Арс, ты же мне друг?

— Арс! Я всё придумал, — Арсению хочется застрелиться. Или повеситься. Или всё вместе.       Он, после того как согласился Антону помочь, хмуря брови от негодования, теперь был вынужден наблюдать каждодневный приход мыслей в глупую влюблённую голову Шастуна. И вот уже третий день Арсений вёл себя как последняя сука, бескомпромиссно пресекая все антоновы замыслы. Помочь-то он согласился, а вот помогать и не собирается, потому что неожиданно для себя замечает, что он, блять, ревнует Шастуна к Ире, с которой тот даже общаться толком не начал.       Страшно представить, что будет, если они вдруг начнут встречаться.       Арсений эти мысли подальше от себя гонит, ему нервотрёпки хватает и без этого. Его тараканы, ежедневно подкармливаемые многочисленными переживаниями по поводу и без, буквально пляшут в голове, иногда всё же маршируя стройными рядами, когда хоть немного удаётся разобраться в себе, но всё чаще хаотично танцуя ебучую лезгинку. Топчут так, что по ночам Арсений готов биться о стену, лишь бы перестать думать. А тут ещё Шастун со своими идеями. Не жилось ему спокойно.       И на самом деле, Арсений без малейшего понятия, с чего бы вдруг Шастуну, который всё отмахивался на расспросы про девушек и весь этот амур-тужур, вдруг решил присмотреться. Присмотреться, блять. Он так и сказал Арсению три дня назад при первом разговоре, но верилось в это как-то с трудом, очень уж неубедительная причина «решил присмотреться», если это вообще за причину можно считать.       А уж на вопрос, чем она зацепила и почему понравилась, Антон только хмурил брови и: «Арс, чё ты приебался, поможешь-нет?»       Арсений бы и рад, правда. Будь он к Шастуну равнодушен в плане романтическом, то давно бы уже сделал всё возможное, чтобы помочь организовать ему романтИк. А сейчас как-то не хочется играть благородного друга, если только Антон не доведёт его до такого, что уже станет всё равно, лишь бы отъебался побыстрее. — Ну, выкладывай. — Мы списались, и, блять, ты — гений, она реально сидит на мелодрамах. В кино скоро выходит какое-то «После. Долго и счастливо», я её пригласил в воскресенье вечером, но суть не в этом. Мне помощь твоя нужна, только, ну, давай без подъёбов и возмущений.       Последнюю фразу, как иронично получается, Арсений хочет записать себе куда-нибудь и пойти на приём к психотерапевту, так его и поприветствовав. С его губ слетает нервный смешок, и Антон это воспринимает по-своему, одними губами произнося его излюбленное: «Ну, А-арс», и Арсений неизменно сдаётся перед этим щенячьим взглядом. — Я обещаю не смеяться. — И пообещай, что не врежешь. — Давай без херни. Говори уже.       Антон воздуха в грудь побольше набирает, словно собирается вывалить на Арсения огромную речь, и тот уже готовится к очередной слишком гениальной для этого мира идее, а если не нравится, то ты-блять-не-ценитель. Хотя, это может быть и что-то дельное, но, даже признавая это, Арсений всё ещё слабо представляет, за что мог бы ему врезать. — Арс, можно я на тебе потренируюсь, как с ней лучше там всякое… — Ты меня трахать собрался? — до Арсения доходит, что это сейчас не шутка, и Антон действительно хочет… — Да н-нет, — тот вдруг начинает краснеть, стоит поднять на него удивлённый взгляд, в котором всё ещё полное непонимание. — Просто, я бы на тебе потренировался, как себя в кино вести. Там же ещё всякие сцены точно будут, ну, и я бы в этот момент… — Нет, не продолжай!       Арсению вдруг и неловко, и тревожно, и он больше не хочет знать никаких подробностей. Внутри словно на части всё разрывается. С одной-то стороны Арсению очень хочется, чтобы Антон и обнимал, и делал всякое, но не в такой, блин, ситуации. Арсений ему что, манекен? Или столб для экспериментов? И вот это понимание, что всё будет просто для того, чтобы Антон потом практиковал свои навыки на ком-то другом, кто не Арсений, бьёт по мозгам пятитонной кувалдой. — Хуй с тобой.       Арсений это на самом-то деле говорит не Антону вовсе, а тому, кто внутри противно соблазнительным голосом шепчет: «Давай, ты же хочешь». Хочет, до блядских мурашек хочет, но только, чтобы по-настоящему. Чтобы не быть использованной куклой. Тренировочным снарядом. — Ты серьёзно? — Антон удивлён так, словно Арсений ему тут отсосать предложил. — Нет, шутки шучу.       Арсений злится и в первую очередь на самого себя, потому что не способен себя контролировать, когда это Антон. Арсений бы послал любого, кто обратился к нему с такой просьбой, ещё бы и подъебнул в своей сучьей манере: «Давненько пополнил ряды голубых войск?» Арсений пусть и сам давно уже состоит в этих рядах, но он же не будет с каждым, кто просит, ролевые игры устраивать и показывать, когда лучше руку на плечо положить, а когда на колено. Но это Антон. — Какой ты, Арс, пиздец. Я тебя обожаю.       У Арсения щёки огнём горят, и сердце чаще биться начинает от таких заявлений. Он опускает голову в надежде скрыть улыбку, но это не срабатывает, и Антон бесцеремонно подходит вплотную, стискивая Арсения в руках, как плюшевого медведя, тот в таком положении утыкается в его плечо. Антон, чувствуется, расслабляется, подбородком Арсению на плечо укладывается, чуть сгибаясь в спине из-за небольшой, но всё же имеющейся, разнице в росте. Арсений не видит, и это радует (мало ли что подумает), как Антон блаженно прикрывает глаза и чувствует себя умиротворённым, словно заряжаясь.       Арсений в его руках плавится, и незаметно для Антона (ну, он очень надеется) паникует, опасаясь, как бы его не выдало быстро-быстро стучащее сердце. Он даже не знает, куда сейчас будет уместнее деть руки; так и стоит несколько секунд, всё же перемещая их Антону за спину, чуть касаясь пальцами поясницы. Арсений понятия не имеет, сколько они так стоят. Но минута проходит точно, и спустя пару секунд, он уверен, это будет уже неловко, хотя, вероятно, так кажется только ему.       Антон отлепляется от него спустя недолгое время с невероятно расслабленной улыбкой, и Арсений невольно залипает, замирая на всё ещё небольшом расстоянии. Он видит, но не хочет замечать, расширившиеся зрачки и теплоту во взгляде, потому что это лишь его выдумки, созданные поплывшим сознанием. Объятия = благодарность. А всё остальное наверняка тоже можно на что-то списать.       Но картинка такого Антона в голове всё же сохраняется, как красивый самый-красивый-на-свете кадр. — Слушай, давай создадим типа экспериментальные условия. Включим сейчас фильм, а дальше, ну, начнём. — Есть ли смысл в фильме? — Нет, но это нужно, чтобы максимально вжиться в роль.       Ну точно, у них же тут ролевуха намечается. «Они не сдержались и стали геями, пока смотрели фильм» или «Кино было скучным настолько, что два друга решили стать геями». Арсению откровенно смешно. Это ведь впрямь, как названия порно. Правда, всегда смущало словосочетание «и стали геями», но отсутствию сексуального образования, да и в целом, знаний природы ЛГБТ, удивляться глупо, поэтому Арсений лишь хихикает с собственной шутки, решив не озвучивать. Это было бы слишком. — Арс, потом этот фильм ещё раз посмотрим, если хочешь, а сейчас просто условия создать надо максимально похожие. — Да? — в ответ на это Арсений насмешливо хмыкает. — Может мне ещё юбку с чулками надеть? Или может макияж сделать? Чтобы вообще в точности.       Это больше похоже на претензию, чем на шутку, но Арсений ещё и сам не определился, что это, поэтому он надеется, что Антон сейчас просто посмеётся, и они, наконец, приступят. Чем быстрее начнут, тем быстрее закончат, и эту мудрость Арсений будет помнить всегда. Спасибо любимой маме. — Нет, я не хочу, чтобы ты терялся. Мне нужен прям ты.       Ещё одна фраза подобного характера, и Арсений растечётся на полу лужицей или станет водопадом, подобно Лепсу. Вся ситуация, в целом, весьма напрягает, хотя бы потому, что просьба Антона откровенно странная, но если это можно ещё хоть как-то объяснить, то фразы подобного характера никаких оправданий не имеют. Арсению вообще как-то не по себе, и в его голове мимолётно проскальзывает мысль о том, что прямо сейчас, в эту самую секунду между ними что-то меняется.       Подумать об этом толком, впрочем, возможности нет, потому что единственное, что сейчас имеет смысл для Арсения в его голове, — это Шастун, обхватывающий пальцами его запястье.       Антон садится сам и усаживает на диван Арсения, попутно выбирая фильм. «Хроники Нарнии» в сотый, наверное, раз кажутся неплохим вариантом. Сюжет уже изучен так, что Арсений с Антоном могут тут по ролям отыгрывать, зная все действия персонажей и реплики наизусть. — Давай, Арс, сядем сейчас и посмотрим, что и как делать.       Арсений нервничает, как во время первой сессии. Ладони неприятно потеют (к слову, у обоих), и он спешит провести пару раз ими по домашним штанам, ситуацию это лучше никак не делает, но ощущение чего-то в руках немного успокаивает. Расшатанная и без всего этого цирка, арсова нервная система просит о пощаде, но Арсений душит в себе все эти тревожные звоночки, в виде дрожащих пальцев, видимо, решая копить на нервный срыв.       Фокус внимания смещается на Антоне, когда тот садится рядом, щёлкая каналами и останавливаясь на «Хрониках Нарнии». Арсений усмехается в привычной своей манере; они этот фильм очень много раз смотрели, что, в общем-то, не успокаивает совсем. С одной стороны, так будет проще не отвлекаться на экранную картинку и заниматься всецело Шастуном, но сейчас это, блять, пытке подобно. Отвлечься бы Арсению не помешало однозначно. — Давай, вот сели мы, фильм начался. Что делать?       Фильм действительно начался, и Арсений хочет уткнуться в экран носом, лишь бы Антона, внимательно изучающего его лицо, так близко не видеть, не знать, что он рядом настолько, что хочется повернуть голову и впечататься в его приоткрытые губы своими. Но пиздец в виде Шастуна усугубляет ситуацию, вставая с дивана и выключая свет, чтобы, видимо, совсем в роль вжиться. Чтобы как в кинотеатре.       Может они тогда, как в кинотеатре, просто фильм посмотрят? — Так что, Арс? — Антон снова приземляется рядом, на этот раз даже ближе, чем до этого, и Арсений невольно сглатывает от переполняющих его эмоций.       Маленькая влюблённая школьница внутри него пищит, неловко прикрывая рот ладошками, и Арсений чувствует, как бешено колотится его сердце от одного только осознания, насколько близко сейчас Антон, и от предвкушения того, что будет дальше. — Сначала, — голос дрожит, подводит, сука. — Сначала прощупай почву. Перед началом поднимешь подлокотник, чтобы не мешал. Подождёшь чуть-чуть и можешь попробовать взять её за руку. Если всё пойдёт, как надо, то… что ты делаешь? — Арсений, словно ошпаренный, отодвигается от Антона ближе к краю дивана, когда тот бесцеремонно хватает его за руку. — Сам же сказал за руку взять.       В голове Арсения вперемешку с матами большими красными буквами, как обозначение тревоги, ебашит по возбуждённому мозгу: «Ну не меня же!». И всё же, понимая, как глупо сейчас он выглядит, приходится придвинуться обратно, кивнув с умным видом, и самому подать Антону руку. Тот бережно переплетает их пальцы, с улыбкой странной на это глядя; чтобы не смущаться ещё больше, приходится даже отвернуться. — Ты только её так резко не хватай, — бурчит тихо в стену, но Антон прекрасно его слышит. — Всё мягче, Шаст. С нежностью.       Последнее Арсений чуть ли не выплёвывает с презрением, просто потому что хочет и по-другому не может. Даже чувствуя себя последней мразью и самым плохим на всём этом свете другом, Арсению ничуть не стыдно это признавать. Да, он ревнует.       Молчание немного затягивается, и Арсений раздумывает, что сказать или сделать дальше. Адреналин, ударивший по мозгам, здраво мыслить не даёт, а их сплетённые руки не дают возможности полноценно вдохнуть, хотя, у Антона подобных проблем наверняка не возникает. Он всё ещё сидит, повернув голову, и буквально заглядывает в рот, будто Арсений — царь и бог, чьему слову внемлет вся страна. Арсению, конечно, приятно, что его мнение настолько учитывается, но и неловко от этого безумно. — И чё? — наконец раздаётся тихое сбоку. — Долго сидеть так? Ладони уже потеют. Кто вообще придумал за руки держаться? — Ну это романтично, — Арсений не сдерживает смешка, глядя на недовольного Антона, который даже после своих претензий к этому романтичному миру, продолжает цепляться за его руку, сжимая крепче. — Ладно, если всё прошло хорошо, можешь переходить к тому, чтобы обнять за талию. — Вот так типа?       Антон руки их расцепляет, а потом ещё ближе двигается, скользит ладонью сначала по лопаткам, поглаживая аккуратными движениями, а после останавливается на талии. Пальцы слегка сжимают ткань футболки, а у Арсения всё сжимается внутри. Ему волнительно, приятно, и он готов продать душу кому угодно, лишь бы Антон сейчас не заметил его покрасневшие щёки, лишь бы не выдать сейчас своего напряжения. Антон близко, так непозволительно близко, и от этого становится плохорошо — Да, так, можешь убирать руку, — Арсений честно пытается выглядеть невозмутимо, но голос подводит снова, дрогнув на последнем слове.       А Антон либо умело делает вид, что ничего не происходит, либо в самом деле так думает. Арсений всё же надеется, что тот просто не обращает внимания на его состояние, потому что какая-нибудь Ира бы ещё могла объяснить, с чего вдруг покраснели щёки и так быстро забилось сердце, а у Арсения оправданий нет. — Ладно, дальше по всем канонам она положит тебе голову на плечо, — рука Антона всё ещё на его талии, пальцы легонько поглаживают, и, наверное, правильнее будет притвориться мебелью и делать вид, что всё идёт по плану.       Только вот оно не идёт, а катится. И не по плану, а по пизде. — Ну? — Антон говорит будто бы с претензией, глядя так, словно Арсений самый тупой человек на всей планете. — Голову на плечо мне клади. — В смысле?       Нет, Арсений вовсе не в ахуе. Он в трихуе. — Ты сейчас Ира, сечёшь? Давай, клади голову.       Арсений вздыхает так, словно ему предложили съесть кусок говна или переписать четыре тома «Войны и Мира» на польском, но голову всё же кладёт, ощущая какой-то невероятный поток эмоций от переполняющего счастья внутренней девочки-подростка, на которую обратил внимание старшеклассник, до невероятных масштабов волнения.       У Арсения пылают щёки, и это уже не просто безобидный румянец, который можно было списать на духоту в помещении. А Антон, который, сука, кажется, обо всём догадался, удовлетворённо что-то проурчав, целует его в макушку. — Я нравлюсь тебе? — за секунду Арсений успевает словить чуть ли не приступ, отодвигаясь от Антона так быстро, что тот даже дёргается от неожиданности. Какого хуя это было? Он его поцеловал? Арсений, обрабатывая в голове последнее действие и глядя на Шастуна испуганными глазами, даже не сразу разбирает, что тот сказал. — Ты чего, Арс? — Чего ляпнул? — Спросил, нравлюсь или нет? — Антон говорит это с таким неподдельным спокойствием, как будто ничего не происходит. Как будто они тут светские беседы, блять, ведут.       Арсений с дивана вскакивает резко, сердце колотится бешено, как при тахикардии. Антон непонимающе и обеспокоенно встаёт следом, делая шаг навстречу, но Арсений пятится к двери, шаря рукой по стене, как слепой котёнок, в надежде наткнуться на выключатель. Свет бьёт по глазам, а Арсений себя по щекам, дабы хоть немного прийти в себя и понять, что вообще произошло.       В голове мысли в кучу не собираются, Арсению кажется, что он сейчас даже два плюс два не сложит. Как? Как он мог догадаться? Да Арсений же даже не палился никак. Неужели Антон настолько проницателен, что уловил какую-то разницу в их общении и, сопоставив факты, пришёл к такому вот выводу. А что говорить? Блять, Антон, ну, хуй? — Арс, да что с тобой? Мы закончим или нет? — Погоди-ка, — у Арсения в голове обезьянка с тарелками сменяется прокручивающимися шестерёнками. Так Антон просто воспроизводил действия, которые хочет воспроизвести завтра? — Так ты это всё как бы не мне? В смысле не со мной?       Очень хочется себя чем-нибудь заткнуть, потому что мало того, что Арсений буквально минуту назад тут устроил шоу со спецэффектами, чуть ли не навернувшись с дивана от происходящего пиздеца, так ещё и двух слов связать не может сейчас. Подсознание подкидывает мысль о том, что, даже если Антон ни о чём не догадывался до этого, то вот сейчас, в эту самую секунду, он всё поймёт. Реакция Арсения на все его действия однозначная, вряд ли её можно трактовать по-другому. — Арс? — до Антона похоже доходит, что к чему, по крайней мере Арсению кажется именно так, потому что тон, с которым было произнесено это «Арс», слишком уж волнующий. — Ты боишься меня? — Шаст, — и вот сейчас Арсений действительно боится. Он и пискнуть не успевает, как Антон делает ещё два широких шага и оказывается в опасной близости. — Попался, — длинные пальцы плотно смыкаются на запястье Арсения, пока тот вертит головой; сбежать не получится — Шастун прямо перед ним, крепко удерживающий на месте. — Арс, что происходит? — Арсений в глаза напротив не смотрит, опускает голову, тупо уставившись в пол, оставляя этот вопрос без ответа. — Тебе противно или что? Я не понимаю, — проговаривает тихо и недовольно, облизывая губы, и пальцами плечи Арсения сжимает до ноющей боли. Тот стискивает зубы, решая вообще молчать.       Антон бесится отчего-то, выдыхает, расслабляя немного хватку и давая Арсению надежду на то, что тот смирился с тем, что послан на тридцать три хуя и никакого ответа не услышит. Но тридцать четвёртый хуй там плавал, и Арсений в этом убеждается, когда Шастун толкает его тело к стене, вместо того, чтобы отпустить и дать уйти. Моментальная боль в области лопаток заставляет напряжённо выдохнуть.       По обе стороны головы оказываются чужие руки, лицо Антона в нескольких сантиметрах. Это слишком близко, и Арсений не знает, куда себя деть. — Ответишь или нет? Тебе противно то, что я делаю?       Антон проговаривает полушёпотом с явным раздражением, наклоняется ещё ближе, оказываясь у самых губ, облизывается снова и смотрит неотрывно глаза в глаза. Арсению становится плохо, он не выдерживает подобной близости, только не с Антоном, но тот усугубляет ситуацию, фиксируя лицо Арсения точно перед собой, придерживая тёплыми пальцами правой руки за подбородок, смотрит так, что голова кругом идёт. Он сглатывает тяжело, глядя на расширенные антоновы зрачки, что практически перекрывают радужку, хотя у самого наверняка не лучше.       Не смотреть не смотреть не смотреть       Арсений повторяет в голове словно мантру, но оторваться больше не может, ему хочется врезать себе посильнее, потому что он, блять, до сих пор молчит, и Антон наверняка воспринимает это, как согласие с его словами. — Шаст, — нужно сказать хоть что-нибудь, лишь бы Антон не думал, что он Арсению неприятен. — Всё не так, мне приятно. Ну, в смысле, я не против, — Арсений чувствует себя имбицилом, не способным нормально сформулировать свои мысли. Волнение и страх того, что сейчас Шастун надумает себе чёрт знает чего, заставляет Арсения безбожно тупить, пытаясь хоть как-то оправдать своё поведение. — Не неси херни, мне не противно то, что ты делаешь, даже, господи боже… даже наоборот. — Ты уверен? — Антон сомневается, и это видно. Он всё ещё напряжён, и Арсений чувствует себя куском говна, потому что заставил так думать. — Ну, это прям точно? — Да блять, Шаст, точнее некуда. Ну что мне сделать? Ну хочешь поцелую, чтобы понял, что мне не противно, — Арсений говорит, конечно, не всерьёз. Он выпаливает это на эмоциях, просто не зная, что сказать, чтобы ему поверили.       Антон становится вдруг задумчивым, опуская руки и делая жизнь Арсения значительно легче. Только вот его нечитаемый взгляд заставляет снова напрячься, хотя Арсений уверен в том, что его перевозбуждённый всеми этими событиями мозг, может сейчас любую ебанутую идею подкинуть на счёт того, как это растолковать. — Хочу, — выражение «словом можно убить» описывает состояние Арсения весьма точно; его словно под дых бьют.       Антон сам не понимает, что он несёт и зачем, но так хочется проверить наконец то, о чём он думает уже так долго. Это, сказанное тихо и с придыханием: «Хочу», — смущает его самого, но бедного Арсения, кажется, добивает окончательно, и тот устремляет на Антона ошалелые пешки. — Дурак, что ли?       Антона кроет, прям конкретно и без права передумать. Вид Арсения, его расширившиеся глаза и удивление во взгляде, его пересохшие губы, которые теперь он облизывает от напряжения с десяток раз в минуту — у Антона не было шансов. Появившаяся вдруг ухмылка, как призыв к действию, и тут уже без промедлений Антон, хватая Арсения за руку, резким рывком прижимает его к себе. — Ну же, Арс. Или всё-таки противно?       Вот же сука зеленоглазая. Он думает Арсения так просто взять на слабо? — Доказать тебя, блять? — тот рвано выдыхает Антону в шею, поднимая голову и встречаясь с полным азарта взглядом, который не даёт и шанса остановить всё это, пока ещё не поздно. Пока ещё они не перешли запретную черту, грань бест фрэндз. — Договор, Антош.       Арсений ведь тоже та ещё сука, и Антон убеждается в этом раз за разом. Антоша, блять. Знает же, как раздражает такое и всё равно зачем-то дразнит. Прямо-таки нарывается, смотрит так, что Антон еле держит себя в руках, повторяя про себя, что это всё неправильно, и нужно остановиться, но… — Тянуться к тебе не буду, наклоняйся сам.       Антон шлёт всё нахуй, да под фанфары, наклоняясь и целуя горячо и напористо, Арсений в отместку за происходящее ранее кусает его за нижнюю губу, прижимается ближе, и Антон, не сдержавшись, запускает пальцы в короткие пряди волос, сжимая в кулак. Арсений обещает себе ввалить Антону за то, что тот испортил его причёску, но это будет потом. А сейчас он хватается обеими руками за шастовы плечи и с силой разворачивает его так, что теперь тот пятится назад и через пару секунд оказывается впечатанным в стену.       Антон гулко мычит в поцелуй от удара, цепляясь свободной рукой за измятую футболку. У Арсения кружится голова от влажных движений антоновых губ, и ему хочется Шастуна трахнуть в эту же самую секунду. Он прижимается губами сильнее, пуская в ход язык, целуя Антона с каким-то невъебическим напором, отчего мурашками покрываются оба. — Блять, — Арсений отстраняется, тяжело дыша, когда чужая ладонь накрывает его ширинку. — Хватит, Шаст. — Давай, скажи, что не хочешь, — Антон руку не убирает, водит ладонью по ткани, и Арсений еле сдерживает стон. — Со стояком-то скажи. — Сам не лучше. Отъебись, — сука, ну какая же сука. Антон, ухмыляющегося Арсения, неожиданно уверенного до жопы, хватает за руку и, отходя от злосчастной стены, толкает на диван, сам подходит медленно, словно хищником собирается наброситься на беззащитную зверюшку, которая отползает в самый угол. — Что задумал?       У Арсения взгляд расфокусированный, шальной, и он всего на секунду ослабляет бдительность, явно не ожидая увидеть Антона так близко; становится неловко и жарко. Арсению хочется выть волком, просто оттого, как на него смотрят. Он готов поклясться, что в жизни так никогда никого не хотел, как Шастуна. Блядского Шастуна, который пользуется этой небольшой заминкой, седлая его бёдра и располагаясь на них, как, блять, на кресле, лишая Арсения возможности двигаться. — П-погоди-ка, мы так не договаривались, — Арсений проговаривает тихо и хрипло, облизываясь, чем добивает всё к чертям. Антон наклоняется к самым губам, заставляя Арсения схватиться за его плечи в попытке притормозить и вжаться в одиноко лежащую в углу подушку. — Согласен, мы так не договаривались, — Антон притормаживает, разглядывая Арсения несколько долгих секунд и, не сдержавшись, присасывается к его шее. — Ты… что-ох…       Оставлять шею Арсения без внимания было бы преступлением, а Антон — гражданин добропорядочный. Шумный вдох со стороны лишь раззадоривает, и попытка (сотая, наверное, по счёту) держать себя в руках, благополучно отправляется в дальние дали, пока Антон вылизывает арсову шею, замечая, как часто тот сглатывает, накопившуюся от возбуждения, слюну. Шея — место чувствительное, Антон это знает прекрасно, и почему бы немного не позабавиться.       Арсений под ним начинает ёрзать из стороны в сторону, тихо постанывая. Вертит головой, дабы уткнуться в диван, заглушая любые звуки, и Антона это неожиданно злит. Ему хочется видеть лицо Арсения, его глаза, улавливать каждую реакцию. Он, блять, жадный на его эмоции, а тот, будто издеваясь, пытается быть тише. — Не сдерживайся, пожалуйста, — Антон не просит — умоляет, и Арсений кусает губы, не в состоянии что-то сказать.       Антону сносит крышу окончательно, когда он задирает арсову футболку резким движением руки. — Ёбаное совершенство, — бормочет словно в бреду, залипая на множество родинок и вздымающуюся грудь. Наклоняясь снова, буквально присасывается к левому соску, и Арсений задыхается собственным стоном. — Пожа-ах… пожалуйста, ос-становись.       Антон и представить себе не мог, что Арсений настолько чувствительный. Тот мечется из стороны в сторону, кусая губы, и Антону кажется, что он сейчас скончается на месте от сладкого скулежа Арсения в попытках быть тише. — Неприятно?       В ответ тот выстанывает что-то нечленораздельное, и у Антона от всего этого кружится голова; слушать арсовы стоны, оказалось в списке его фетишей, но этого мало. В голову приходит мысль и назойливо терзает, Антон не может это игнорировать. Если Арсений такой чувствительный к простым ласкам, то что с ним будет, если Антон позволит себе больше: он ёрзает на бёдрах, потираясь о пах, — и реакция не заставляет себя долго ждать. Арсений дёргается, начиная вдруг мелко дрожать. — С-сука-ах, Анто-он… я… хва-ах-тит.       Великий Господи, как же охуенно звучит это имя, когда произносит его именно Арсений и именно так. От антоновых движений бёдрами по кругу Арсения выгибает дугой до хруста в пояснице, но окончательно добивает чёртов язык, скользящий по соскам, шее. Антону нужно больше, он хочет слышать больше. — Оста-ах-новись, блять. — Почему? — Остановись или я кончу.       Антон сам протяжно скулит, вновь присасываясь к соскам, от такого Арсения: взъерошенного, с покусанными припухшими губами, с несколькими засосами на шее и раскрасневшимися сосками — хочется (и можется) кончить. От одной только картинки.       Антона кроет настолько, что, глядя на это всё, ему хочется всего и сразу. Он клятвенно обещает себе остановиться, потому что это уже перешло все возможные и невозможные границы, только перед этим, как ни старается, не может отказать себе в удовольствии вызвать у Арсения новый поток эмоций. Оставляя в покое соски и шею, наклоняется к самому уху и играется с мочкой кончиком языка, пока Арсений, кажется, совсем теряется в пространстве, сжимая антоновы плечи до приятной боли; Антон, блять, слаб. — Хочу тебе отсосать. — Только… — Антон играется, подаваясь бёдрами вперёд, сильнее надавливая пахом на член Арсения сквозь ткань штанов, того чуть ли не подбрасывает. — Только-ох… сука, только п-попробуй блять.       Антон и правда не понимает, что им в этот момент движет. В его планы совсем не входило засосать Арсения посреди комнаты, а потом повалить на диван и заняться лёгким петтингом, но желание сильнее него. Причём очень внезапное желание.       Стук в дверь решает всё в их пользу, пока это не переросло в катастрофу. Арсений открывает глаза, загнанно дыша Антону в шею, пока тот оставляет на его щеке невесомые поцелуи. — Это Серёга, наверное, — сообщает Арсений в будничном тоне, как будто не его сейчас на диване разложили. — Он за пледом пришёл. — За каким? — На котором мы сейчас лежим, блять.       Спросить больше Антон ничего не успевает, впрочем, как и слезть с Арсения, потому что Матвиенко, видимо, потеряв терпение и надежду на то, что ему откроют, решил открыть дверь самостоятельно. Кажется, в этот момент Арсений пожалел, что когда-то дал ему дубликат ключей от квартиры на случай чрезвычайных ситуаций. — А почему именно на диване? Сука, мне был так дорог этот плед. Да я его теперь сожгу. Ты, петух, новый мне покупать будешь!       Арсений панически распахивает глаза, завидев Серёжу в дверном проёме гостиной, смотрящего на весь этот пиздец с таким пониманием и самой мерзкой улыбкой из своего арсенала, что становится даже стыдно. Арсений тщетно пытается привести себя в порядок, словно это им чем-то поможет, пока Антон отодвигается от него в другой угол с такой паникой в глазах, как будто это не он тут Арсения практически трахал пару минут назад. — Хули вы смотрите, идите мне за пледом. Под этим я больше спать не буду, себе его заберёшь, — указывает он на Арсения, старательно пытаясь подавить в себе смех и сделать вид, что ничего такого и не произошло. — Чё расселись то? Пошлите хоть чая попьём.       Арсений подскакивает первым, пулей вылетая из гостиной под пристальный Серёжин взгляд. Ему бы лучше валерьяночки. — А ты? — Серёжа на кухню не идёт, дожидается Антона, который бы сейчас не отказался от ружья.       Легонько щипая себя в плечо, Антон надеется, что это лишь сон, подкинутый больным воображением. Но он всё ещё со стояком, в дверном проёме всё ещё Серёжа, а перед глазами всё ещё возбуждённый Арсений. И Антон, как ни пытается, всё ещё почему-то ни о чём не жалеет.