Одной июньской ночью

             

***

                    Верно говорят, что перед смертью не надышишься, вот и Джин, как бы быстро не "заглатывал", с какой скоростью бы не читал, а книг ему было все мало. И даже сейчас, когда он стоит с чемоданом у порога дома, последний раз оглядывается на окно своей комнаты, он понимает, что прочел недостаточно много, что еще можно было чуточку поднажать и успеть больше. Но разве ж сейчас это важно? Он целых три недели не увидит своих полок, мягкой уютной кровати и социальных сетей.       Как бы смешно это не звучало, Чеён запретила ему брать с собой даже самую тонкую книжонку. Все, что у него с собой было - скетчбук с его каракулями, который он в тайне от матери взял с собой, припрятав его в малозаметном кармане.       Квартира пропиталась недельным унынием, но несмотря на это, она казалась сумрачным оплотом спокойствия и умиротворения, отчужденности от целого мира, где можно быть самим собой, сокрытым от чужих взглядов и мнений. И тут-то Кима будто осенило. Он едет не на необитаемый остров. Его буквально впихнут в банку, полную людьми, где он будет вынужден если не общаться, то сталкиваться с ними ежедневно. Это заставило его испуганно оглянуться на машину. Вот он, его катафалк. Войдя в двери маминого "хендая" Сокджин уже не сможет вернуться, он пройдет ту точку невозврата, которую даже Вселенная изменить не в состоянии.       Тоска защемила его сердце. Мысленно он прощался с безмятежным мирком, смотревшим на него робко из-за занавесок, колыхавшихся у приоткрытого окна. Сокджин сел в машину, захлопнул дверь и откинулся на сидение, запрокинув голову и закрыв глаза. В горле сразу встал тошнотворный ком из-за типичного для автомобилей запаха. Именно этот фактор заставлял его пренебрегать автобусами. Как только он садился в машину, голова шла кругом, мутило и тошнило на протяжении почти всей поездки. Если его когда-нибудь решат украсть, самое обезоруживающее, что они могут сделать - запихнуть его в транспорт.       - Выше нос! - ласково промурлыкала мама, оборачиваясь к нему. - Это начало тех приключений, которых ты так желал. Даже лучше, ведь они реальны!       Джин молча отвернулся, уставившись в окно. Словно услышав его мысли забарабанил мелкий противный дождик. Его мерное постукивание успокоило немного, помогло отвлечься от неприятного комка в горле, собственных безрадостных мыслей и раствориться в черном небытие. Мама приоткрыла свое окно, внутрь забежал встречный ветер и мягко, по-дружески, потрепал Кима по голове, унося с собой и его раздумья.       Он проснулся уже у вокзала, почувствовав как останавливается машина. Чеён только-только припарковалась и все еще смотрела в зеркало заднего вида.       - О, проснулся? - улыбнулась она. - Я уже боялась, что придется тебя будить, а ты так сладко спал.       Сокджин ничего на это не ответил. После сна в таком неудобном положении он плохо соображал и не сразу понял, что именно происходит. Лишь когда женский, невнятный и кажущийся далеким, голос объявил о прибытии его поезда, Джин проснулся окончательно, даже немного резко выпрямившись, что хрустнул позвоночник. Юноша схватился за спину, слегка зажмурившись, как к своему ужасу обнаружил маму, с улыбкой смотрящую на него из-за открытой двери пассажирского сидения.       - Так рвешься, что даже костей не жалеешь? Похвально!       Ему оставалось только вздохнуть и кое-как выбраться из авто. Воздух наполнился влагой и прохладой. Джин во все легкие вдохнул этот приятный запах мокрого асфальта и поежился, скрещивая руки на груди. Он безрадостно обернулся к железным путям. На горизонте собирались темно-серые тучи, будто дым, и плотные, словно мазки акрилом на холсте. Даже это было лучше в сотни раз, чем ясный день в лагере.       Сокджин отошел к багажнику, достал оттуда свой рюкзак и сумку. Он был благодарен, что Чеён вдруг замолчала, погрузившись в свои мысли. Она шла рядом, смотря куда-то поверх вагонов. Именно поэтому Джин стал внимательно ее рассматривать. На лице красовался легкий, но заметный макияж, будто женщина не сына поехала провожать, а решила посетить какое-то светское мероприятие. Ее волосы уложенные вьющимися локонами, струились по лопаткам, приподнимаясь в такт шагу. Она выглядела молодо для своих тридцати семи и запросто могла бы посоревноваться с его одноклассницами в красоте. Вся женственность у него была от нее: гладкая кожа, маленькая растительность на лице, разрез глаз, пухлые губы и нежные черты в целом. Многие хвалили фигуру Кима, обязательно говоря о его талии и бедрах, а уж как всяким тетушкам нравились его плечи представить нетрудно.       - Вот Ёнбок весь в папку! - сказала как-то тетя Данби, приходящаяся ему двоюродной бабушкой. - Жилистый, плотный, грубовато сложенный.. Особенно этот нос его большой, орлиный! А Сокджин наш ну прямо лебедь, весь такой аккуратненький, ну куколка! - после этого Данби обычно тискала Джина, прижимая мертвой хваткой к себе, и чуть ли не ставила синяки своими губами на его щеках. Помимо этого, рядом всегда была Чеён, следившая, чтобы он не вздумал вырываться.       Он не знал, как к этому относиться. С одной стороны, ему льстило, что его выделяют от отца и брата, но в то же время его сковывала эта "женственность". Она сразу делала Сокджина в собственных глазах слабее, что уже говорить о других. В тайне от всех, он проклинал свою внешность, считал себя каким-то не таким, особенно после того, как резко осознал, что ему безразличны девушки. В его возрасте нужно учиться строить отношения, влюбляться, ошибаться и начинать с начала. Когда юноша впервые задумался об этом, была середина зимы, однако он не придал значения своему равнодушию к женскому вниманию, решив, что просто не нашел ту самую, ради которой свернет горы. Однако, чем больше времени проходило, тем сильнее становились его сомнения на собственный счет. Так, в нем зародился еще один повод для ненависти к себе.       Они стояли на перроне. Ким оглянулся, словно не помнил, как сюда пришел. Окружающие галдели, болтали по телефону, курили, кто табак, кто электронки. Группа подростков (примерно сверстников Джина), стоявшая в паре метров от них, была особенно громкой. Человек семь сформировали полукруг, двое из которых были парнями. Один был одет преимущественно во все черное и довольно массивное: большие черно-белые кроссовки, черные джинсы (на ляжках небрежные дырки), черная объемная футболка с серебряной цепью на груди (между прочим довольно подтянутой). Волосы его были спокойного черного оттенка, но присмотревшись, Джин увидел, что кое-где кончики отдают синевой. На голове сверстника очень гармонично устроилась такая же черная кепка. Парень поднял правую руку, и Ким разглядел на ней татуировки, очевидно, не до конца законченные. А вот второй наоборот, был одет в светлые пастельные тона: спокойно белая, безо всяких картинок, футболка, с рукавами до локтей и широким воротом и кремового оттенка прямые брюки. Мелкие кудряшки поблескивали на свету каштаново-русым.       Компанию вновь встряхнула волна смеха и парень, одетый во все черное вдруг хлопнул друга прямо по ягодице и сжал ее, да так, что второй подскочил, забавно раскрыв рот.       - Чонгук! - донесся до него разгневанный, как оказалось не всерьез (улыбка почти моментально появилась на лице незнакомца), голос второго парня.       - Прости, Тэхен-щи, твой зад такой сладкий, я не могу сдержаться. - улыбнулся Гук, на что получил тычок в бок. Девчонки захихикали, так же в шутку упрекая брюнета. Чонгук достал электронку и затянулся, выдыхая пар прямо в губы Тэхена с довольной улыбкой.       Сокджин презрительно отвернулся и поднялся в вагон.              

***

                    Ехать до бабушки нужно было восемь часов. Мама особо не стала париться и взяла ему сидячее место. Да и Ким не сильно возражал, потому что спать в поездах все равно было дискомфортно. Зато здесь не тошнило от каждого поворота, голова не шла кругом от смены скорости и просто не было так ужасно, как в машине. Вагон пропитался запахом пыли, хоть и был визуально чист. Не хватало только хорошей книги с шершавыми страницами и интересной историей, чтобы коротать время. Однако все, что осталось Джину - слушать музыку на телефоне и дремать, погружаясь в беспокойный сон, который не принесет ему ни расслабленности, ни чувства отдыха. Скорее даже наоборот только разозлит сильнее.       Заткнув уши наушниками, чтобы не слышать храпящих вокруг, Сокджин закрыл глаза. Он снова был один, а снаружи сгущались тучи. Вдогонку несущемуся поезду раздался далекий раскат грома, за которым последовала песня Билли Айлиш "No Time To Die".              

***

                    Он проснулся, резко вырванный из уже позабытого напрочь сна. Только призрачное ощущение чего-то происходящего во тьме витало где-то в воздухе. Сокджин дернулся, испуганно смотря на незнакомое лицо. Проводник растерянно улыбнулся, выставив перед собой ладони.       - Тише, тише. - полушепотом проговорил молодой на вид человек, спросонья не воспринимавшийся как представитель гуманоидной расы. - Ваша станция будет через полчаса. Не пропустите.       Он еще предложил чай, кофе и закуски, но Джин любезно отказался, протирая веки и лицо. Юноша зажмурился, а затем снова открыл глаза, осмотрелся. Он чувствовал, каким осунувшимся и высушенным выглядит. За окном растеклась во всю глубокая ночь. Джин посмотрел время в телефоне. Экран плюнул в него ярчайшим белым светом, обжегшим глазные яблоки. Он инстинктивно заблокировал мобильник, снова жмурясь. Кое-как со второй попытки и слезящимися глазами юноша разглядел время.       

1:36

             Ким вздохнул. Собирать ему было нечего. Наушники покоились на его груди, свисая двумя белыми ручейками, телефон теперь лежал спокойно себе в кармане, а сумка с рюкзаком - на полке, как и багаж других людей. Только сейчас Сокджин обратил внимание на то, как сильно изменился вагон с наступлением темноты. Приглушенный свет мало чем помогал, разве что углы кожаных сидений освещал. Особенно черные тени залегли в углах, возвышаясь над всеми, словно черные горбатые великаны. На миг Джину даже померещился силуэт, однако всмотревшись, пугающее наваждение пропало. Ему вообще часто мерещилось в слабом освещении всякое, вплоть до целых фигур. Синеватые тени гуляли по пассажирам, их спящим лицам, заглядывали в носы и рты, а стоило из какого-нибудь не зашторенного окна упасть лучику от фонаря, как они разбегались в разные стороны и снова собирались. Поезд покачивало из стороны в сторону, мерно постукивали его колеса по рельсам, рискуя снова погрузить в сон.       Юноша встряхнул головой. Неожиданно в глаза на миг ударил едкий желтоватый свет. Не успел Сокджин осознать, что произошло, как все вернулось на свои места. Вагон мирно покачивался в темноте, мимо проносились темные пятна и посапывали люди на сидениях. Ким поднялся, аккуратно протиснулся между спинкой другого сидения и спящей рядом женщины, чья голова пугающе повисла, упираясь подбородком в грудь. Она лишь на секунду открыла глаза, направила на него свой сонный, не видящий за пеленой грез взор и снова опустила голову.       Он снял свою поклажу, поставил ее на пол, затем накинул кофту на плечи и посеменил к тамбуру, рассекая теплый влажноватый воздух. Его покачивало из стороны в сторону. В тамбуре никого, кроме него не было. Джин прижался боком к стене, поставив сумку с рюкзаком за свою спину. И опять ничего не изменилось. Сколько бы шагов он не сделал, сколько метров бы не прошел, вдохов и выдохов не сделал, все оставалось таким, как есть. Эти знание и понимание угнетали его, но в то же время до ужасного восторгали. Мир жил своей жизнью. Он не был частью кого-то, но вот эти кто-то неизменно оставались частью мира. Человек не живет вне природы, но природа живет вне человека, как независимая система, механизм, дополняющий сам себя. Только в этой среде до сих пор не требуется вмешательство человека. Даже наоборот, если бы не человечество со своей безответственностью, жадностью и эгоцентризмом, у нее было бы куда меньше проблем.       Поезд стал сбрасывать скорость. До Джина донесся первый гудок. За ним последовал второй. Через пару минут раздался третий. Через минуты он уже стоял на перроне в объятиях маленькой старушки.       - Сладкий мой, как ты вырос, исхудал, ой.. - вздохнула она, беря внука за щеки. - А это что? Тебя хоть мать кормит? Время лето, а ты как скелет! И кожа белая..       - Да все нормально, ба. Как ты вообще это разглядела в такой-то темноте?       Вокруг не было ни души, кроме растворяющихся во тьме Тэхена и Чонгука, вышедших из соседнего вагона. Их взгляды пересеклись на миг, но Джин почти сразу отвернулся, пытаясь не вспоминать увиденное на вокзале. Перрон растянулся пустой безвольной черной полосой, только слабо, полушепотом, переговаривались деревья, шелестя своими черными листьями. Сокджин взял сумку, закинул поудобнее на плечо рюкзак, бабушка подхватила его под руку, и вдвоем они ступили в кромешную темноту, болтая о том, да о сем по пути.              

***

                    Горячая чашка с черным чаем обжигала ладони. Аромат пряностей, выпечки и ванилина наполняли комнату. На столе, окутанные паром стояли свежие пирожки с вареньем внутри. Бабушка сидела напротив него и рассказывала о том, как же все-таки она познакомилась со своим первым мужем. Сокджин смотрел на иногда мерцающий светильник над газовой плитой. Кухонька была небольшая, старенькая: здесь в один ряд умещались одна тумба, газовая плита и холодильник. В центральной стене расположилось небольшое окно, подоконник которого был заставлен различной посудой: противнями, кастрюлями, сковородками и многим другим. Впрочем, единственная тумба тоже местом похвастать не могла. Тут были и специи, и столовые приборы, графин с водой, чайные пакетики, таблетки и прочее. У противоположной стены стоял небольшой стол, способный уместить четырех человек. Вот Джин и его бабуля и устроились по разные стороны друг от друга, чтобы легче было смотреть друг на друга при разговоре.       Ким уплетал булочки, запивая их чаем. Только сейчас он понял, как же оголодал за эти восемь часов. Бабушка говорила неспеша. Иногда она посмеивалась, да это было видно только по губам, вокруг которых сразу складывались морщины. Взгляд ее оставался подернутым пеленой воспоминаний, рассредоточенным, глубоким. Хоть она и сидела сейчас здесь с внуком, мыслями она была в далеком прошлом, когда тело ее было молодо, а душа неопытна. Бабуля почти не двигалась, застыв, словно изваяние, само по себе представлявшее из себя память. Сокджин знал эту историю, но не из первых уст и не в таком объеме, а потому слушал внимательно, пожалуй, внимательнее, чем всех педагогов своей школы.       - Ну, а потом он запил сильнее, я собрала свои вещи, детей, и мы уехали. - закончила она со вздохом.       - И что с ним стало? - спросил Ким, машинально поднимая пустую кружку к губам.       - Спился, ясно дело. Умер от белой горячки.       Не самая завидная смерть. Сокджин хохотнул. А ведь это был его родной дед, выбравший вместо своей семьи бутылку соджу, а еще любимей у него были самогон и русская водка. Об этом Ким узнал уже от своей тети, которая хоть и не являлась дочерью биологического его деда, но все равно знала эту историю.       Бабушка вышла замуж во второй раз. И вот второй брак оказался в сотни раз лучше, чем предыдущий. Дедушка (не биологический) оберегал свою семью и по-настоящему мог зваться главой семьи. Он был мудр, опытен, милосерден и справедлив, что сразу нравилось многим людям и принесло ему уважение окружающих. Однако дедушки уже несколько лет как не было. Он умер из-за кровоизлияния в голову два года тому назад. Это событие стало потрясением для всей их маленькой семьи.       Они болтали обо всем: о методах воспитания, о книгах, о семье и многом, многом другом, как и каждое лето. И нет, ему не надоедало. Как бы долго они не обсуждали эти темы, сколько раз бы не дискутировали, им всегда было, что сказать друг другу.       Так они не заметили, как за окном начало светать. Сизый свет, словно дымок просачивался через стекло, бросал первые, робкие утренние тени на пол, стали просыпаться птицы, заревели первые моторы.       - Кажется, пора закругляться. - со вздохом сказал Ким, неохотно поднимаясь со стула.       - Пора, пора. - повторила за ним пожилая женщина.       И они с бабушкой неспеша потянулись по кроватям.