не грубый захват в отчаянии. Это было движение охотника, который дождался. Пальцы сжались так, что дерево застонало. Оберин дёрнул копьё назад — безуспешно. Он дёрнул снова, пытаясь вырвать оружие рывком, но Григор стоял как вкопанный.       Оберин понял: если будет тянуть дальше, потеряет равновесие. Он отпустил копьё и ушёл в сторону, перекатившись, пока меч Григора рубил по древку. Клинок врезался с хрустом, и копьё переломилось. Обломки упали на песок, один отлетел к краю, другой остался у ног.       На секунду принц остался пустыми руками перед человеком с мечом. Он не отступил. Наоборот — пошёл вперёд. В ближнем бою Григору нужна дистанция, чтобы меч работал полной силой.       Оберин это знал. Он вошёл близко, почти вплотную, и ударил локтем в горло — туда, где шея могла быть не так защищена. Григор отшатнулся на полшага. Дорниец тут же добавил удар коленом в бедро, затем — в солнечное сплетение, пытаясь выбить дыхание.       Гвардеец ответил плашмя. Удар клинком по плечу был не убийственным, но тяжёлым: он отбросил Оберина в сторону, сбил темп. Дорниец успел удержаться на ногах, но почувствовал, как рука сильно немеет. Он снова бросился вперёд, пытаясь проскользнуть под линией меча, попасть в мёртвую зону.       Григор не дал. Он не размахивал, не пытался рубить наугад. Он использовал рукоять, толчки плечом, шаги. Он поймал Оберина за предплечье, словно схватил за шнур. Сила была такой, что дорниец понял: если останется в захвате хоть на секунду дольше, ему просто сломают руку.       Он вывернулся, выкрутил кисть, ударил в лицо, в горло, снова и снова, быстро, с яростью усталого человека. Несколько ударов нашли цель. Григор поморщился, но не отступил. Он шагнул вперёд и ударился спиной о стену арены — не отступая, а прижимая Оберина к камню. Удар выбил воздух из лёгких дорнийца. Мир на миг сузился до боли в груди.       Оберин попытался уйти, но Григор толкнул его вниз. Дорниец упал на колено, ладони в песок. Он хотел вскочить сразу, но меч уже был рядом.       Холод лезвия коснулся горла. Не давя. Просто касаясь — как знак, как точка в их сражении. Принц застыл. Дыхание было тяжёлым, грудь болела, кровь липла к боку. Он понял, что следующий рывок будет уже не попыткой победить, а попыткой умереть.       Григор держал клинок ровно. В этом не было злобы, только контроль. Он мог закончить. Не закончил. Лезвие ушло в сторону. Давление исчезло. Гвардеец отступил на шаг, опустил меч и протянул руку.       Оберин взял её. Пальцы Григора сомкнулись крепко, но без желания причинить боль. Он поднял дорнийца одним движением, как поднимают товарища после падения. Или как маленького ребёнка, судя по тому, насколько просто это у него получилось. Принц устоял, пошатываясь, но не вырвался. Он позволил поддержать себя, пока дыхание не вернулось.       Ристалище вокруг них было исчерчено следами: борозды от клинка, пятна крови, обломки копья, отпечатки тяжёлых шагов. Победа осталась за Григором — силой, массой, умением контролировать бой и ждать, пока ловкость израсходует себя.       Но Оберин не был сломлен. Он проиграл не потому, что был слаб, а потому, что против него стояла самая настоящая легенда, который, к счастью, был его лучшим другом, а не врагом.       Они стояли рядом, тяжело дыша, покрытые потом и песком. В этом не было торжества. Только усталость и ровное понимание: сегодня смерть подошла близко, но её не позвали внутрь.       — Отличный бой, — просипел дорниец. — Даже Эллария меня так не изматывала.       — Сравниваешь бой со мной и секс со своей любовницей? — усмехнулся Григор.       — И то, и то оставляет меня выжатым досуха.       Клиган по-доброму рассмеялся, хлопнув его по плечу, отчего у дорнийца едва не подкосились ноги. Принц же в этот момент подумал:       «Хорошо, что мы не бились насмерть. Иначе я бы уже стал трупом…»

***

      Рейла сразу поняла, что с дочерью что-то не так, стоило лишь той войти в её покои, будучи без лишних вопросов пропущенной стражами. Лицо у неё было мрачным, а в глазах, как она заметила, почти стояли слёзы. Но материнское сердце и без того чувствовало, что тяготит её нечто важное.       Вслед за ней внутрь тенью прошмыгнула темнокожая девочка с кудряшками и золотыми глазами — Миссандея, её личная служанка, выкупленная из рабства. Она низко ей поклонилась и осталась стоять у стены, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания.       — Ты грустна, душа моя, — мягко улыбнулась королева, взяв руки дочери в свои.       Она успела отложить в сторону спицы, которыми до того вязала детскую одежду в таргариенских цветах. Честно сказать, ей просто было покойно этим заниматься, и дело было вовсе не в том, что она ожидала внуков от своих младших детей в скором времени. Дейнерис и вовсе не хотелось отдавать замуж, памятуя, насколько тяжело ей самой было вынашивать детей в столь юном возрасте.       Визерис вполне мог уже остепениться, но она предпочитала на него не давить. Он пока не мог найти своё место в мире: то учился сражаться на мечах, то — править…       Рейла лишь молилась, чтобы это не оказалось признаками отцовского безумия. Здешние лекари уверяли, что юноша здоров, и ей хотелось в это верить. Её старший сын…       В груди внезапно заныло, едва она позволила себе эту мысль. Визерис не всегда был старшим и единственным сыном. Но она потеряла своего мальчика. Рейгара давно уж нет, и от этого сердцу делалось больно.       Вдовствующая королева не спешила заговаривать вновь и задавать кучу вопросов, желая, чтобы доченька сама сказала, что её тревожит. Торопливость тут была ни к чему.       Дейнерис опустила глаза в пол, но вскоре нехотя ответила:       — Здесь не должно быть… так.       Она не торопила дочь, позволяя той собраться с мыслями.       — Ненавижу рабство, — добавила принцесса, вздохнув. — Терпеть не могу этот город рабов и господ, — уже тише призналась она. — Я знаю, что в Семи Королевствах нет рабства. И в Браавосе тоже нет.       Рейла перевела свои фиалковые глаза на бывшую рабыню у стены, отчего та стушевалась и, кажется, покраснела, опустив взгляд на красный ковёр под ногами.       — Да, милая. Рабство у нас дома запрещено и Старыми, и Новыми богами. Так было ещё до Завоевания, — кивнула женщина со слабой улыбкой. — Это порицается верой. А здесь… иные верования.       — Мейстер рассказывал, — кивнула та. — А ещё говорил, что в Заливе Работорговцев даже хуже, чем здесь. Больше жестокости, рабов за людей не считают…       Потом она перевела взгляд на Миссандею и, видимо решив, что той тяжело будет весь разговор стоять на ногах, с намёком кивнула на тахту. Девочка явно чувствовала себя неловко, но подчинилась, сев с краю.       — Ты хотела бы покинуть эти земли? — понимающе улыбнулась королева.       — Да, но… я не для этого пришла!       Она усадила дочь рядом с собой, словно давая понять, что готова слушать.       — Миссандея рассказывала, что у неё есть два брата. И их продали сюда же, сделали безупречными! — воскликнула принцесса. — Я их выкупила и освободила, но это просто… я не понимаю, как так вообще можно!       Визерис никогда не высказывался против рабства.       Интересно, как у неё могли родиться такие разные дети?       — Джей согласен со мной, — продолжала тем временем принцесса. — Эйгон с Рейнис — тоже. А у брата я боюсь спрашивать. Не хочу узнать ответ.       Рейла тихо вздохнула, услышав сокращение от имени сына Рейгара и Лианны. Он хоть и был узаконен, но всё ещё носил на себе бастардово клеймо. Ей было неспокойно от того, сколь сильна связь между ним и её девочкой, но, наверное, это было не так уж и плохо.       Джейхейрис вырос красивым и честным мужчиной, и она не питала к нему нелюбви. Всё же он — сын Рейгара. Его продолжение. Внешне — чистый северянин, но характер — отцовский.       Они воспитывали мальчика вместе с Элией, и он даже называл ту своей матерью. Её невестка никогда не вымещала злость и презрение на этом ребёнке, хотя и имела право злиться.       Сын поступил с ней отвратительно, и этого королева отрицать не могла. Принц Оберин и другие дорнийцы из свиты и стражи всегда смотрели на мальчика враждебно.       — Ты хочешь помочь другим рабам здесь? — уточнила женщина, сама собравшись с мыслями. — Дорогая, боюсь, что мы не можем. У нас заключён союз с триархами. Они не простят попыток изменить привычный им порядок вещей.       — Что же делать? — спросила она, сжав её руку и посмотрев ей в глаза.       — Либо высидеть троих драконов, какие были у Эйгона Завоевателя и его жён-сестёр, либо ждать и надеяться, что однажды всё изменится, — честно призналась королева. — Иногда ждать — это единственное, что мы можем.       Дейнерис молча кивнула матери, подумав про себя:       «Драконы… да, это было бы хорошо».       Королева же с содроганием вспомнила Летний Замок. В тот проклятый день она потеряла семью. Рейла боялась драконов.

***

      Элия услышала шаги — громкие и твёрдые — и сразу узнала их. Когда створки дверей отворились, она оставила на невысоком прикроватном столике кубок дорнийского красного и недочитанную книгу и, с грацией кошки, перемахнула через ложе, подаваясь ближе к возлюбленному.       Верный гвардеец в этот поздний час пришёл к ней без своих привычных молочно-белых доспехов; на нём были лишь простые штаны и рубаха с расстёгнутыми верхними пуговицами. Закатанные рукава обнажали могучие руки, по которым проступали вены. На миг зрелище показалось ей столь жарким, что дыхание перехватило.       Она была девицей, когда взошла на брачное ложе с мужем, хотя к тому времени уже знала сладость поцелуев и нежность чужих прикосновений. Вторым мужчиной в её жизни стал королевский гвардеец — её спаситель; иного она, по правде сказать, не желала. Дорнийка ещё давно решила, что ни с кем иным больше не станет делить постель.       — Кто будет охранять наш «сон» этой ночью? — промурлыкала она, стрельнув глазами в сторону своего мужчины.       — Уэнт, — хмыкнул тот, явно оценив её жест: он вмиг расслабился, и, казалось, даже взгляд его стал мягче.       Элия прыснула в кулачок.       — Разумеется, — понимающе улыбнулась она.       Сир Освелл всегда закрывал глаза на нарушение клятв своим белым братом — в отличие от других, более старших членов королевской гвардии. Сир Барристан и сир Герольд не скрывали осуждения; сир Дейн же был по-своему счастлив за близкую подругу своей сестры — и она чувствовала это.       Деймон Сэнд, бастард из Дара Богов и бывший оруженосец, а по слухам — и любовник Оберина, лояльнее прочих относился к столь «порочной» любви. По совету Джона Коннингтона в гвардию недавно был принят также рыцарь из дома Колей, но о нём она пока знала мало.       Неясно было, как он воспринимает происходящее между ней и Григором, да это и не имело для неё значения. Занятно, что впервые со времён Пляски Драконов мужчина из этого дома стал гвардейцем.       — Ты прекрасна, моя любовь, — заговорил вдруг рыцарь, сделав широкий шаг к ней. — Двое детей лишь сделали тебя красивее.       — А ты стал выше с нашей первой встречи, — прыснула дорнийка. — Восемь футов иль всё же ниже? — она сама чуть подалась вперёд, хотя между ними ещё оставалось расстояние.       — Ниже, — не согласился он. — Хотя многим кажется иначе.       — Мой добрый великан, — кивнула женщина и поднялась с ложа, подойдя к мужчине почти вплотную. — А я чувствую себя такой маленькой рядом с тобой, — голос её чуть дрогнул, но не от страха, а от смеха.       — У меня уже уши вянут от той баллады, — улыбнулся он в ответ. — Люди считают, что мои главные недруги — Ланнистеры, но они заблуждаются.       Рыцарь наклонился к ней ближе и завершил свою мысль:       — Мои истинные враги — дверные косяки.       Элия рассмеялась так, что в уголках глаз выступили слёзы.       — Дверные косяки… возможно, но настоящие враги — потолки, люстры и мебель, которая не знает, с кем имеет дело.       Григор шутку явно оценил, хохотнув.       — Лошади меня тоже не очень любят… боятся.       Принцесса тихо фыркнула и подалась вперёд, положив ладони ему на грудь и ощущая жар его тела даже сквозь рубаху.       — Знаешь, когда я впервые увидела тебя, — заговорила она с едва заметной хрипотцой, — я подумала, что ты — моя смерть. Такой огромный, в чёрных доспехах… и через забрало шлема глаз не видать. Для меня ты был приговором.       Григор было отвёл глаза; она же легонько коснулась его щеки, заставив вернуть взгляд к себе. Пришлось приподняться на носках туфель — благо, он стоял чуть сгорбившись.       — Потом ты с грохотом бухнулся на колени и поклялся в верности моему сыну. А я замерла на месте, как испуганный заяц, — она улыбнулась краем губ. — Но кто же знал, что под грудной пластиной скрывается столь горячее и доброе сердце?       Ответа не последовало: лишь в глубине чёрных глаз промелькнула искра любви — та, которую она не могла не узнать. У дорниек к подобному особая чуткость.       — Ты стал прекрасным отцом моим детям. Я буду помнить это всегда. Спасибо, что… выбрал честь. Пусть цена и была велика.       — Я выбрал любовь, — ответил он после короткой паузы. — Просто ещё не знал об этом.       Элия нежно провела рукой по его груди, там, где билось сердце, и затем сказала:       — Когда дети слышат слово «отец», в их головах сразу возникает твой образ.       — Я знаю, — кивнул он и добавил: — И дорожу этим.       Ощутив внутри горячий, стремительный прилив желания, она потянула его за ткань рубахи к кровати — сегодня её черёд был делать первый шаг.       Её пальцы дрожали от нетерпения.       Он, ощутив её нежное прикосновение, без промедления поддался безмолвному призыву. Его огромное тело, такое тяжёлое и сильное, плавно, как огромная волна, опустилось на мягкое ложе, увлекая её за собой.       Григор лёг на спину, и Элия, словно лёгкое пёрышко, подхваченное ветром, тут же оказалась сверху, её тонкие бёдра мягко легли на его мощные. Их лица оказались совсем близко, и он ответил ей глубоким, медленным поцелуем, в котором смешались дыхание и нетерпение.       Женский взгляд, полный нежности и игривого вызова, встретился с его, пока она, с медленной грацией, начала расстёгивать пуговицы своей туники. Каждая пуговица, поддаваясь её пальцам, открывала всё больше её нежного тела, словно раскрывая драгоценный дар. Он тянулся к ней, оставляя поцелуи на её губах и щеке, будто не мог насытиться вкусом её кожи.       Он наблюдал, затаив дыхание, как ткань скользит вниз, обнажая её хрупкие плечи, затем изящную, почти невесомую талию и, наконец, грудь, поднимающуюся и опускающуюся в такт её учащённому дыханию. Его взгляд, полный обожания и жгучего нетерпения, был прикован к каждому её движению, а губы время от времени касались её шеи, оставляя горячие, влажные поцелуи.       Когда последний лоскут ткани соскользнул с её тела, Элия предстала перед ним обнажённой. Её кожа сияла в мягком свете подобно перламутру, а сердце билось в ритме дикой, необузданной пляски. Она наклонилась к нему, и их поцелуй стал медленным и глубоким, тягучим.       Григор, тяжело дыша, медленно поднял руки. Его огромные ладони, способные сокрушать камни, теперь касались её с благоговейной осторожностью. Он прервал поцелуй лишь на миг, чтобы вновь поймать её губы, словно не желая отпускать.       Пальцы нежно, почти боязно, обвили её талию, затем скользнули вверх, ощущая под своей поверхностью тонкие рёбра, а после легли на её влажные от возбуждения бёдра, покрывая их целиком.       Она почувствовала не просто тепло, а жар его ладоней, проникающий сквозь кожу до самых глубин, и по её телу пробежала сладкая, предвкушающая дрожь. Она наклонилась и поцеловала его снова — медленно, с нажимом, будто пытаясь запечатлеть момент.       Она начала медленно опускаться. Каждый мускул её тела был напряжён в сладкой муке ожидания. Ахнула, ощущая упругий член Григора.       Каждый дюйм его плоти скользил внутрь, наполняя её, растягивая до самого предела, и это чувство было одновременно ослепительной болью и блаженством. Их губы снова встретились — на этот раз в поцелуе, сорванном и горячем.       Глубокий стон вырвался из её горла, когда она насаживалась на него, ощутив, как плотно прижимается к ней. Григор глухо зарычал, и этот звук вибрировал у неё в груди. Его пальцы впились в её ягодицы, притягивая ещё ближе, до полного, невероятного слияния, а губы нашли её шею, осыпая её поцелуями.       Элия закрыла глаза, вдыхая его мужественный, пряный запах кожи и желания, и начала двигаться. Сначала это были медленные, чувственные покачивания бёдрами, заставляющие его член глубоко проникать внутрь, а затем слегка выходить, дразня и возбуждая. Она слышала, как его дыхание срывается, чувствуя на губах его неровные, жадные поцелуи.       Её движения становились всё более уверенными. Она то поднималась, почти освобождаясь от него, то опускалась с лёгким стоном, каждый раз заново ощущая, как его плоть наполняет её, вызывая волны сладкого тепла, разливающегося от самого центра. Она наклонялась к нему снова и снова, целуя его губы, подбородок, уголки рта.       Григор отвечал ей тяжёлым, прерывистым дыханием и нежными, но властными поглаживаниями по спине. Его взгляд, горячий и тёмный, не отрывался от её лица, ловя каждую тень нарастающего блаженства, пока он иногда тянулся к её губам, жадно целуя между толчками.       Её движения становились всё более смелыми. Каждый толчок был наполнен нежностью и скрытой силой, а её грудь, вздымающаяся в такт, манила его взгляд и губы. Григор, не в силах более сдерживаться, приподнялся, поймав один упругий сосок своими губами. Она вскрикнула от неожиданности и наслаждения, когда его горячий, влажный язык коснулся чувствительной кожи, а затем он оставил цепочку поцелуев выше, к её ключице.       Его руки скользили по её спине, сжимая упругие ягодицы, притягивая её ещё ближе, задавая новый, более глубокий ритм. Элия чувствовала, как он проникает в неё под новым углом, задевая сокровенные, потаённые струны внутри. Волны удовольствия накатывали одна за другой — горячие и влажные, а её губы снова искали его, цепляясь за поцелуй, как за якорь.       Она откинула голову, и её стоны звенели в тишине комнаты. Он отвечал ей низкими, сдавленными рыками в такт каждому мощному толчку своих бёдер, которые теперь помогали ей, направляли её. В его взгляде горел неистовый огонь — смесь обожания и всепоглощающего желания, и, притянув её за шею, он впился в её губы глубоким, почти отчаянным поцелуем.       Он чувствовал, как она вся отдаётся ему, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг него в сладком спазме, и это сводило его с ума. Элия, ощущая, как напряжение сжимает её низ горячим, тугим кольцом, ускорила темп. Её бёдра двигались в безумном, страстном ритме, а их поцелуи стали прерывистыми и жадными.       Мир сузился до точки соединения их тел, до звуков их дыхания, смешанного в единый порыв. Она чувствовала приближение пика, и её тело начало выгибаться навстречу ему — немая мольба в каждом движении, в каждом поцелуе, которым она касалась его губ.       И тогда её тело затрепетало. Дрожь, сначала едва уловимая, затем всё более сильная и неудержимая, пронеслась по ней, сокрушая всё на своём пути. Элия почувствовала, как её влагалище судорожно, волна за волной, сжимается вокруг его члена, вытягивая из него последние капли выдержки. Она прижалась к нему и поцеловала его, словно теряя опору под ногами.       Её стон перешёл в крик, когда ослепительный оргазм накрыл её с головой. Она выгнулась так, что грудь почти коснулась его лица, а пальцы впились в его каменные плечи. Её глаза распахнулись, и в них читалось немое удивление и бездонное наслаждение, пока тело сотрясалось в сладких, неконтролируемых конвульсиях, а её губы всё ещё искали его.       Григор, ощутив, как её внутренний огонь охватывает и его, последовал за ней. Низкий, хриплый рык вырвался из самой глубины груди, когда мощная волна собственного наслаждения накрыла его, сметая все преграды. Он вцепился руками в её бёдра, прижимая к себе с такой силой, что на миг стало трудно дышать, и излился глубоко внутрь неё, целуя её так, будто хотел остановить время.       Горячие толчки заполняли её, принося облегчение и всепоглощающее блаженство. Дыхание обоих было прерывистым и тяжёлым, их тела, покрытые тонкой солёной испариной, ещё долго вздрагивали в отголосках пережитой бури.       Элия медленно, безвольно опустилась на его грудь. Её голова нашла уютную ложбину у его плеча, а сердце бешено колотилось, сливаясь в унисон с мощными ударами его собственного сердца.       Она коснулась губами его кожи в тихом, нежном поцелуе. Григор, всё ещё находясь в ней, нежно провёл огромной ладонью по её мокрым от пота волосам, вдыхая её запах, смешанный с запахом их страсти, чувствуя, как она ещё мягко пульсируют вокруг его члена.       В комнате воцарилась тишина, наполненная музыкой их успокаивающегося дыхания и покоем полного единения. Он наклонился и оставил последний, долгий поцелуй на её виске.